addicted to the quiet type

Есть какая-то отчаянная, тянущая боль в пузырьках под кожей Эндрю после его сессии с Нилом. Он хочет обвинить в этом время года, депрессию, в которую он впадает примерно в ноябре, проникающую в его кости и уютно располагающуюся как дома между суставами, хрящами и сухожилиями, пока не придет весна, и он сможет стряхнуть ее. Нет ничего необычного в том, что его дни сливаются воедино, когда он чувствует себя так, но в этом году тьма осела глубже, вонзив в него свои тяжелые когти настолько, что это неожиданно больно. Раньше рутина помогала ему справляться с этим. Бодрствование, сон, еда, секс и сессии в Эденс — все это служило цели, выходящей за рамки гедонизма; каждое действие либо удерживало его на ногах, либо заставляло тело и сознание комфортно неметь и застывать. Так было проще. Но чувство онемения больше не доставляет удовольствия — вот что отнял у него Нил. С тех пор как Эндрю узнал, что есть альтернатива, какая она, он ненавидит ничего не чувствовать. Больше, чем гнев, больше, чем усталость, ревность и яростную ненависть к себе, он чувствует негодование из-за того, что Нил разрушил всю броню, всю безопасность, которые он создавал, действуя предсказуемо и планомерно. Нил сделал это с ним, во всем виноваты его дурацкие ямочки на щеках, дурацкий хмурый взгляд и дурацкие руки, которые на вкус были как дурацкая мята, когда они прошлой ночью были в собственном дурацком рту Эндрю. Или, может быть, это было уже сегодня? Длинные тени на потолке его спальни ничего не говорят о времени, и кажется, что он смотрит на них в течение нескольких часов. Дней. У него недостаточно мотивации, чтобы проверить время. Независимо от того, 2 часа ночи или 7 вечера, мир снаружи темный и серый, и он все еще один. Как бы Эндрю ни хотелось обвинить в этом Нила, он знает, что это, по крайней мере, частично и его собственная чертова вина. Не то чтобы он не знал точно, что делал Нил. Какое-то время Нил не приносил ничего, кроме неприятностей. С того момента, как Эндрю впервые увидел в Эденс Нила, крутящего свой браслет наблюдателя за стойкой бара и сердито смотрящего на полупустой стакан минералки, Эндрю знал, что должен уйти. То, как скрутило его живот, когда Нил перевел взгляд на Кевина через весь зал, должно было быть предзнаменованием, но Эндрю проигнорировал его. Он продолжал возвращаться в клуб, в равной степени надеясь, что Нил заметит его или не заметит. Он оставался в тени и велел Роланду держать рот на замке. А потом это случилось: в первый раз он поймал взгляд Нила, смотрящего на него через бар, за несколько недель до Хэллоуина. Это был вызов, от которого он не хотел отступать, но он отступил. Он держался на расстоянии, надеясь, что сила притяжения Нила со временем исчезнет. Этого не произошло. И хотя он хотел бы сказать, что ему стало легче с тех пор, как он попробовал то, что может предложить Нил, он не может. Все становится только хуже. Теперь, когда они на одном уровне понимания, кажется, что они создают свою собственную гравитацию. Но его самой большой ошибкой было предположение, что Нил — это как зуд, и если просто почесать зудящее место, то все пройдет. Конечно, Нил — это не зуд. Он — ненасытный голод, новый вид аппетита, который отказывается утоляться, как бы Эндрю ни старался. Каждая жажда, которой он потакал, каждый вкус Нила на его губах, каждое осторожное прикосновение кожи, зубов и языка, заставляли Эндрю хотеть большего. Сколько бы он ни отдавал, сколько бы ни брал, этого никогда не бывает достаточно. Он начинает думать, что мог бы забрать у Нила все, и все равно остаться неудовлетворенным. Месяц назад он с радостью взял бы у Нила все, если бы это означало насытить зверя внутри него, но в последние несколько недель, в последние несколько дней он не уверен, что бы он сделал, если бы Нил предложил ему все это. Это ложь, на самом деле. Он сказал бы "нет", хотя прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Эндрю думал о чем-то, о ком-то, кроме Нила, когда кончал. Что-то другое, кроме того, как их губы соприкасались, как это чувствовалось, когда Нил надел мягкий синий ошейник на шею Эндрю, намеренная сдержанность, запечатленная в напряженных кулаках Нила, когда он отказался прикоснуться к Эндрю во время их первого поцелуя на заднем дворе Жана. Если бы Нил предложил стать его постоянным сабом под ошейником прямо сейчас, Эндрю сказал бы "нет". Не потому, что он не хочет Нила, а потому, что он хочет его слишком сильно. Он записывал в своей памяти каждое слово, прикосновение и звук, чтобы потом мучить себя. Как он делает сейчас, один в своей постели, проигрывая воспоминания на повторе, как бесконечные повторы плохих комедийных сериалов. Все, чего ему не хватает, — это трека закадрового смеха. Доказательством его новообретенной нестабильности является чувство пустоты, которое поселяется в груди прямо сейчас, вопрос, который гудит в глубине сознания и заглушает мягкость тишины, в которой он больше не может найти убежища. В конце концов дискомфорт выгоняет его из постели, и он обнаруживает, что стоит в носках на кухне с чашкой кофе без кофеина в одной руке и пончиком в другой. Часы на духовке показывают, что уже 4 утра. Это не совсем правильно. Сейчас только 4 часа утра. Он думает, что если бы сейчас не был один, то, возможно, смог бы немного поспать. Однако все эти рассуждения — лишь результат малого количества сна. Все эти выводы даже отдаленно не соответствуют действительности. Он никогда не спал в одной постели со своими сабами. Он никогда этого не хотел. Его одиночество было его безопасностью, а Нил — самая далекая от безопасности вещь. Единственное, что он знает наверняка, это то, что он не сможет уснуть, поэтому он идет к дивану, забирая по пути свой телефон, прежде чем лечь. На несколько минут он закрывает глаза и притворяется, что принадлежит к тому миру, в котором живет Нил, где звуки все еще громкие, а свет все еще яркий. Он притворяется, что не один в своей квартире, в мучениях серого декабрьского утра, серого декабрьского вечера и серого декабрьского времени между ними. Он притворяется, что, когда откроет глаза, Нил свернется на противоположном конце дивана в тугой клубок, поджав ноги под бедра, посмотрит рекламу мороженого по телевизору и спросит: “Эндрю, тебе действительно нравится это дерьмо?” Он притворяется, что желание такой близости не ново для него. Но когда он снова открывает глаза, комната того же оттенка серого, что и пять, или десять, или десять тысяч минут назад. Это тот же оттенок разочарования, тот же оттенок одиночества. Это не мешает неуклонным мурашкам воспоминаний просачиваться сквозь туман, образ Нила, стоящего на коленях прошлой ночью, оттесняет остальные его мысли. Эндрю по опыту знает, что ничто не притупит интенсивность отчаяния, которое исходит от этой конкретной разновидности безнадежности, но это помогает осознать, что между кошмарами есть легкие уколы света. Нил не заставляет его чувствовать себя лучше, но бывают моменты, когда они вместе, и его существование не так сильно давит на него. Даже сейчас, спустя несколько часов после сессии, он не может перестать думать о том, как их тела ведут трагические войны друг против друга. Они идут на жертвы ради друг друга, настолько опьяняющие и настолько же болезненные. Их ритм — это зависимость, от которой он не может избавиться, движимый каждым низким звуком, который застревает в горле Нила, каждой судорожной дрожью, которая прокатывается по телу Эндрю, когда он одновременно думает о том, что не сможет сохранить это и что хочет сохранить это навсегда. Даже после многих лет опыта как Дома, вторжение Нила в чувства Эндрю — неожиданность. Он уже представил себе каждую капитуляцию, каждую уступку, на которую он готов пойти, чтобы удержать Нила как можно дольше — потому что он знает, что не будет вместе с ним вечно. Ни один из них не продержится так долго. Но Би всегда говорит, что он должен стараться меньше жить прошлым, больше жить здесь и сейчас. Он пытается быть внимательным. Он пытается оставаться приземленным. Поэтому он готов попробовать ее метод, хотя бы для того, чтобы доказать, что это ничего не меняет. В конце концов, они оба будут чувствовать себя опустошенными и выебанными, когда то, что у них есть, неизбежно развалится. Только вчера вечером, когда Эндрю был пьян от вкуса пальцев Нила во рту, его сердце бешено колотилось, когда он задавался вопросом, сколько Нил заберет у него. И Нил, будучи невероятно послушным впервые в жизни, не брал ничего больше, чем ему давали. Это не остановило Эндрю от того, чтобы проявить инициативу, опрометчиво проверяя свои собственные границы, потрудившись отступить только в самую последнюю секунду. Он делал все это, чтобы увидеть, когда Нил сломается и, наконец, потребует от него чего-то