addicted to the quiet type

На следующее утро Нил просыпается очень больным, но Жан дал ему конкретные инструкции, как позаботиться о себе после сессии. Поэтому Нил нежно втирает алоэ в красные пятна на заднице и бедрах. Каждый раз, когда он двигается, боль отдается приятным воспоминанием о прошлой ночи. К счастью, сейчас выходные. Он должен провести незаметно большую часть дня, лежа на животе на диване, смотря телевизор и притворяясь, что у него нет домашней работы к следующей неделе — так бы и было, если бы его сосед не был любопытным мудаком с камнями вместо мозгов. Как только Кевин возвращается с утренней пробежки, он склоняет голову набок, как чертов золотистый ретривер, и смотрит на Нила на диване. — Ну разве ты не загляденье, — говорит он, ставя заваривать кофе. Нил только слегка хмыкает в ответ, его лицо все еще прижато к мягкой подушке, когда он лениво смотрит на Кевина. Очевидно, что Кевин уже сделал свои собственные выводы о том, что делает Нил. Но он замирает. Он не спеша выбирает кружку для кофе, пока тот варится, а затем добавляет немного сливок, прежде чем сесть на подлокотник рядом с ногами Нила, отодвигая ноги Нила в сторону, чтобы освободить место для себя на диване. Как только он комфортно устраивается, он делает большой глоток из своей кружки, прежде чем заговорить. — Ну, что произошло? — спрашивает Кевин, явно готовясь к ответу Нила. Нил хочет сказать Кевину, чтобы тот перестал обращаться с ним так, будто он не способен позаботиться о себе, но на этот раз он держит рот на замке. Он дергает за пояс своих спортивных штанов, открывая изгиб задницы, покрытой темно-фиолетовыми и красными пятнами синяков от руки Жана. Не то чтобы у него были какие-то основания подозревать, что это был Жан, — несмотря на все, что Нил сказал Кевину (что ничего не значит), он мог бы устроить сессию с Эндрю, что в основном, примерно наполовину равнозначно оказаться у Эндрю под ошейником — ну, в сознании Кевина. Может быть, Кевин просто пытается выяснить, сколько денег он должен Тее. — Боишься проиграть пари? — нахально говорит Нил. Кевин только толкает его, и Нил дергается, чтобы удержаться на диване. Он едва успевает взять себя в руки, прежде чем отодвинуться на безопасное расстояние от Кевина, натягивая штаны обратно. — Не будь мудаком, — говорит Кевин. — Я знаю, что это был не Миньярд. — Тогда зачем спрашивать, мистер Всезнайка? — Просто скажи мне, кто это был, — вздыхает Кевин. — Жан. Имя, наполненное новыми воспоминаниями о прошлой ночи, неуклюже вертится на языке Нила. Имя должно сказать Кевину все, что ему нужно знать, за исключением того, что Нил, вероятно, лгал ему слишком много раз, так как его автоматическая реакция — обвинить Нила во лжи. Он качает головой, глядя на Нила. — Невозможно. Жан никогда бы не сделал этого без… — Я серьезно, — говорит Нил. На этот раз Кевин протягивает руку и сам стягивает с Нила спортивные штаны, внимательно осматривая синяки. Он прижимает большой палец к одному из них, пока тот не белеет, а затем ждет, когда вернется красный цвет. — Это гребаный отпечаток руки, — недоверчиво говорит Кевин, разглядывая синяк на бедре Нила. — Он отшлепал тебя. Жан отшлепал тебя, — он делает паузу. — Джереми был там? Довольно оскорбительно намекать, что Нил устроит сессию с Жаном за спиной Джереми. Тем более что, прежде всего, он дружит с ними обоими. С другой стороны, после сессии с Роландом Кевин был бы вправе понизить свою оценку о рассудительности и сдержанности Нила. — Да, — говорит Нил. — Я не настолько тупой. Кевин бросает на него взгляд, который ясно говорит: "О, но ты ведь и правда тупой”, и почти сразу же приятный кайф от прошлой ночи исчезает. Это похоже на щелчок выключателя в его мозгу, и боль обостряется так, что у Нила сжимается грудь, когда он пытается найти способ объяснить, что прошлая ночь была хорошей. Он знал, что ни Жан, ни Джереми не хотели оставлять его в качестве саба, и это было окей. Он не хотел — не хочет — быть их сабом. Но теперь все это кажется таким дешевым и пошлым. Все, что он делал правильно, все, что он чувствовал внутри и ощущал своей кожей, исчезает, когда Кевин смотрит на него с жалостью в глазах. Как будто он беспокоится, что Нил уже хочет еще. От этого у Нила сводит живот, потому что Кевин прав. Когда Жан спросил его, чего он на самом деле хочет, Нил подумал, что подчинение такому опытному Дому, как Жан, заставит его чувствовать себя лучше. И так оно и было — в течение нескольких часов. Но теперь, совершенно