addicted to the quiet type

Когда на следующее утро Нил просыпается вымотанным от беспокойства и тревожности, его голова лежит на куртке Эндрю. Теперь это, видимо, уже привычка, а Эндрю не забрал ее обратно прошлой ночью, когда была такая возможность. Однако сейчас это мало утешает. Сердце бьется почти в нормальном темпе, но бегущие мысли, побуждающие его уйти, совсем не незнакомы. Каждый раз, когда это происходит, Нил надеется — наивно, глупо, — что это будет в последний раз. Он не должен быть удивлен, что это чувство появляется почти мгновенно, когда он напряжен, устал, переутомлен или раздражен. Тем более что он уже много лет отказывается от терапии. Не то чтобы он не работал над этим. Просто не в том смысле, который Кевин назвал бы "продуктивным". Нил переворачивается на спину, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом, кроме ощущения когтей в груди. Его разум воюет сам с собой, пытаясь убедить тело одновременно и остаться на месте, и сбежать. По иронии судьбы, именно эта техника, которой научил его Кевин, удерживает от ошибки прямо сейчас. Он составляет список вещей, чтобы заземлить себя — по одному для каждого из чувств: слуха, зрения, обоняния, вкуса, осязания. Обычно он позволял своему мозгу изматываться, уставившись в потолок, в то время как его мысли устраивали бунт. Иногда он бегает до тех пор, пока у него не болят ноги и не горят легкие и он не слышит ничего, кроме ровного эха собственного дыхания в своем сознании, пока бег не превращается из бегства в облегчение. Однако сегодня нет времени ждать. Ему нужно готовиться к выпускным экзаменам, поэтому он начинает с самого простого. Он видит куртку Эндрю, ощущает запах несвежего ополаскивателя для рта после вчерашней чистки зубов, чувствует запах не фирменного стирального порошка, которым он стирает простыни, слышит, как кто-то в блоке под ними включает душ. Он делает паузу, когда доходит до прикосновения, потому что первое и единственное, о чем он думает, — это его член, прижатый к бедру, болезненно твердый. По-видимому, член не получил памятку о том, что его мозг в настоящее время планирует самый быстрый маршрут в международный аэропорт Чарльстона. Такое происходит впервые. Не утренний стояк — это случается достаточно часто, чтобы по привычке пытаться игнорировать его. Иногда ему легче снова заснуть, чем ждать, пока все уляжется, но его лихорадочно работающий разум не позволит ему заснуть прямо сейчас. Кроме того, если он хочет быть оптимистом в этом вопросе, ему нужно что-то, чтобы держаться подальше от резких шепотков, говорящих ему, что было бы так легко сбежать. Это первый раз, когда он заканчивает тем, что отказывается от метода списка Кевина и использует новый собственный метод успокоения: дрочит. Обычно, чтобы подрочить и отвлечься от надвигающегося краха, ему нужно все обдумать, хотя он предполагает, что есть что-то вполне обдуманное в использовании собственного тела. Но сегодня, когда рука касается собственной кожи, это похоже на ощущение от еды, которую ест, когда ему грустно. Простая, знакомая, теплая и наполняющая. Это не должно быть сложно — с игрушками или порно, чтобы чувствовать себя потрясающе. И это действительно потрясающее чувство, настолько сильное, что его разум отпускает все тревоги, которые преследовали по пятам, когда он просыпался этим утром. Он принимает это отвлечение, прежде чем осознает, что именно он совершает, и почти останавливается как вкопанный, когда начинает представлять, каково было чувствовать татуировку Эндрю под его пальцами прошлой ночью. Он не знает, нравится ли ему такой поворот событий, особенно когда он зацикленно воспроизводит этот момент, притяжение кожи к кости, неумолимое к его прикосновению. Почему-то кажется неправильным загонять себя в ловушку воспоминаний о том, как Эндрю стягивает рубашку, в то время как Нил обхватывает свои боксеры вокруг бедер, слишком ленивый, чтобы полностью их сбросить. Это мешанина самых твердых краев Эндрю с самыми мягкими краями Нила, но этого недостаточно, чтобы он перестал трогать себя. Почти легко забыть о его волнении на несколько минут, как сейчас. Дезадаптивный? Возможно. Но он примет любое облегчение, которое сможет получить прямо сейчас. Он проводит пальцами по влажной от пота коже живота, липкой от того места, где он всю ночь лежал, свернувшись калачиком вокруг запасной подушки, и задается вопросом, будет ли это по-другому, если это будет делать Эндрю. Может быть, даже лучше. Нил стискивает челюсти и пытается не издавать ни звука, представляя Эндрю в постели рядом с ним, все еще спящего — медлительного и полного той неторопливой усталости, которая делает утро таким неземным, поощряя его искрой чего-то большего, скрывающегося за остекленевшим выражением лица. В кои-то веки Нил хочет довести эту фантазию до ее естественного конца. Он представляет, как напрягаются мышцы на спине Эндрю, как межреберные, ромбовидные и косые мышцы сжимаются под пальцами Нила с каждым вздохом и дрожью. В то время это не было сексуальным моментом, думает Нил, но после этого он ни за что не будет думать о татуировке Эндрю без подтекста. Небольшая часть его мозга говорит, что Эндрю доверил ему неизгладимые следы своего прошлого только для того, чтобы Нил развернулся и использовал это как мотив, чтобы уйти, но пока он отбрасывает эту мысль. Чернильное "больше нечего сжигать" — это не просто обещание. Это молитва, желание, объявление войны, и Нил воспринимает это как таковое. В основном он просто хочет доказать, что Эндрю ошибается. Он хочет сказать ему, что есть еще целый огромный мир, который нужно сжечь, и он чувствует, как низкий рывок его кульминации начинает расти, представляя, в какие части тела Эндрю Нил прошепчет эти слова, благословляя каждый дюйма кожи, которому ему позволено поклоняться. Но на самом деле он один в своей спальне дрочит на воспоминания, чтобы избежать своих собственных демонов, так что на самом деле он не может сделать ничего из этого. И это разочаровывающая часть фантазии: она не длится долго. Это не останавливает его от того, чтобы усилить хватку и увеличить темп, пока он не подавляет стон и не натыкается на собственный живот. Он чувствует себя хорошо, за неимением лучшего слова, и он выдыхает вздох облегчения от эндорфинов или того, что плавает в его голове, что предлагает временное облегчение от рациональных мыслей. К сожалению, его блаженство длится всего несколько секунд. Сперма на его животе еще даже не начала высыхать, и он уже начал думать о том, что положил бы в свой рюкзак, оставил бы записку для Кевина или арендную плату за пару месяцев в качестве запоздалого извинения, как он купил бы билет на автобус из города, сколько часов потребовалось бы, чтобы добраться до Огасты, Роли или Нэшвилла. Что ему нужно будет взять с собой, кого ему нужно избегать, что он будет делать со своим телефоном, чтобы его не могли отследить… Это началось как успокаивающая привычка несколько лет назад, которой он предавался, когда