неожиданно, он чувствует себя глупо из-за того, что ему приходится зализывать собственные раны. У него все еще нет Дома, который помог бы ему на следующее утро, сказал бы, как хорошо он справился, сказал бы, что он стоит того, чтобы вернуться к нему. Все, чего он хочет, — это чтобы кто-то объяснил, почему ему кажется, что он вырезал из себя маленький кусочек, который никогда не вернется. — Хорошо, — нетерпеливо фыркает Кевин, после того как Нил так глубоко спрятался в своей раковине, что забыл, о чем они говорят. — Говори, не говори мне, я не твой гребаный психотерапевт. Просто не делай глупостей, которые в конце концов причинят тебе боль. — Слишком поздно для этого, — Нил пытается ухмыльнуться, но это слабая попытка скрыть тошнотворное чувство в животе. Это не работает. Он проглатывает растущее чувство собственной жалкости, его предложения сокращены до минимума. — Серьезно. Не волнуйся. Я в порядке, если не считать синяков. Это была веселая ночь. Это все. Он говорит, как робот, зачитывающий сценарий. Кевин на мгновение косится на него, вероятно, пытаясь решить, стоит ли подталкивать Нила признать, что он лжет. Сейчас Нил явно не в порядке, и Кевин, вероятно, уже знает об этом. Но, по-видимому, навыки Нила лгать все еще на высоте, потому что Кевин, наконец, смягчается. Его тон оскорбительно небрежен, когда он ковыряет торчащую нить на подушке дивана. — Останешься сегодня дома? — Ни за что на свете, — говорит Нил, перекатываясь на живот, чтобы показать свою футболку, на которой готическим шрифтом написано “Поцелуй меня в задницу". Обычно это заставляло его улыбаться, но сейчас это, как и все остальное, кажется пустым. Он подозревает, что пребывание дома в одиночестве всю ночь только усугубит это чувство. — Ты себя убьешь, — бормочет Кевин, проводя рукой по лицу. — Прекрасно. Я пойду с тобой, только потому, что сейчас я не доверяю тебе быть одному. Давай я позвоню Тее, чтобы получить разрешение. Когда Кевин выходит из комнаты, Нил кричит через плечо: — Я никогда не говорил, что это приглашение! Но у него нет сил протестовать, когда несколько часов спустя Кевин вытаскивает его из квартиры. ------ Нил появляется в Эденс, как аксессуар на руке Кевина. Он ни перед чем не остановится в опасно откровенных шортах с высокой талией. Выбеленная джинсовая ткань. И они даже не пытаются прикрыть большую часть его задницы, оставляя массу его синяков на виду, когда Кевин ведет его по клубу. Саба хватает Нила за руку и просит его покрутиться, что он делает с небольшой задержкой, пытаясь заставить себя улыбнуться, в то время как Кевин закатывает глаза, и саба бормочет себе под нос: “Счастливчик”, когда видит пятна синяков на его заднице. Хотя Нил чувствует себя кем угодно, только не счастливчиком. Он долго хандрит после того, как Кевин заказывает напитки и устраивает их обоих в баре. Жан сказал им у входа, что Джереми сегодня не будет, потому что его вызвали на работу, что убило последнюю надежду, за которую держался Нил. Он надеялся, что Джереми поможет ему убить несколько часов, просматривая новейший запас ошейников для котят из магазина, в котором Джереми покупает все онлайн. Но теперь Джереми нет, а Кевин не из тех, кто в восторге от оттенков пастельного бархата, кружев и кожи. К тому времени, когда появляется первый раунд шотов Кевина, Нил чувствует себя беспомощным. Внимание, которое он получает от нескольких домов, совсем не помогает. Сожаление — это не то слово, которым Нил готов разбрасываться, но он начинает задаваться вопросом, относится ли оно к ноющему чувству в груди каждый раз, когда он смотрит на свои браслеты участника и саба. Перед сессией с Жаном он буквально вибрировал от возбуждения при мысли о том, что потом будет демонстрировать свои синяки, что было физическим свидетельством его терпимости к боли и послушанию. Теперь яростная красная полоса на его коже уже не воспринимается как гордое подтверждение: “Я это заслужил”. Нет, эти полосы говорят: “Тебя не хотят”. — Выпендрежник, — бормочет Кевин после того, как третий Дом за столько минут подходит, чтобы похвалить Нила за его синяки. Это наглая попытка отвлечь Нила от его мыслей, но она работает. — Это не моя проблема, что Тея заставляет тебя скрывать твои, — говорит Нил. — Спроси у нее разрешения, если захочешь как-нибудь покрасоваться. — А кто тебе дал разрешение хвастаться? — спрашивает голос позади них. Нилу не нужно оборачиваться, чтобы сразу узнать Эндрю, и то, как комично вытягивается лицо Кевина, только