впервые сменил личность на Нила Джостена, чтобы напомнить себе, что его жизненная ситуация не была стабильной. Хотя сейчас она кажется очень постоянной, или, возможно, он просто хочет, чтобы это было так, и это означает, что его паника не имеет смысла. Он знает, что не хочет оставлять позади скудную жизнь, которую он построил для себя, но мысли о его побеге (и он насмехается над собой: побег от чего?) преследуют его. Оказывается, импульсивная дрочка и мысли об Эндрю все усложняют. Он делал это и раньше, но контекст всегда был расплывчатым "что, если". Он привык к мыслям о сигаретах Эндрю, его плечах, резкой линии его челюсти, грубом скрипе его голоса, когда Нил представляет себе все способы, которыми он мог бы заставить Эндрю чувствовать себя хорошо. Он всегда проводил черту, используя реальные воспоминания в качестве подспорья для мастурбации в прошлом. Однако он не может вечно избегать последствий своих действий, и он смотрит в потолок, чтобы собраться с духом, прежде чем столкнуться с буквальным беспорядком, который он создал на своей собственной коже. Безразличие было ему знакомо, когда он занимался такой уборкой, но сегодня он чувствует не что иное, как унизительное отвращение, когда избавляется от доказательств этого нарушения. Потому что именно так это внезапно ощущается, действие сводится к салфетке в мусорной корзине и постыдному осознанию того, что Нил никогда больше не сможет смотреть на татуировку Эндрю, не краснея. Он заканчивает тем, что зажмуривает глаза, пытаясь заглушить дрожь в голосе Эндрю прошлой ночью, когда он произнес: “Скажи мне еще раз, что я выжил”, потому что Нил теперь чувствует себя монстром. Хуже всего то, что его нога уже снова начала дергаться на месте, а пальцы тянутся завязать шнурки на ботинках. Какое бы облегчение он ни надеялся найти в воспоминаниях о теле Эндрю, оно временное, и оно уже проходит. Он знает, что ему нужно выяснить, что его раздражает, и разобраться с этим, прежде чем он развалится, но он пока не может точно определить причину. Список вещей, которые выводят его из себя, длинный: незнакомцы, знающие его имя на уроках (не незнакомцы, говорит он себе, а просто студенты), выслушивание планов Кевина на 5 лет вперед, постоянные посетители Jim Bean's, узнающие его. Или, может быть, такие вещи, как календарь на его стене, все еще открытый на ноябре, хотя экзамены вот-вот начнутся. Такие вещи, как пари с Теей и Кевином, которое должно закончиться менее чем через две недели. Такие вещи, как наблюдение за тем, как уверенность Эндрю рушится. Календарь валяется на полу лицевой стороной вниз, потому что он не хочет на него смотреть. Записки на его столе оказываются в рюкзаке, чтобы их не было видно. Он почти заходит так далеко, что опустошает свою теперь уже уличающую мусорную корзину в мусорном контейнере снаружи, но вместо этого открывает ноутбук и пытается заставить свой разум сосредоточиться на чем-то продуктивном, например, на учебе или, по крайней мере, на проверке своей электронной почты. В его вкладке "Избранное" все еще полно ошейников, которые он хочет носить, и одежды, которую он хочет купить, но он игнорирует их. Вместо того, чтобы открыть учебное пособие по линейной алгебре, он заканчивает тем, что набирает дешевые международные рейсы в строке поиска, прежде чем удалить все это и вместо этого открыть карту города. Он заканчивает тем, что по какой-то причине распечатывает ее и приклеивает к стене, прямо там, где раньше был его календарь. Затем он тратит чрезмерное количество времени, пытаясь понять, чего он хочет этим добиться. Его пальцы дергаются. Все начинается с кнопки на пересечении Мэйпл и Керрингтон. Эденс. Еще один в середине квартала Жана. Третий — у Green Mill Lounge, потому что он все еще думает об этом, и четвертый — у Jim Bean's. Для полноты картины он крепит еще одну кнопку на свою собственную квартиру, а другую на Café Bertrand. Он намеренно пропускает места — фонтан в кампусе, куда Кевин упал в прошлом году, закусочную в центре города, куда Тея таскает его раз в месяц, кинотеатр, в котором по утрам в будние дни проходят утренние сеансы за 4 доллара, — но он бросает остальные кнопки обратно на свой стол. Все это причины, чтобы остаться. Якоря, думает он, нематериального характера. Они могут уколоть его пальцы или разгадать его мысли, но они не могут помешать ему выползти из своей кожи. Это может быть пять экзаменов, которые ему нужно сдать в течение следующей недели, или начало чего-то, что росло между ним и Эндрю, но какова бы ни была причина, он понимает, что его беспокойство будет не так легко подавить. Он на грани чего-то, что кажется очень конечным, но он не может назвать, что это такое. Карта смотрит на него в ответ. Шесть кнопок. Шесть якорей. Есть еще десятки других, если он действительно хотел подумать об этом, но сейчас каждая из этих шести чувствуется удушающим грузом. Он даже не хочет называть имена людей, которые пришли бы искать его, если бы он исчез. Он все равно это делает, потому что твердое утверждение Эндрю прошлой ночью — “скажи мне еще раз, что я выжил” — что-то расшатало внутри Нила. Откинув эту апатичную маску, они создали в них зеркальные пустоты, потому что, хотя Нил выжил, он иногда забывает, что слова могут иметь разные значения для разных людей. Он задается вопросом, заслуживает ли он того, чтобы его называли выжившим, будет ли Эндрю оспаривать титул Нила, если узнает всю правду. Поэтому Нил наказывает себя, называя имена всех, кто будет его искать. Неудивительно, он короткий: Кевин, Тея, Жан, Джереми, Роланд, Мэтт, Дэн. Эндрю. Потребовались годы, чтобы добраться до этого момента, но внутри он был опустошен достаточно долго, что не принимал ни одного имени как должное. Для Нила все еще непостижимо, что даже один человек попытается найти его сейчас, если он исчезнет, не говоря уже о восьми. Он складывает все кнопки и имена и все еще не получает реального ответа, но не сбегает. В такие дни, как этот, ему просто нужно поставить ноги на пол и сказать себе, что этого достаточно, поэтому он делает это. Он говорит себе, что беспокойство пройдет. Он не знает, верит ли в это, но пока он остается. ------ Он справляется. На время. Каким-то образом он достаточно сосредотачивается на своих выпускных экзаменах, чтобы дожить до четверга целым и невредимым, но как только в вечером заканчивается последний экзамен — история Америки, факультатив, на который Кевин уговорил Нила, несмотря на здравый смысл, — желание исчезнуть усиливается. Его не должно удивлять, что пять с половиной недель зимних каникул, когда нет ничего, кроме работы и пустого кампуса, вызывают у него беспокойство, но это так. Он прилагает все усилия, чтобы избежать автобуса даже несмотря на то, что на улице холодно, потому что он знает, что может просто остаться, пока он не доберется до депо. И как только он окажется там, он найдет следующий, и следующий, и следующий. Цепочка билетов в один конец тянет его все дальше в кроличью нору, которую он так отчаянно пытался избежать. Вместо этого он проходит две мили до своей квартиры и бросает рюкзак у входной двери. Где-то в другой комнате Кевин неприятно щелкает ручкой в такт песне, слова которой Нил не может разобрать. Он прокрадывается мимо двери Кевина незамеченным, и это помогает на некоторое время остаться одному в своей комнате. Расхаживание по комнате тоже помогает, но Кевин стучит в стену, чтобы через некоторое время сказать ему, чтобы он заткнулся, так что он в конечном итоге лежит в постели. Когда у него звонит телефон, он чуть не выпрыгивает из кожи. Требуется мгновение, чтобы решить, хочет ли он на самом деле ответить на него или нет, но в конце концов он это делает. — Нил, — сухо говорит Тея, когда он подносит телефон к уху. — Я слышала, тебе нужен перерыв. Нил морщит лицо, ругая Кевина через стену, разделяющую их комнаты, зная точную причину этого звонка. Его разочарование в Кевине настолько отвлекает, что он едва замечает, что взял трубку после первого же звонка. Сейчас он больше сосредоточен на том, чтобы сохранить нейтральный голос. — Это тебе маленькая птичка сказала? — Может быть, — говорит Тея, потому что они оба знают, о какой маленькой птичке говорит Нил. Когда он вздыхает, она продолжает: — У него все еще выпускные экзамены завтра, Нил. Ему просто нужно немного тишины еще на одну ночь, а потом ты сможешь выучить азбуку Морзе или что-то еще, что ты пытаешься сделать прямо сейчас, что так разозлило его. Если тебе нужен перерыв, мы можем пойти куда-нибудь. Это заманчивое предложение, хотя его мысли немедленно уходят в места гораздо дальше, чем она, вероятно, намеревается. Такие места, как Лондон-Хитроу, Ла-Гуардия или международный аэропорт Нарита. — Я еще не ел, — говорит Нил, опуская “сегодня”, так как уже далеко за восемь. — Отлично. El Barrio все еще открыт минут сорок, так что поторопимся. Это неплохая идея, и именно так Нил оказывается на переднем сиденье джипа Теи, постукивая пальцами по колену, когда она выходит из маленького магазина с коричневым бумажным пакетом и двумя банками кока-колы. К тому времени, когда она начинает делить их еду на две стопки на приборной панели, пакет уже липкий от соуса. Нил берет свой контейнер с позоле и один из пластиковых стаканчиков, полных нарезанного кубиками чили, как только она их расставляет. Внезапно он умирает с голоду и забирает свою банку кока-колы прямо из ее руки, прежде чем она успевает добраться до подстаканника. Только когда он очищает дно пластикового контейнера, он понимает, насколько расслаблен, когда не выживает на одном только черном кофе. В то время как Тея заканчивает свою еду в гораздо более разумном темпе, Нил наблюдает, как первые несколько снежинок в этом сезоне начинают падать на лобовое стекло, тая, как только они соприкасаются со стеклом. — Кевин сказал, что в последнее время ты ведешь себя странно, — говорит Тея между укусами, комкая кусок фольги и запихивая его обратно в пакет, пока она жует. — Что это значит? Он мог бы отрицать, что что-то не так, как обычно, но то, как она не торопит его с ответом, заставляет его дважды подумать. Это почти умиротворяет, когда Тея крутит ручку радиоприемника, оставляя громкость низкой, пока она ищет станцию, которая не дает рекламу. В это время года это только рождественская музыка, и когда она останавливается, мелодия знакома Нилу, хотя он не может назвать песню. Они слушают вместе, и он чувствует рывок из далекого воспоминания, которое недосягаемо, связано с затишьем пианино. Что-то приятное и достаточно аморфное, что могло даже не принадлежать ему, наполненное теплом давно забытого времени и места. — Не знаю, — говорит Нил. Приятно признаваться в этом вслух, даже если это не совсем правда. Тот факт, что он не отрицает, что в последнее время отключается, — это шаг в правильном направлении, думает он. Какое-то время она играет с рулем, пока песня переключается на что-то более веселое, и после минутного размышления она тянется к заднему сиденью и достает свою косметичку. — Хочешь что-нибудь? Нил кивает, и она достает свои тени для век и проверяет их на его запястье. — Лучше тебе не заразить меня конъюнктивитом, — предупреждает она его, прежде чем приступить к работе, начиная с темно-фиолетового оттенка. — Эти цвета мне не идут, — говорит Нил. Она на мгновение игнорирует его комментарий, смешивая фиолетовый цвет вдоль складки века и добавляя мерцающий блеск вдоль его надбровной кости, прежде чем спросить: — И откуда ты это знаешь? Он подавляет желание сказать: “Потому что я не слепой”, и вместо этого говорит: — Потому что ты научила меня? — Умный мальчик, — говорит Тея, похлопывая его по щеке, прежде чем провести фиолетовым по ватерлинии. — Так в чем же тогда дело? Нил начинает дергать ногой, и Тея откидывается на спинку кресла, когда он не может сидеть достаточно спокойно, чтобы она могла продолжать работать. — Насчет цвета? Ты говорила, что прохладные оттенки не работают с… — Только не цвета. Ты сказал, что не знаешь, в чем дело. Мы ведь не просто замалчиваем это, верно? Мне хотелось бы верить, что ты хотя бы скажешь мне, имеет ли это какое-то отношение к Эндрю. Нил издает тихое “О”, и звук намеренно скудный, он хочет заставить Тею оставить эту тему, но это не работает. Он должен знать, что лучше не пытаться убедить ее, что он просто внезапно застенчив, особенно учитывая некоторые из разговоров, которые у них были в прошлом. Через мгновение он добавляет: — Это не просто Эндрю, нет. Радио начинает играть рекламу рождественского отдыха в Target, и Теа выключает его. — Что же тогда? Он пожимает плечами, больше не встречаясь с ней взглядом. — Просто сейчас странное время года. Он говорит себе, что это просто результат запутанного защитного механизма, его ошибочной попытки избежать мыслей о той боли, которую Эндрю держит при себе. Он обвиняет рождественскую музыку и легкий снег в том, что они вызывают у него странную ностальгию по какому-то чувству, и он даже уверен, что когда-либо испытывал его, но чем дольше они с Теей сидят в темноте, наблюдая, как снежинки тают на стекле, тем больше он понимает, насколько это на самом деле правда. В его мозгу начинают складываться кусочки: в прошлом году Кевин насильно вытащил Нила из кампуса на зимние каникулы. Они провели несколько недель в гостях у отца Кевина, прежде чем навестить Тею в Техасе, и вернулись в Южную Каролину как раз к началу семестра в середине января. У Нила не было времени, чтобы подумать о том, что он делает. В этом году Кевин ничего не говорил о каникулах, поэтому он даже не знает, увидятся ли они завтра, когда Кевин сдаст последний экзамен. Особенно с тех пор, как в прошлом году Кевин выгнал их из кампуса не прошло и десяти минут после того, как Нил закончил выпускной экзамен по общей алгебре. Также, вероятно, не помогает то, что по расписанию Нил будет работать в Jim Bean’s только один день в неделю следующий месяц, а Дэн едет с Мэттом в Нью-Йорк, и все идет