доказывает, что Нил прав. Обычно Нил ухватился бы за возможность поспорить с Эндрю, но сегодня знакомый скучающий голос только заставляет грудь Нила болеть еще сильнее. Потому что Эндрю все равно. — Я никому не принадлежу, — говорит Нил, его голос на грани рычания. Он стоит спиной к Эндрю, не желая рисковать разрыдаться в ту же секунду, как они встретятся глазами. Нил уже чувствует катарсис в том, как сжимается его горло, угрожая развалиться на части очень публичным, очень унизительным способом. Кроме того, упрямство Нила слишком велико, и даже на грани слез он все еще не собирается отказываться от идеи, что он пришел сюда, чтобы похвастаться. Что еще больше выводит его из себя, потому что он должен был наслаждаться этим. Он хотел, чтобы Эндрю увидел, что он теряет, синяки и вот это вот все. Даже когда он наклоняет шею в сторону с почти неслышным скулением, очень легким проявлением подчинения Эндрю, которое он не может сдержать, он чувствует отвращение к очевидности своей уязвимости прямо сейчас, которая видна, как красная краска, разлитая по его коже. Назло себе, Нил запоздало, слабо добавляет: — Я могу сам дать себе разрешение. Прежде чем Эндрю успевает ответить, вмешивается Кевин, и даже Нил удивляется тонко завуалированной враждебности в его тоне. — Где твой фаворит месяца, Эндрю? Этого достаточно, чтобы отвлечь Нила от внутреннего кризиса, с которым он борется, и он поворачивается, чтобы посмотреть, как отреагирует Эндрю. Он не разочарован, когда Эндрю переводит взгляд с Нила на Кевина, складывает руки на груди и выпрямляется во весь рост. Несмотря на то, что он ниже Кевина и Нила, исходящая от него сила опасна, и вызов в его позе очевиден. Кевин немедленно — вероятно, рефлекторно — опускает взгляд в пол и тихо говорит: — Извините, Сэр. Как обычно, Нилу кажется, что он что-то упускает, когда Эндрю улыбается и говорит: — Какое разочарование. Затем он достает телефон и быстро набирает сообщение, сохраняя при этом свою хищную улыбку на лице. Через несколько секунд у Кевина звонит телефон. Он просто тупо смотрит на экран, пока тот вибрирует в его руке. — Тебе лучше ответить, — говорит ему Эндрю. — Не хотелось бы сейчас расстраивать ее еще больше, да? Кевин делает то, что ему говорят. — Мадам… — говорит он. — Я не ... — Наступает пауза, пока он слушает, что говорят на другом конце. — Мне очень жаль, Мадам. Это была случайность, — он делает глубокий вдох. — Я понимаю, Мадам. Он передает телефон Эндрю, который берет его со злым блеском в глазах, слушая несколько мгновений. Предательски его глаза встречаются с глазами Нила, когда он говорит: "Да, он здесь", а затем: "Тебе придется спросить его." А потом Нилу передают телефон, и Тея шепчет ему на ухо. — Нил, дорогой, — напевает она. — Я слышала, что мой мальчик сегодня создает тебе проблемы. Такое чувство, что его мозг обрабатывает все в два раза медленнее, чем обычно, пока Нил пытается разобраться в ее словах: — Эндрю… — Не Эндрю, дорогой, — говорит Тея с гораздо большим терпением, чем заслуживает Нил. — Кевин. — О, — уныло говорит Нил. Он сглатывает. — Точно. — Я отзываю своего пса, чтобы напомнить ему, кто держит его поводок, если ты не против. — Кевина, — довольно тупо повторяет Нил. — Да, но я слышала, что твоя обычная группа поклонников сегодня отсутствует, поэтому я хотела узнать, не хочешь ли ты поехать домой ... если это поможет. Нил бросает взгляд на Кевина, который занят тем, что допивает последний шот со своего подноса, и пытается подавить желание навязаться Эндрю. Весь смысл прихода в Эденс с Кевином состоял в том, чтобы перестать испытывать отвращение к самому себе, и он не может не чувствовать, что и в этом он потерпел неудачу. Как и во всем остальном. С другой стороны, он уже опасно близок к тому, чтобы признаться в том, что не может сдаться так просто; вероятно, ему не следует оставаться наедине с Эндрю. Лучше перестать искушать судьбу и покончить с этим. — Земля вызывает Нила? — голос Теи жужжит ему в ухо. — Да, я все еще здесь, — быстро говорит Нил. — Я хочу поехать домой. На другом конце линии тишина, и Нил чувствует напряжение, исходящее от него, когда Эндрю делает долгий, контролируемый вдох. — Не переживай, — говорит Тея. — Я буду через несколько минут. Но если ты передумаешь и все-таки решишь остаться с мистером Высокий-Темноволосый-и-Красивый… У Нила не хватает сил улыбнуться ее шутке, но он не в силах сдержать мягкое фырканье, когда он оглядывается на Эндрю: светлые волосы и ровно пять футов ноль