наперекосяк, потому что ему никогда раньше не приходилось строить для себя такие далеко идущие планы. И это даже не учитывая его и Эндрю. У него внезапно возникает видение того, какой будет его жизнь, когда он закончит учебу: вечера, проведенные в одиночестве в дерьмовой квартире с замороженной пиццей, и никто не увидит, как он листает ночные телевизионные программы, пока он не заснет на диване. — У тебя такой вид, будто ты сейчас заплачешь, — говорит Тея. — Ты собираешься плакать? Ты хочешь плакать? — Что? Тея закрывает подводку, с которой играла, и достает тушь. — Я спросила, собираешься ли ты плакать сегодня вечером. — Нет? — Потому что я могу сделать это гораздо более драматичным, если это так. Просто скажи слово, — говорит она, размахивая тушью. — О, и мы поедем в Эденс, когда я закончу мейк. Кевин говорит, что ему все еще нужно по крайней мере еще три часа "тихого учебного времени", что бы это ни значило. Нил бросает взгляд на свою одежду, особенно на джинсы, которые вообще не стирали на этой неделе, с дырками на коленях и новыми красными пятнами на бедрах, куда он пролил часть своего ужина сегодня вечером, побочный эффект еды в маленькой машине. — Жан не впустит меня в таком виде, — говорит он. — Там дресс-код. — Конечно, не пустит. Потому что сегодня четверг, а до Рождества еще две недели — просто очень напряженное время для Эденс, понимаешь? Потому что все пытаются переспать до того, как уедут на каникулы. Там будет так много народу — ты абсолютно прав. Ты убьешь всю их репутацию, появившись в этом. Нил разочарованно вздыхает. — Я понял твою мысль. — Точно? — спрашивает Тея. — Потому что на самом деле я хочу сказать, что Эндрю платит кучу денег за свое VIP-членство, а ты его новый питомец. Не имеет значения, десять там человек или двести, Жан тебя впустит. Так что мы можем сидеть здесь и смотреть, как падает самый печальный снег в течение следующих четырех часов, или мы можем пойти в Эденс. Просто перестань оправдываться. Если не хочешь идти, так и скажи. Правильного ответа нет. Если они останутся здесь, Нил, несомненно, проведет следующие четыре часа, пытаясь прогнать несуществующее воспоминание, ища кусочек своего прошлого, с которым он долгое время избегал сталкиваться. И если они поедут в Эденс, ему придется столкнуться с неопределенностью, которая назревала в глубине его сознания в течение последних нескольких дней. Он уже собирается открыть рот, когда замечает свое лицо в зеркале бокового обзора. Он выглядит дерьмово, в огромном свитере и куртке Эндрю, и выражение его лица немного мертвое за глазами, но Тея отлично поработала над его макияжем. Она постукивает по рулю, склонив голову набок, глядя на Нила. Молчание не пугает ее, и Нил задается вопросом, не поэтому ли она его первый настоящий друг после Кевина. — Было бы напрасной тратой времени, если бы никто этого не увидел, — признается Нил, указывая на свое лицо. Она поворачивает ключи в замке зажигания, улыбаясь ему. — Теперь это больше похоже на Нила, которого мы все знаем и любим. ------ Эденс мертв. Настолько мертв, что Жан даже не стоит у двери. Там только кирпич, удерживающий ее приоткрытой, и листок бумаги, приклеенный спереди, на котором написано: "ВОЙДИТЕ, ЕСЛИ ОСМЕЛИТЕСЬ". Это похоже на почерк Джереми, и коробка с браслетами установлена сбоку. Тея не утруждает себя ими, что имеет смысл, как только Нил видит почти пустой клуб. Роланд и Жан сидят за стойкой вместе, Роланд лениво просматривает свой телефон и игнорирует двух других людей в заведении, которые целуются за столиком в самом дальнем углу. Нил собирается спросить, что они должны делать в пустом клубе в течение следующих четырех часов, когда Жан замечает их и кричит через бар — что излишне, так как музыка сегодня приглушена. — Viens, mon petit. Выпей чего-нибудь. — Мы здесь не для того, чтобы напиваться, — говорит ему Тея, но все равно тащит Нила и сажает его перед баром. — Нилу просто нужно расслабиться. Жан делает широкий жест в сторону рядов бутылок за стойкой бара. — И что? Алкоголь очень расслабляет. Жан и Тея смотрят на него, ожидая ответа, хотя Роланд, кажется, больше сосредоточен на своем телефоне, чем на разговоре, и Нил просто пожимает плечами. — Может быть, позже. Как выясняется позже, это ошибка, потому что любое количество времени, потраченное на то, чтобы слушать, как три Дома говорят о веревках, по мнению Нила, — это время, потраченное впустую. Веревки, как будто это тема, о которой можно говорить больше десяти минут. Но Жан, Роланд и Тея проделали огромную работу, чтобы доказать, что Нил ошибается. Он держится всего пятнадцать минут, прежде чем выпалить: — Хорошо. Я выпью чего-нибудь. Тея смотрит на него поверх своего "Ла Круа", держа телефон в руке Жана, пока он показывает ей статью о пеньке против джута. — Ты уверен? — спрашивает она. Нил не думает, что сможет пережить следующие три часа по-другому, поэтому он кивает. К этому моменту Роланд уже достал полный стакан льда и выстраивает перед ними бутылки на выбор, когда Жан делает ход. — Подождите, подождите, подождите — мы должны повеселиться, если он будет пить. Игра. Проигравший платит. Веселье не звучит многообещающе для Нила, но Тея сразу же оживляется. — Я в деле. Это звучит слишком похоже на пари, а у Нила за последние несколько лет было достаточно опыта с проигрышными ставками, чтобы он не был уверен, что хочет участвовать, пока две вещи не происходят одновременно. Первая. Жан поворачивается лицом к Роланду и протягивает ему руку с заявлением: — Армрестлинг. Лучший из трех. Вторая. Дверь открывается, порыв холодного воздуха привлекает внимание Нила. Это, конечно, Эндрю, его руки глубоко засунуты в карманы. Внезапно Нил полностью согласен с этим планом. Он может соревноваться в армрестлинге, особенно если это означает, что у него есть шанс встретиться лицом к лицу с Эндрю. Его ладони уже липкие; он хочет, чтобы Эндрю сел рядом с ним и назвал его идиотом, только чтобы проиграть превосходящей силе Нила — потому что Нил не сомневается, что он может победить Эндрю. Но на тот случай, если он не сможет победить только своей силой, он задается вопросом, позволил бы Эндрю ему победить нарочно. — Лучший из трех, — говорит Роланд Жану, в то время как Эндрю сбрасывает куртку и исчезает в раздевалке. Оказывается, Роланд быстро проигрывает. Жан бьет его дважды подряд, и к тому времени, как он устраивается напротив Нила, Эндрю снова появляется за стойкой, прислонившись к стене на расстоянии. — Лучший из трех? — спрашивает Нил, умоляюще глядя на Жана. Он хочет получить шанс победить Эндрю, а это значит, что сначала он должен победить Жана. Жана, который весит в два раза больше Нила и на добрый фут выше его. Похоже, у него в подвале есть домашний спортзал. (На самом деле, у него он действительно есть, Джереми показал Нилу перед вечеринкой у костра). Однако Нил не прочь немного схитрить, чтобы добиться своего. Вот как он выжил так долго. — Лучший из трех, — повторяет Жан, протягивая Нилу правую руку. Нил легко может сыграть роль милого, наивного саба, упустившего так много кусочков нормального детства, что никто не усомнится в том, что он неправильно понял игру. Нил одаривает Жана застенчивой улыбкой и нарочно протягивает левую руку. — Неверно, — говорит Тея, мельком взглянув на Эндрю, прежде чем снова переключить внимание на Нила. Если она его раскусила, Нил молится, чтобы она держала это при себе еще тридцать секунд, чтобы он мог выиграть, прежде чем его прикрытие будет раскрыто. Он меняет руку, предлагая Жану правую, и Жан берет ее достаточно мягко, чтобы Нил задался вопросом, действительно ли его план гениален. — Не будь со мной снисходителен, — говорит Нил Жану, но смотрит прямо на Эндрю. — Я справлюсь. Жан ругается на французском, как будто только что заметил Эндрю в нескольких футах позади себя. — Я не хочу делать тебе больно, Нил. — Я сказал, что справлюсь, — повторяет Нил, на этот раз глядя на Жана. — На счет три. Нил чувствует, как проскальзывает лед за его собственным выражением лица, когда он краем глаза наблюдает за Эндрю. Он хочет доказать, что означает его подчинение, показать Эндрю, какую власть будет иметь над ним Нил как его саб. Он не знает, так ли это для других сабов — пьянящее, дурманящее чувство, которое он испытывает, представляя, как Эндрю не может контролировать себя, и все из-за Нила. Он хочет спровоцировать гнев Эндрю и подтолкнуть его к критической точке. Такое чувство, что они вот-вот столкнутся в решающем моменте, который либо объединит их, либо сломает. Эндрю нравятся сабы, которые следуют правилам, и это никогда не было сильной стороной Нила. Он хочет устанавливать правила. Конечно, он хочет, чтобы Эндрю владел им, контролировал его и доминировал над ним, но он начинает понимать, что подчинение не всегда должно быть склонением головы и “Да, сэр”, и согласием со всем, о чем просит Дом. Он не хочет, чтобы это было легко для кого-то из них. Нил держит свои пальцы вокруг пальцев Жана, чтобы создать иллюзию слабости, ожидая до последней секунды обратного отсчета, чтобы усилить хватку и ударить рукой Жана по столу. — Черт возьми, Нил, не ломай ему руку, — говорит Тея. Роланд только смеется, пока Жан встряхивает его запястье. — Сволочь, — бормочет Жан, готовясь ко второму раунду. На этот раз Нил знает, что на его стороне не будет эффекта неожиданности, но ему нужно только выиграть еще всего один раз, чтобы обеспечить себе победу. Эндрю наблюдает за ними, выражение его лица спокойное и скучающее, но тот факт, что он не игнорирует их полностью, означает, что он, по крайней мере, немного заинтересован. Когда Жан на этот раз смотрит на Нила, в его взгляде есть что-то такое, что дает Нилу понять, что они на одной волне, что на этот раз Жан чувствует напряжение в руке Нила. Жан крепче сжимает его и говорит: — Окей, тогда не сдерживайся. И Нил знает, что он не шутит. Оказывается, Жан был очень, очень деликатен с ним, потому что он выигрывает второй раунд быстрее, чем Нил выиграл первый, а затем и третий, что делает Жана победителем всего за считанные секунды. — В следующий раз повезет больше, — говорит Роланд, наливая что-то Нилу и толкая его через стойку. Как обычно, Эндрю непринужденно распоряжается своим временем: он подходит и забирает стакан из рук Нила, еще до того, как Нил его попробует. Когда он начинает протестовать, Эндрю делает большой глоток и говорит: — Ты должен мне выпивку, помнишь? Нилу требуется мгновение, чтобы осмыслить эти слова, особенно когда Эндрю гоняется за шальной каплей по краю стакана, прижимая к ней язык. С запозданием он, возможно, вспоминает, как украл виски Эндрю несколько недель назад, но он не собирается признаваться в этом. — Я тебе ничего не должен, — говорит Нил, и Тея чуть ли не выталкивает его из кресла. — Иди, — говорит она. — Никто из нас не хочет этого видеть. Они с Эндрю заканчивают тем, что сидят на ступеньках в VIP-зону, глядя на пустой главный этаж. Между ними и баром достаточно расстояния, чтобы Тея, Жан и Роланд, по крайней мере, не могли их подслушать. Нил садится первым, позволяя Эндрю решить, насколько близки они будут сегодня вечером. Как назло, Эндрю садится прямо рядом с ним, оставляя между ними всего несколько дюймов, он проводит пальцем по краю своего украденного стакана, ожидая, когда Нил нарушит их молчание. — Почему ты здесь? — Это ты мне скажи, — говорит Эндрю, допивая остатки напитка Нила за считанные секунды. Теперь, когда он задумывается об этом, он понимает, что, учитывая обстоятельства, существует очень высокая вероятность того, что Тея написала Эндрю встретиться с ними здесь. — Ты ждал повода, чтобы прийти, — догадывается Нил. А затем, словно по принуждению собственной неуверенности, он тихо добавляет: — Я не получал от тебя новостей всю неделю. Эндрю ставит стакан на ступеньки позади них и откидывается назад. — Если бы ты хотел услышать меня, ты мог бы позвонить. У тебя есть телефон, Нил. — А что, если бы я хотел большего, чем просто телефонный звонок? Эндрю фыркает. — Потому что ты ненавидишь свой телефон? На этот раз Нил не колеблется. — Потому что я хочу контракт. Эндрю наклоняет голову в сторону, но кроме этого не показывает никакой реакции. — Только не говори мне, что ты смотрел "50 оттенков серого”. Когда Нил бросает на него равнодушный взгляд, Эндрю добавляет: — Дрянные сабы не заслуживают контрактов. Это не настоящий ответ. Нил задается вопросом, означает ли это, что они на самом деле ведут этот разговор прямо сейчас, если он ведет переговоры о своей первой реальной динамике Дом/саб. — Это может стать отправной точкой, — говорит Нил, отчаянно желая поверить, что Эндрю, по крайней мере, развлекается идеей стать его Домом прямо сейчас. — Я мог бы перечислить то, что, по моему мнению, мне нравится, чтобы ты мог вспомнить, что я хочу попробовать, когда дело доходит до сессий. И ты тоже мог бы кое-что добавить, я думаю. Так что мы оба на одной волне. — Ты думаешь, мы сейчас не на одной волне? Ты думаешь, я не могу вспомнить, что ты предпочитаешь связывание мазохизму, что ты таешь, когда Жан называет тебя милым мальчиком, что ты предпочитаешь простую воду любому другому напитку здесь, что ты не можешь перестать носить нежные голубые цвета? Ты думаешь, мне нужен контракт, чтобы сообщить мне, что твой день рождения в марте и что ты не всегда был Нилом Джостеном? Что тебе трудно доверять кому-либо и что у тебя триггер на пожилых мужчин? Нил игнорирует половину того, что только что было сказано, потому что он не привык, чтобы его знали, и он не может переварить это прямо сейчас. Особенно после того, как Мэтт и Дэн указали, как мало он знает об Эндрю — он может сосредоточиться на том, чтобы исправить это позже. Вместо этого он цепляется за одну половину неточности, которую перечислил Эндрю, потому что у Нила сложный характер. — Ты ошибаешься, — говорит Нил. — Мой день рождения не в марте. Он в январе. Челюсть Эндрю щелкает, когда он закрывает рот, а затем открывает его. — Ты