дюймов. К тому времени, когда Тея вешает трубку, Кевин уже перешел от стыда к гневу. — Спасибо, что испортил нам вечер, — бросает он Эндрю. — Кевин, — предупреждает Нил, но он не может вложить в свои слова много язвительности. — Знаешь что? Нет. Мы собирались потусоваться ... — он икнул. — Потусоваться вместе сегодня вечером, Нил. Пока он не превратился в ебаного стукача. Эндрю не впечатлен речью Кевина, это видно по тому, как он полностью игнорирует его. — А ты, — Кевин указывает на Нила, — не думай, что это не твоя вина. Тея делает это только потому, что ты проводишь время с Домами, с которыми тебе не следует устраивать сессии, поскольку ты не способен признать, что одержим им. Последнее слово прерывается сердитым взглядом на Эндрю. Нил чувствует, как Кевин приближается к опасной правде. Он не пьян — Нил уже видел его в дерьмо раньше, и это не то. Не то чтобы это было какое-то оправдание: и пьяный Кевин, и трезвый Кевин абсолютно честны. Разница лишь в том, что пьяный Кевин не вспомнит на следующее утро, что он сказал. Нил просто надеется, что Эндрю посмотрит на множество пустых шотов перед Кевином и сделает свои собственные выводы. Тем не менее, вспыльчивого Нила никогда нетрудно было спровоцировать, и даже сейчас он не может остановиться, когда выпаливает: — Да? Ну, это не я назвал Эндрю “Сэр”. — Это не значит, что ты не хочешь, не так ли? — парирует Кевин. — Потому что ты всегда этого хотел. Чего ты действительно хотел. Осознание сбивает Нила, как грузовик, это боль, прекрасная в своей простоте: он хочет Эндрю. Забавно, как сильно ранит правда, когда она становится открытой. Потому что так оно и есть, верно? Боль в груди, прямо под грудиной. Сегодня это неоспоримо: он хочет Эндрю. Он лгал себе неделями, пытаясь поверить, что дружбы с Эндрю будет достаточно. Пытался исправить смешанное чувство внутри, общаясь с другими Домами, или притворяясь, что Эндрю не существует, или избегая Эденс, или приходя в Эденс чаще, или занимаясь сексом, или не занимаясь сексом. Он перепробовал все, и ничего, блять, не сработало. Вероятно, было бы не так больно, если бы Нил уже не чувствовал себя неудачным, дефектным сабом. В любой другой вечер ему было бы что сказать. Сегодня вечером он спотыкается о свои слова, отчаянно пытаясь найти оправдание, потому что все это несправедливо. — Я просто ... я… Телефон Кевина гудит от сообщения, прежде чем Нил успевает вставить еще одно слово. — Тея здесь. Пойдем. Нил не двигается. Неважно, кто источник правды: Жан, или Кевин, или Эндрю, или Роланд — сейчас он не может с ней справиться. Он чувствует, как его мозг останавливается, пойманный на одной мысли: я хочу Эндрю. Снова, снова и снова, насмешка, которая продолжается до тошноты. Каждый призрак боли прошлой ночи делает его слабым. Его синяки болят не от гордости; они болят от какой-то потребности, с которой он не знаком. Все, что, как он думал, он хотел раньше от того, чтобы быть сабом — существом, которым управляют, которому причиняют боль, унижают, унижают, оскорбляют и используют, превратилось в кошмар. Его используют, обижают, унижают. И он больше этого не хочет. Он не может находиться одновременно так близко и так далеко от всего, чего он когда-либо хотел. Что больше всего нервирует, так это эмоциональная трещина в решимости Нила при осознании того, что он снова уходит один. Это не должно иметь значения; не то чтобы он не привык к одиночеству за эти годы. Но сейчас это важнее всего на свете, и от этого ему только хуже. “Это слабость”, — говорит тихий голос в его голове, что только усиливает боль. Он знает, что должен быть сильнее, и ему некого винить, кроме самого себя, за то, что все вышло из-под контроля. Не похоже, что Эндрю играл в игры или обманывал Нила. Нет, Нил сделал это сам с собой. Он был тем, кто продолжал оставлять место для Эндрю в своем сердце после того, как Эндрю сказал, что ему это не интересно. Бог знает, сколько часов он провел, балансируя на грани между тем, чтобы сдаться и уступить, между разумным и безрассудным — и с каких это пор эти две вещи стало так трудно отличить друг от друга? Он больше не может сказать, что правильно, а что нет. Он не знает, лучше ли притвориться, что этого никогда не было — снова лгать, но это знакомо и безопасно, и ему нужно что-то конкретное, чтобы держаться прямо сейчас, — или он должен просто признаться во всем. Да, он хочет Эндрю, но это не должно быть новостью, да? Потому что Эндрю знает это с Хэллоуина. Может быть, единственное