либо лжешь мне, либо правительству США, потому что я видел, как ты показывал Роланду свое удостоверение личности. Нил роется в заднем кармане и бросает бумажник на колени Эндрю. — Посмотри сам. Сначала Эндрю не двигается. Затем медленно открывает бумажник и достает пачку удостоверений. Нил знает их наизусть и наблюдает, как Эндрю перебирает их. Южная Каролина. Калифорния. Нью-Мексико. Айова. Нью-Гэмпшир. Луизиана. — Технически у меня их не должно быть, — говорит Нил, когда Эндрю добирается до последнего, который даже не является удостоверением. Это документ личности штата Мэриленд. В то время ему было двенадцать, и теперь это единственная сохранившаяся у него фотография, на которой он запечатлен ребенком. Его мать использовала школьную фотографию, чтобы сделать удостоверение до того, как они покинули Балтимор, и на них смотрит версия Натаниэля в синей форменной рубашке. Его галстук немного кривоват, как будто никто не позаботился о том, чтобы он поправил его до того, как была сделана фотография. Он едва помнит, что был таким маленьким. Его плечи были хрупкими, сгорбленными, они не смогли защитить его, когда отец расстроился, и вид его молодого лица сейчас только злит его на собственную бесполезную уязвимость. С другой стороны, ни один ребенок не должен был переносить то, что перенес Нил. Он не должен был нуждаться в защите. Но он хочет, чтобы Эндрю увидел его таким, каким он был до того, как его волосы были окрашены, до того, как его имя было изменено так много раз, что он сбил всех со следу, до того, как он впервые покинул Балтимор. Он хочет, чтобы Эндрю знал, что он был ребенком с беспокойным прошлым и без надежды на лучшее будущее. Когда-то он был ребенком. Эта мысль почти болезненна, когда он касается знакомого лица на фотографии. — Январь, — повторяет Нил. — Этот день рождения настоящий. Ребенок на этой фотографии с таким же успехом мог быть похоронен в Балтиморе, в поместье его семьи, призрак, оставленный, чтобы преследовать могилу отца, которого он предпочел бы забыть. Эндрю косится на удостоверение. — И тебя звали Стефан? — Несколько месяцев, — говорит Нил. — Сначала это был Натаниэль. Хотя у меня больше нет доказательств этого. Но день рождения на этом, я думаю, настоящий. Эндрю кладет пачку удостоверений обратно в бумажник Нила и закрывает его. — Какое имя ты бы мне назвал? — спрашивает он. — Я получу Нила или Алекса? Может быть, Стефана? Он замолкает, глядя Нилу в глаза. — Натаниэль? Нил забирает бумажник и засовывает его в карман, пытаясь скрыть легкую дрожь в руках, когда он услышал свое старое имя вслух. — Я показал тебе это не для того, чтобы ты издевался надо мной. — И я пришел сюда не для того, чтобы ты издевался надо мной, — говорит Эндрю. — С контрактами, и всем этим. — Тогда скажи мне, что плохого в том, чтобы попросить контракт. Я хочу быть твоим сабом. Как еще я должен это сделать? Эндрю вздыхает, проводит рукой по волосам и смотрит через бар на Жана, Роланда и Тею, как будто они лично ответственны за неправильное БДСМ-образование Нила. — Контракты — это не основа. Ты думаешь, что лист бумаги остановит обидчиков или гарантирует, что твой Дом остановится, когда ты скажешь "стоп"? Как и любой инструмент, он может быть полезен в правильных руках и опасен в неправильных. Это не замена реальных разговоров, и контракт не защитит ни одного из нас от ответственности. Он делает паузу, наблюдая, как Нил переваривает эту информацию в течение минуты. — Так мы поговорим? — спрашивает Нил. — У тебя есть голос, — говорит Эндрю, подпирая подбородок рукой. — Используй его. Это явно приглашение, но Нил колеблется. Эндрю еще не сказал прямо, что хочет быть его Домом, и часть его просто хочет контракт, чтобы у него был лист бумаги, на котором написано, что он принадлежит Эндрю Миньярду. Кроме того, он представлял себе этот момент с самого Хэллоуина. Мысленно он предполагал, что скажет: "Я готов стать твоим сабом", а Эндрю скажет что-то вроде: "Я буду твоим Домом, малыш", и они пожмут друг другу руки и подпишутся на пунктирной линии или сделают то, что делают сабы и Домы в этот момент. В этом есть какая-то доля импровизации, но суть остается. Нил хотел легкого соглашения, и он никогда не представлял себе моменты ощущений, которые будут перед этим: дискомфорт, неопределенность, как будто он пытается сориентироваться на новой местности; предстоящие переговоры. Его сердце бешено колотится при одной мысли о том, что их туманное нечто очень скоро может стать осязаемой реальностью. Он знает, что Эндрю, вероятно, медлит для собственного блага Нила (из-за его предполагаемой неопытности), но терпение никогда не было сильной стороной Нила. Он пытается сосредоточиться на разговоре, его голос напряжен. — То есть ... поговорить сейчас? Эндрю делает неопределенное движение рукой, которое Нил интерпретирует как "продолжай", что он и делает. — Флагелляция, — выпаливает Нил, как будто Эндрю передумает, если он не начнет говорить немедленно. — Порка. Мне очень понравилось. И я хочу когда-нибудь попробовать хлыст. Игрушки. Может быть, удушение, но в этом я пока не уверен. Контроль оргазма. Ласки члена. Сенсорная депривация. Фистинг. Отрицание оргазма. Стимуляция члена. Золотой дождь. Он быстро замалчивает последнее, но Эндрю выгибает бровь, чтобы Нил знал, что он определенно слышал это. — Унижение. Объективация. Кокворминг. Ошейники. Подчинение, но это ты уже знаешь, я думаю. Иногда я хочу попытаться угодить своему Дому. А иногда... — Я никогда не говорил, что я твой Дом, — вмешивается Эндрю, но это звучит как вызов. Нил ободряет тот факт, что он только что произнес слова "кокворминг" и "фистинг" перед Эндрю, даже не покраснев. — Точно, я забыл, — говорит Нил, медленно и намеренно улыбаясь. Когда-нибудь из-за его рта его убьют, но сейчас он этого и хочет. — Тогда как бы Вы предпочли, чтобы я называл Вас, принцесса? Глаза Эндрю сужаются, но красноречивый румянец на его щеках, скрывающий едва заметные веснушки, говорит о его настоящей реакции, которую он пытается скрыть, бормоча “ебаный ад” себе под нос. — На самом деле “принцесса” тебе идет, — настаивает Нил, и он понимает, как сильно на Эндрю повлияло это прозвище, когда он начинает перечислять доказательства. — Тебе не нравится, когда твои ботинки царапаются... ты так и не научился делиться ... у тебя пристрастие к дорогим вещам … ты закатываешь истерики, когда не добиваешься своего. Может быть, я все неправильно понял. Может быть, ты все эти годы ждал саба, который побалует тебя. — Он делает паузу, проводит пальцем по костяшкам пальцев на руке Эндрю, прежде чем Эндрю оттолкнет его. Нил цыкает на него: — Такой нетерпеливый. — Ты слишком много говоришь, — говорит ему Эндрю. — Я тебя здесь не задерживаю, — говорит Нил, указывая на пустой клуб. — Ты мог бы легко уйти, если бы захотел. Но ты этого не сделаешь, потому что мы действительно делаем это, не так ли? — Я забыл сказать, что твоя самоуверенность не привлекает? — спрашивает Эндрю и вытягивает ноги, пока его ботинки, все еще мокрые от скудного количества снега снаружи, не упираются в лодыжки Нила. — Ты все еще не сказал мне, зачем пришел сюда сегодня вечером, — говорит Нил, снова чувствуя, как его тянет к рукам Эндрю. Они кажутся ему безопасным местом, игровой площадкой с четкими границами, которую он может исследовать, пока Эндрю думает. Нил протягивает руку и слегка проводит аморфными фигурами по ладоням Эндрю, слегка царапая, пока Эндрю не сжимает кулак. — Нам тоже нужно поговорить о том, чего хочу я. Это останавливает разговор. Слово "хочу" бьет Нила в незащищенное место. Эндрю никогда раньше не говорил о таких вещах, и Нил не знает, должен ли он винить скудное количество алкоголя в организме Эндрю или недели истощения его защиты, но момент хрупок почти до кристальности. Когда Эндрю не продолжает, Нил подсказывает ему. — Так чего же ты хочешь? Он отбрасывает притворство, прозвища, роли и безопасные слова. Он наполовину ожидает, что Эндрю отступит с глупым ответом вроде "мира и покоя" или "кого угодно, кроме тебя", но он этого не делает. Он также не отвечает на вопрос, но встает и бросает ключи на колени Нила, так что кажется, что они все еще движутся вперед. — Ты поведешь, — говорит Эндрю, уже направляясь к двери. Нил едва догоняет его на улице, громко звякая ключами Тее, проходя мимо нее в баре, чтобы она знала, что может уходить без него. Он нажимает кнопку блокировки, чтобы найти спящую Маз, но это не сложно. В кои-то веки он узнает почти каждую машину на стоянке. Эндрю садится на пассажирское сиденье, в то время как Нил садится за руль, регулируя зеркала и фары, пока не убеждается, что, вероятно, не разобьется. Он бы спросил Эндрю, серьезно ли ему разрешено вести Маз прямо сейчас, но, судя по выражению лица Эндрю, он очень серьезен. — Я предполагаю, что по крайней мере одно из твоих водительских удостоверений является законным, — говорит Эндрю. — Более или менее. Нил выезжает с парковки, держа одну руку на руле. — Куда? — Угол Райке и 31-й улицы. Это всего в пяти минутах езды, но когда они подъезжают, Эндрю прижимается лбом к стеклу. Он полностью выпрямляется только тогда, когда Нил въезжает на пустую стоянку. Это бальный зал. Один из тех причудливых, с фальшивыми гипсовыми колоннами перед входом и гирляндами волшебных огней, прикрепленных к каждой доступной поверхности, и пластиковыми вечнозелеными деревьями в пластиковых горшках вдоль входа. La Margritte’s, — написано нацарапанными буквами над дверью, но она выглядит давно заброшенной. Ни один из огней не горит, и кажется, что асфальт крошится под шинами, когда Нил останавливается перед входом. — Ты отлично вписываешься сюда, — говорит Эндрю после долгого молчания. Нил точно не знает, что на это ответить, поэтому он ждет, пока Эндрю не попробует снова. — Ты вписываешься во все места, в которые я не вписываюсь. Нил хочет возразить, но на этот раз Эндрю вытаскивает что-то из пассажирской двери. Он держит в руках уже знакомый синий ошейник, а Нил смотрит на него широко раскрытыми глазами и молчит. — Ты сам это сказал, — говорит Эндрю. — Ты выжил. — И я буквально убил человека голыми руками, — предлагает Нил в качестве контраргумента. Тот факт, что Эндрю не удивлен этим дополнением, вероятно, должен встревожить Нила. — Чтобы выжить, я делал вещи, которыми не горжусь, но ни о чем не жалею. Потому что я все еще здесь. — Это никогда не казалось правильным, — говорит Эндрю, переворачивая ошейник, чтобы провести пальцами по подкладке. — Я чувствовал, что вынужден носить его, хотя отчаянно этого хотел, — он насмешливо бросает ошейник на приборную панель. Вспыхивают фары напротив, кто-то поворачивает на ближайшем перекрестке, и когда все гаснет, Эндрю внимательно осматривает Нила. Его слова не всегда имеют смысл для Нила, но он почти привык к тому, как Эндрю бросает нити своего прошлого в их разговоры, тщательно вплетая их в настоящее. — В этом городе полно кладбищ, Нил, — говорит Эндрю. Его взгляд скользит к навесу La Margritte’s, и Нил пытается перебрать хлебные крошки, которые оставляет Эндрю, чтобы найти смысл в его словах. — А как будет выглядеть твое? Нил на мгновение задумывается над вопросом буквально, прежде чем понимает, что Эндрю ждет ответа, и это не неглубокая могила на скотном дворе или мусорный контейнер в глубине промышленного квартала (и то, и другое Нил уже оценил по достоинству для таких мрачных перспектив; он всегда будет сыном Мясника Балтимора). Он открывает рот, закрывает его, нахмурившись, не зная, как ответить на скрытый смысл этого вопроса. — Все покидают эту дыру. Так что выбирай сам. Эндрю делает жест в сторону банкетного зала. — Это Ники, — рука в сторону восточной части города. — Green Mill Lounge — это Рене, — еще один жест в сторону центра города. — Аарон тоже там. Он заканчивает дрожащей рукой, указывающей на ошейник на приборной панели. — Еще одна могила. Могила Эндрю, могила Нила. Это не имеет значения; Нил не понимает, что это значит. После почти целой недели экзаменов он устал думать. Поэтому Нил поднимает ошейник, и он кажется таким же мягким, как он его запомнил. Он медленно берет его обеими руками и говорит себе, что это всего лишь ошейник — ошейник Эндрю. Тот, о котором Нил мечтал с тех пор, как увидел его после костра у Жана. Но это кажется неправильным — думать о том, чтобы надеть его сегодня. Слишком весомо, слишком несбалансированно. Он позволяет инстинкту взять верх и наклоняется через центральную консоль туда, где Эндрю снова прислоняется лбом к стеклу. Он вытаскивает Эндрю из его апатичного убожества, дергая его за воротник рубашки, пока они не оказываются почти нос к носу. Это не изящный жест, но Эндрю не протестует. Ему или все равно, или слишком не все равно. В любом случае, он позволяет Нилу оттащить себя вперед, его глаза следят за каждым предсказуемым движением Нила. Нил ждет "нет", когда он подносит ошейник к шее Эндрю. Он делает паузу, прежде чем скользнуть обеими руками, чтобы застегнуть его сзади, позволяя большим пальцам остановиться по обе стороны подбородка Эндрю. Этот ошейник создан для Эндрю. Не для Нила. Он сидит на нем как перчатка, и, несмотря на все кладбищенские разговоры, напряжение начинает покидать тело Эндрю, как только ошейник надет. — Ты меня боишься, — спокойно говорит Нил, его большие пальцы все еще покоятся на подбородке Эндрю. — Ты хочешь причинить мне боль, потому что боишься, что если ты этого не сделаешь, то это сделаю я, — он наклоняется вперед, целомудренно целует Эндрю в щеку, прямо в то место под ухом, и шепчет: — Но теперь уже слишком поздно, не так ли, принцесса? Есть причина, по которой ты не связывался с другими сабами в течение нескольких недель. Он скорее чувствует, чем видит ответную дрожь Эндрю. Он больше не знает, что они делают, но это ощущение для него не новое: он всегда был на шаг позади в этой игре, в которую они играют. Но сегодня ему кажется, что они оба играют в догонялки. — Ты уже принадлежишь мне, — тихо