притворство, которое должно произойти, — это Нил, притворяющийся, что ему не так больно пожимать плечами и говорить: "Да, я хочу тебя, но что с того?” Не то чтобы он мог переварить эти слова прямо сейчас. Даже от этой мысли у него слабеют колени. Это никогда не должно было быть так сложно. Тихий голос в его голове говорит, что есть еще один вариант, третий вариант, когда он раскрывает уродливую правду о своем желании и не пытается приуменьшить или оправдать его, но в глубине души он знает, что не может этого сделать. Было бы эгоистично вываливать свои чувства на Эндрю, когда он знает, что Эндрю не чувствует того же. И еще есть вариант четвертый: подавиться своими словами. Потому что именно так сейчас и ощущается: он задыхается. — Нил, — тихо говорит Эндрю, подходя ближе. Пространство между ними кажется продолжением тела Нила, и от их близости у него кружится голова, но контакт так и не происходит. — Он не твой ручной зверек, — огрызается Кевин, беря Нила за запястье. — Мы уходим. И вот тогда все сходится и одновременно разваливается на части. Нил помнит, как Жан положил руку ему на подбородок и сказал "милый", как Джереми провел пальцами по волосам Нила после всего, как чужие пальцы ловили слюну, стекающую с его подбородка, вытирая его испачканное соплями лицо с нежной заботой. Он помнит, как закрыл глаза и позволил тихим, безопасным рукам Джереми погрузить его в сон. Он помнит, каково это — когда к тебе прикасаются так, что это не разрушает тебя. Забавно, потому что долгое время это было все, что он знал. Не поймите его неправильно — он хочет неряшливости. Он хочет синяков, мокрых от слюны бедер, кляпов, наказаний и поощрений. Он хочет кончить на свои ресницы, с руками на его плечах притягивающих его ближе, с голосом, говорящим ему, какая он хорошая маленькая шлюха. Больше всего на свете ему хочется забраться к Эндрю на колени, надеть его ошейник и распасться на части под руками Эндрю. Он хочет с такой силой, что это пугает его до онемения. Возможно, именно поэтому Эндрю не доверяет Нилу — он слишком отчаянный, слишком безрассудный в своих желаниях, — но он не может этого исправить, настолько сильно он этого хочет. Когда Нил наконец делает еще один вдох, он улавливает только конец фразы. — ...нужно отвалить, прежде чем я заставлю тебя, — рычит Эндрю. Ему требуется некоторое время, чтобы вернуться к разговору. Кевин все еще держит Нила за запястье, а Эндрю стоит между ними с убийственным выражением на лице, смотря на руку Кевина так, словно она его оскорбляет, как будто он сам оторвет ее, если представится такая возможность. — Ты не видишь, что делаешь только хуже? — огрызается Эндрю, на его челюсти дергается мускул. Он сжимает руку в кулак. — Дай ему немного гребаного пространства. — Какого хрена, Нил? — спрашивает Кевин, выглядя слегка обиженным и очень смущенным. Тем не менее, он ослабляет хватку, и Нил встряхивает его руку, пытаясь догнать то, что только что произошло. — Ты идешь или как? Нил знает, что сейчас он должен что-то сказать, но не может. Самое умное, самое правильное, самое трудное — это сказать "да". Есть причина, по которой никто никогда не называл Нила гением. — Мне нужна сигарета, — бормочет он, резко вставая, и все слегка вращается. Он не знает, почему чувствует себя так плохо; он даже ничего не пил сегодня вечером, но мир кажется почти туманным, нереальным. Его руки ощупывают карманы с опозданием на несколько секунд, и он понимает, что у него нет сигарет. Он перестал приносить их в Эденс ... ну, наверное, с Хэллоуина. Он очень целенаправленно не думает о том, почему. — Боже, Кевин, где мой рюкзак? — Не знаю, по-моему, ты ничего не брал.. Эндрю лезет в карман, достает пачку "Мальборо", вытряхивает одну и, приподняв бровь, протягивает ее Нилу. Руки Нила дрожат, когда он пытается взять ее. — Здесь нельзя курить, — беспомощно говорит Кевин. Нилу было все равно. Ему нужно пространство, чтобы дышать, прежде чем его разум взорвется. — Я выйду на улицу, — говорит он, ни к кому конкретно не обращаясь, и проталкивается сквозь толпу, оставляя их обоих позади. — Тея все еще ждет, — кричит ему вслед Кевин, изо всех сил стараясь перекричать музыку, когда Нил скользит в темноту. Только когда дверь аварийного выхода захлопывается за ним, и он остается один в переулке с незажженной сигаретой, Нил понимает, что у него нет зажигалки. Это почти достаточная мотивация, чтобы обойти вокруг здания и найти машину Теи и просто вернуться домой. Он может забраться в кровать и