говорит Нил, откидываясь назад и отпуская лицо Эндрю. Ощущение контроля — держать и быть тем, кого держат — вызывает у Нила головокружение. Он все еще говорит себе, что это ничего не значит. Так много линий расплываются прямо сейчас, и Нил наполовину уверен, что он проснется в любой момент и поймет, что ему все это приснилось. Он ждет, когда Эндрю сделает следующий шаг. К сожалению, Эндрю, похоже, доволен тем, что часы переключаются с 10:42 на 10:43, это его защита в виде апатичной скуки. Единственное, что он может делать, — сжимать дверную ручку так сильно, что костяшки на пальцах белеют. Нил осторожно тянет кольцо на ошейнике Эндрю, привлекая его внимание. Эндрю инстинктивно хватает Нила за запястье, его пальцы достаточно крепки, чтобы удержать его, и Нил чувствует мгновенный трепет, когда Эндрю смотрит вниз на те места, где их руки касаются. — Я тебя не боюсь, — говорит Эндрю, но в его словах достаточно ударения на "ты", и Нил не знает, что спросить дальше. Он вспоминает, как впервые увидел Эндрю несколько месяцев назад: до пари, до Хэллоуина, до того, как узнал о репутации Эндрю как Дома. В те времена, когда Эндрю был лицом без имени. Он задается вопросом, когда Эндрю впервые заметил его. Эндрю крутит запястье Нила, пока тот не отпускает кольцо на ошейнике. Он подносит ладонь Нила к губам и целует самое неглубокое место на ладони, прямо над запястьем, где нет никаких шрамов. Он отпускает руку Нила только для того, чтобы обхватить пальцами шею Нила сзади, притянуть его ближе, пока они не окажутся в нескольких дюймах друг от друга. Эндрю пристально смотрит на губы Нила, как будто сейчас ему слишком трудно смотреть ему в глаза, но Нил не может перестать смотреть на то, как в глазах Эндрю мелькают огоньки, отражая свечение случайной проезжающей машины. Это завораживает. — Нил, — тихо говорит Эндрю, и Нил отслеживает, как его рот формирует слоги, когда он говорит. — Дыши. Он нетерпеливо кивает, натыкаясь носом на Эндрю, что вызывает у него раздражение в ответ, но на этот раз Эндрю не отстраняется. Его рука все еще обнимает шею Нила сзади, и он сжимает ее один раз. — Я все еще хочу этого, — говорит Нил в темноту между ними, на территории, которую они временно объявили своей, и это почти больно. Он наткнулся на целую вселенную, о которой он никогда не думал: такую, где счастье не копится, не нормируется и не преследуется до полного исчезновения. Уголок рта Эндрю опускается, его несогласие мимолетно, когда он смотрит в глаза Нила, как будто пытаясь сказать ему что-то совсем другое. На долю секунды Нил задается вопросом, не по этой ли причине мать забрала его из Балтимора. Если бы она знала, что для него есть вещи получше, чем разрушения, боль, пытки и кровь. Если бы она знала, что когда-нибудь Натаниэль сможет разорвать порочный круг, в который она его втянула. Если, прежде чем умереть, она когда-либо знала, каково это — быть влюбленной. И если, какой своей интуицией, она подозревала, что когда-нибудь он тоже сможет это почувствовать. Эндрю сокращает расстояние между ними, прижимаясь губами к губам Нила отработанным, медленным движением. Первая мысль Нила: он не знает, правильно ли он это делает, потому что раньше он целовал только пару человек. Однако он не думает об этом долго, потому что никогда не ожидал, что почувствует себя настолько дезориентированным таким простым движением. Стон застревает у него в горле. Эндрю прикусывает нижнюю губу Нила и крепче сжимает его шею сзади, и Нил не может удержаться, чтобы не провести языком по ряду зубов Эндрю, прежде чем они оба вздохнут, а затем внезапно это не просто губы, а зубы, язык, дыхание и заикающийся пульс неподготовленного сердца Нила. Эндрю снова нежно кусает его, на этот раз ловя язык Нила зубами, прежде чем пососать его, проводя линию вдоль его нижней стороны своим собственным, пока мурашки не покрывают руки Нила, и он дрожит. Он хочет протянуть руку и прикоснуться к Эндрю, но пока не делает этого; воспоминание о татуировке Эндрю под его пальцами все еще ошеломляет его, а поцелуй Эндрю — это почти слишком. Прикосновение к спине Эндрю подтолкнуло бы его к краю, который он еще не готов исследовать. Еще один неразборчивый звук застревает в горле Нила, когда он понимает, что да, на него очень влияет только рот Эндрю. Он не должен был надевать джинсы сегодня, или, может быть, ему просто не следовало позволять целовать Эндрю вот так, как будто это важнее, чем дышать, потому что его член больно трется о шов c внутренней стороны бедра. Эндрю первым отстраняется и бормочет: — Не забывай дышать, Нил, — прежде чем прижать лоб Нила к своему плечу, рукой все еще обвивая его шею, чтобы удержать Нила на месте. Нил прижимается к нему, не в силах сделать ничего другого. В конце концов он неловко ерзает на сиденье. Эндрю отпускает его, как будто они оба только что поняли, что целоваться на переднем сиденье "Мазерати" — не идеальный план. Однако это нисколько не помешало его возбуждению, и он обхватывает рукой руль, чтобы отвлечься от того, что чувствует сейчас. Другое дело, если бы Эндрю предложил потрахаться прямо здесь и сейчас, но он понимает, что Эндрю не из тех парней, которые занимаются сексом в "Мазерати". Он пытается сосредоточиться на том, что одометр не совсем выровнен, тикер застрял на полпути между 66305 и 66306. Он дышит через нос и искоса смотрит на Эндрю, который почти ухмыляется рядом с ним. — Мне просто нужна минутка, — говорит Нил, прекрасно зная, что Эндрю так же возбужден, как и он, благодаря доказательствам, четко очерченным в почти облегающих черных джинсах Эндрю, и Нил задается вопросом, не был ли этот выбор гардероба преднамеренным. Однако Эндрю бесстыдно расслабляется на сиденье и ждет, пока Нил успокоится. Это занимает несколько минут, но Нил в конце концов поворачивает ключ в замке зажигания. Он не уверен, куда это их приведет, но это кажется многообещающим. Эндрю еще не снял ошейник, и он еще не убил Нила за то, что тот назвал его принцессой, и он еще не бросил Нила за заброшенным рестораном посреди ночи. Нил считает все это огромной победой. Он заводит двигатель, держа одну руку на рычаге переключения передач, готовый ехать. — Что дальше? — спрашивает Нил. Урчание двигателя для него — песня сирены, обещание побега, о котором он думал всю неделю. Он задается вопросом, как далеко он мог бы проехать, не останавливаясь, чтобы заправиться, сколько штатов он мог бы поставить между собой и всеми своими проблемами в течение следующих двенадцати часов. Но когда он смотрит на Эндрю, сидящего рядом с ним, ему хочется быть выше этого, лучше этого. Он молча считает до десяти, закрывает глаза, чувствует вибрацию двигателя через педаль тормоза под ногой. Он все контролирует. Ему не нужно ехать до конца дороги, чтобы успокоить это настойчивое, царапающее желание сбежать. — У тебя под рукой 520 лошадиных сил, — говорит Эндрю. — Я уверен, что ты сам можешь решить, что делать дальше. И он прав. Нил точно знает, что делать.