забыть обо всем мире на следующую неделю, пока это оцепенение не пройдет. Либо так, либо он может продолжать делать себя несчастным до конца своей проклятой жизни, и, конечно, это драматично, но сейчас он не в лучшем состоянии. Он смотрит на незажженную сигарету в своей руке, ожидая, когда все пройдет — дрожь, нервы, неуверенность, страх и отрицание, — но это не прекращается. Это не имеет смысла, потому что раньше он был в порядке, и это только еще больше расстраивает его … Пока он не слышит привычный щелчок зажигалки, звук, настолько пропитанный воспоминаниями, что Нил почти забывает, где он находится. Только когда пламя благополучно появляется в поле зрения, Нил издает дрожащий смешок, на грани того, что, безусловно, должно быть истерией. Он обхватывает рукой кончик сигареты, прежде чем снова развалиться на части. После нескольких глубоких вдохов его руки достаточно стабильны, чтобы сделать длинную затяжку, прерываемую только слабыми отголосками басов внутри Эденс. Эндрю ждет. Он убирает зажигалку обратно в карман, и его лицо остается таким же бесстрастным, как всегда, пока он просто ... ждет. Как будто существование здесь с Нилом не более сложно, чем существование там. Нил просто смотрит на тлеющие угольки на кончике своей сигареты (технически сигарета Эндрю, хотя она и в руке Нила), тускнеющие у него на глазах. — Тебе не нужно было сюда приходить, — говорит Нил, когда оранжевое свечение превращается в черное. — Ты не знаешь, как это работает? — спрашивает Эндрю, закуривая свою сигарету и делая длинную затяжку. Нил наблюдает, как медленно облако дыма ползет в небо, когда Эндрю выдыхает. По какой-то причине это успокаивает, только они вдвоем. Обычно Эндрю выводит его из себя, или раздражает, или затыкает. Но сегодня, несмотря на тянущее чувство неполноценности в груди, Нил начинает расслабляться. Что-то в Эндрю успокаивает его, как будто ему не нужно ни о чем беспокоиться прямо сейчас, если он этого не хочет. Медленно напряжение начинает уходить сначала из его плеч, затем из груди, живота и бедер, почти достаточно, чтобы забыть, что он был расстроен в первую очередь. — Кевин не должен был этого говорить, — наконец говорит Нил, когда Эндрю докуривает свою сигарету. — Так что ... да. Извини. Это не лучшее извинение, которое он когда-либо приносил, но оно также (к сожалению) не самое худшее. — Как раз тогда, когда я думал, что ты наконец-то учишься … — Эндрю растягивает слова. Нил собирается перебить его, когда Эндрю выпускает облако дыма ему в лицо. — Я уже говорил тебе однажды: не извиняйся за дерьмо, которое делают другие люди. Нил, по-видимому, все еще очень далек от того, чтобы вытащить голову из своей задницы, потому что он говорит: — Хорошо. Тогда мне жаль, что я не сказал этого первым. — Но ты это сделал, — говорит Эндрю, не теряя ни секунды. — Так что моя позиция остается в силе: перестань извиняться, когда в этом нет необходимости. — Но… — Нил, — перебивает Эндрю тихим, но твердым голосом. — Забудь. Так он и делает. Он позволяет своим мыслям дрейфовать достаточно долго, чтобы осознать, что действительно хочет курить, но его сигарета давно погасла. Он протягивает руку за зажигалкой Эндрю. Как всегда, Эндрю все усложняет. Он качает головой и вместо этого протягивает свою зажженную сигарету. Когда Нил хмурится, Эндрю объясняет: — Не трать впустую зажигалку. — Конечно, — говорит Нил, не потрудившись скрыть закатывание глаз. Он сует сигарету между губ и наклоняется вперед, ожидая, когда зажженная сигарета Эндрю коснется его, прежде чем глубоко затянуться. Это срабатывает со второй попытки, и Нил делает несколько затяжек, чтобы убедиться, что сигарета зажглась. — Моя мама курила “Стерлингс”, — говорит он, тщательно изучая свою сигарету, чтобы отвлечься от последних остатков паники в груди. Когда он чувствует себя таким потерянным, помогает просто поговорить. На самом деле ни о чем. И по какой-то причине ему кажется правильным говорить о своей маме, когда все, чего он хочет, — это вспомнить, каково это просыпаться посреди ночи и чувствовать запах ее сигарет, успокаивающее напоминание о том, что он не один, что она все еще бодрствует и следит за его безопасностью. — Никогда о них не слышал. Нил фыркает. — Она была англичанкой. Они продаются здесь, просто ... иногда их трудно найти. Она обычно получала их по почте. — Значит, она мертва, — спокойно констатирует Эндрю. Нил кивает, как будто вопрос Эндрю ничем не отличается от вопроса о погоде. Прошло достаточно времени, чтобы Нил перестал автоматически думать о Калифорнии, когда думает о ней. Первые несколько лет были самыми тяжелыми, ассоциируя ее с местом, которое она ненавидела больше всего. Место, где она умерла. Сегодня он просто думает о том, как сильно ему нравился запах “Стерлингс” и как она всегда дважды щелкала зажигалкой, прежде чем на самом деле пыталась прикурить сигарету. Раньше это раздражало, когда они делили тесную комнату в мотеле, слушая, как она курит и дважды щелкает зажигалкой снова и снова в течение нескольких часов подряд. Но сейчас он убил бы за это. — Моя тоже, — тихо говорит Эндрю. Последовавшее за этим молчание далеко не тяжелое. Теперь, когда гнетущее давление страха, сожаления и неуверенности начинает рассеиваться, Нил остается с какой-то ясностью, которая редко встречается в его жизни. — Это значит, что все кончено, да? — спрашивает Нил. Это не так больно, как он ожидал. — После сегодняшнего вечера ... после этого. Потому что я не могу продолжать это делать. Эндрю уклончиво хмыкает, глядя на шрамы на лице Нила с каким-то скучающим безразличием, которое говорит: “Хватит драматизировать”. — Я уже удалил твой номер. Дважды. Ты хочешь, чтобы это прекратилось? Перестань звонить. — Извини, — говорит Нил, выпуская дым в сторону звезд над ними. — Прости. Это просто ... сложно. Вот что такое это чувство — все сложно. Так долго он так мало хотел от жизни, что забыл, что такое настоящая тоска, и, вероятно, это хороший урок, чтобы понять, что он не всегда может получить то, что хочет. Эндрю, однако, только смотрит в небо. Терпеливо, понимает Нил. Он никогда не думал, что это слово может относиться к такому суровому человеку, как Эндрю Миньярд, но вот оно: терпение. — Не будь занудой, Джостен. Ты можешь лучше. — Янемогубытьтвоимдругом, — говорит Нил, и его слова вылетают из него на одном дыхании. — Забавно, — говорит Эндрю. — Потому что ты тот, кто продолжал говорить про дружбу. Вряд ли это красноречивая речь, но Нил прекрасно понимает вес этих слов, когда Эндрю поворачивается к нему лицом, стряхивая пепел на ветру, когда его взгляд медленно скользит по лицу Нила. Хищно. — Я ...— Нил замолкает, сглатывает. — Да. Потому что ты не хочешь быть моим Домом. После долгой паузы Эндрю говорит: — Да? Ну, это сложно. Он делает последнюю затяжку, и Нил клянется, что ловит ухмылку, когда Эндрю бросает окурок в пепельницу. — Не будь мудаком, — говорит Нил. — Перестань воровать мои реплики. — Ты не привык, чтобы тебе говорили “нет”, — говорит Эндрю через некоторое время. Нил не осмеливается перебивать. Не тогда, когда Эндрю смотрит на него с такой напряженностью, что Нилу хочется подчиниться ему. Однако молчания Нила, по-видимому, достаточно, чтобы Эндрю передумал. — Тебе пора идти. — Тея, наверное, уже уехала, — говорит Нил, отчаянно ища любой предлог, чтобы остаться еще на несколько минут. — Ты сейчас не делаешь себе одолжения, — тихо говорит Эндрю. Он подходит ближе и берет сигарету из пальцев Нила. Сделав долгую затяжку, он смотрит ему прямо в глаза и кладет его обратно в руку Нила. — Она ждет тебя у входа. — Она ... что? — Я сказал, что она ждет. У Нила возникает тянущее чувство, что Эндрю каким-то образом был замешан в этом. Если бы это зависело от Теи, она бы уже была на другом конце города с Кевином, чтобы заставить Эндрю отвезти Нила домой. — Ты попросил ее остаться, — понимает Нил. — Я не ... ты не … Он останавливается. Это всего лишь вариация на тему, которую Нил уже говорил сотни раз: я не боюсь тебя, мне не нужна защита, ты не монстр. Эндрю очень ясно понял намек, судя по раздраженному выражению его лица. — Чего ты на самом деле хочешь? — спрашивает Эндрю, но когда Нил не отвечает, он повторяет вопрос. — Нил. Скажи мне, чего ты хочешь. Они достаточно близко, чтобы Нил мог почувствовать запах дезодоранта Эндрю, пота и лосьона после бритья, и когда Эндрю протягивает руку и делает еще одну затяжку сигаретой Нила, они оба вдыхают выдох Эндрю, чувствуя головокружение от никотина, дыма и холодного обжигающего вечернего воздуха. Нилу приходится сдерживаться, чтобы не закрыть глаза и не наклониться от опьянения самим присутствием Эндрю. — Тебя, — тихо говорит Нил. — Просто… тебя. Приятно произнести это вслух, даже если Нил знает, что через несколько минут он, вероятно, уйдет и никогда больше не заговорит с Эндрю. На короткое мгновение он позволяет себе поверить, что Эндрю хочет этого так же сильно, как и он. Он забывает обо всем, кроме того, как медленно поднимается и опускается грудь Эндрю, когда они стоят слишком близко, чтобы Нил мог думать о чем-либо, кроме того, как много он просит Эндрю, когда говорит "тебя". До вчерашней ночи с Жаном Нил не испытывал на собственном опыте, какую власть Дом имеет над своим сабом. Когда он упал на колени, а Жан заткнул ему рот кляпом и связал, Нил никогда еще не чувствовал себя таким беспомощным. Но именно этого он и хочет — чтобы кто-то другой контролировал его удовольствие, его боль. Он хочет, чтобы Эндрю забрал все из его рук. Освободил его полностью. Ему хочется упасть на колени, чтобы показать Эндрю то же доверие, которое он оказал Жану. В почти оборонительной позе Эндрю есть что-то острое, как будто он предвосхищает инстинктивное желание Нила подчиниться. Но Нил не собирается давить на Эндрю. Если Эндрю скажет "нет", Нил уйдет. — Ты все еще лжешь себе, если думаешь, что кто-то из нас сможет отпустить это после сегодняшнего вечера, — говорит Эндрю почти хриплым голосом, его лицо всего в нескольких дюймах от него, когда он смотрит на губы Нила. Эндрю быстро отступает на шаг и откашливается. — Ты в сабдропе. Что бы ты сейчас ни чувствовал, это ненадолго. Иди домой, скажи Кевину, что ты улетаешь после вчерашней сессии. Он знает, что делать. Удали мой номер, не удаляй его, мне, блять, все равно. Нил почти дрожит от предвкушения, так неуверенный в том, что Эндрю предлагает прямо сейчас. Он боится надеяться, но он слишком отчаян, чтобы не надеяться. Эндрю делает еще несколько шагов назад, оставляя между ними достаточно места, чтобы Нил мог свободно дышать. — О, и Нил? — добавляет Эндрю. — В следующий раз, когда будешь устраивать сессию с Домом, скажи ему, что очень легко проваливаешься в сабдроп. Голос Нила звучит едва громче шепота: — Я не.. — Да, — настаивает Эндрю, несмотря на то, что он никогда не был на сессии с Нилом. — Роланд сказал, что ты был таким дерганным и нервным после вашей сессии, что не мог поднять чашку, не дрожа, и пытался отказаться от его помощи после. Несколько раз. И с Жаном… Эндрю неопределенно указывает на Нила, как будто считает, что это адекватное объяснение. Достаточно справедливо — так оно и есть. Нил смотрит на свои избитые бедра и вспоминает, как его охватило сожаление, боль в груди, смущенное, мрачное настроение, которое появилось из ниоткуда. Это многое объясняет, особенно потому, что теперь, когда Эндрю заговорил об этом, Нил действительно думает, что он в сабдропе. Он предполагал, что тот день, который он провел после сессии с Роландом, сожалея обо всех своих жизненных решениях, был просто из-за бардака в его голове. Сабдроп, честно говоря, ему и в голову не приходил. А после сессии с Жаном он чувствовал себя великолепно. Не то чтобы он когда-нибудь собирался говорить об этом в присутствии Эндрю. — Но я был в порядке после вчерашней сессии. Эндрю, похоже, не впечатлен необходимостью объяснять это. — Это не всегда происходит сразу. Я не гугл. Ты можешь посмотреть это дерьмо сам. — …. Спасибо. — Не благодари меня. Иди домой, — повторяет Эндрю. Что-то вроде беспокойства появляется на лице Эндрю, когда он мрачно смотрит на синяки на обнаженной коже Нила и снова останавливается. — Лед помогает в первые пару дней. И если ты хочешь, чтобы они исчезли, не пей ибупрофен. И аспирин. Ты почувствуешь себя лучше, но от этого будет только хуже. У Кевина, вероятно, уже есть ацетаминофен*, который ты можешь попросить. Прежде чем Нил успевает спросить, что это должно означать — хотя он почти уверен, что Эндрю будет настаивать, что это ничего не значит, — его телефон начинает звонить. — Подожди, — говорит Нил Эндрю, отвечая на вызов. — Ты идешь? — рявкает Кевин в трубку. — Мы уже потратили полбака бензина. К тому времени, когда Нил снова поднимает глаза, Эндрю уже нет. Он недоверчиво смотрит на экран. Он не хочет знать, как Кевин узнал, что нужно позвонить именно сейчас, и решает не задавать вопросов. Вместо этого он делает именно то, что сказал ему Эндрю. — Кажется, я в сабдропе, — говорит Нил, уставившись на пустую кирпичную стену. — Да, это мы узнали от Эндрю. Просто притащи свою задницу сюда, чтобы мы могли поехать домой, — говорит Кевин. — Тея уже заказала пиццу, и она будет там раньше нас с такой скоростью. Если тебя не будет здесь, типа, пять секунд назад, я сам приду за тобой. Когда Нил вешает трубку, он вздрагивает, прежде чем выйти на улицу, чтобы найти Кевина и Тею. Эндрю был прав. Нил лжет себе, потому что ничто из того, что только что произошло, не похоже на прощание.