большего. Но Нил ждал. Он наблюдал. Он хотел большего — это Эндрю мог сказать по звукам, которые издавал Нил, по прерванному движению, которое он сделал, чтобы прикоснуться к себе, прежде чем Эндрю остановил его. В конце концов, Нил все же подчинился. Конечно, он вел себя как мальчишка и жаловался, что Эндрю еще не уничтожил его. Но он не умолял. Он не сказал "пожалуйста". И он никогда не просил большего. Эндрю ненавидит Нила за это. Однако он ненавидит себя еще больше, потому что Нилу даже не пришлось спрашивать, прежде чем Эндрю начал раскрываться, а это означает, что Эндрю некого винить, кроме себя, за одеяло дискомфорта, которое накрыло его. На самом деле это было неизбежно, что они закончат так: Эндрю уставится на пустой экран своего телефона всего через несколько часов после встречи с Нилом. Он задается вопросом, не было ли все это ошибкой, когда он печатает черновики бессвязных сообщений только для того, чтобы стереть их, наполовину убежденный, что он не заслуживает лучшего, наполовину убежденный, что он этого заслуживает. Он не знает, что хуже. В конце концов, ему удается составить законченное предложение и он тупо пялится на него: напиши мне, когда закончишь с работой. Но все равно это неправильно. Прежде чем он случайно нажмет "отправить", он удаляет его, заменяет на "мы закончили", а затем заменяет его на "я заеду за тобой в пять вечера", прежде чем отказаться от всей этой идеи и бросить телефон на другой конец дивана. Он колеблется между желанием быть Домом Нила, способным указывать ему, что и как делать, и желанием уважать границы Нила как саба, который технически ему не принадлежит. Они еще официально не договорились о динамике, и хотя Нил был готов следовать правилам их игры до сих пор, Эндрю нужно больше, чем это, прежде чем он сможет продвинуть это дальше. Он должен был спросить Нила вчера вечером (до того, как засунул его пальцы в рот) о более долгосрочном соглашении, чем то, которое продлится до конца недели. Но он не мог этого сделать. Он знает, что должен спросить Нила об этом вне сессии, когда Нил может с ясной головой решить, чего он хочет. Следующее сообщение, которое он печатает, вдохновлено этим простым желанием: я хочу большего, чем это. Сообщение мигает в ответ Эндрю, насмехаясь над ним своей диалектической простотой и невозможностью. На самом деле он не знает, хочет ли, чтобы Нил согласился на что-либо из этого, и он не может нажать "отправить". Это звучит плаксиво. Слишком жалко. Как будто он настолько сильно нуждается в Ниле. Другой черновик: ты не спишь? Сообщение смотрит на него до тех пор, пока его глаза не становятся тяжелыми, и он не знает, соскальзывает ли его большой палец в какой-то момент и нажимает "отправить" или нет. Следующее, что он осознает, это то, что телефон вибрирует в руке. Кажется, что он спал всего несколько секунд, но теперь комната ярко освещена зимним солнцем, и его шея болит от странного угла, под которым он спал, развалившись на спинке дивана. Конечно, это не Нил; Нил все еще считает, что телефоны — это своего рода бедствие для человечества, но Ники явно не чувствует того же. Он отправляет вызов на голосовую почту, но Ники — это Ники, так что проходит всего несколько секунд, прежде чем телефон снова начинает звонить. Эндрю вздыхает, уже чувствуя, как в затылке нарастает головная боль, когда он отвечает на звонок, просто чтобы сказать Ники прекратить. — Забрать вас из аэропорта было недостаточно? — спрашивает Эндрю, позволяя всей широте своей враждебности к кузену просочиться в эти слова. На другом конце провода раздаются помехи, и Ники нервно откашливается. — Я уже говорил тебе, нас некому было подвезти, и Роланд сказал, что у тебя все еще есть Маз — не то, чтобы я думал, что ты избавишься от нее, но… — Перестань мне звонить, — говорит Эндрю. — Для этого еще слишком рано. — Это совсем не обнадеживает, Эндрю. Уже поздний вечер. Ты еще даже не проснулся, а я.. Он снова перебивает Ники. — Я думал, что ясно дал понять, что мы — мы, разговариваем — не работает. Перестань мне звонить. Эндрю не понял, почему Ники в городе, но он не хочет это выяснять. Партийная линия Ники и Эрика заключается в том, что они здесь, чтобы загладить свою вину, но Эндрю ни на секунду не верит, что это какой-то альтруистический визит. Ники может делать вид, что он пытается извиниться, но если бы он был серьезен, он не должен был лететь в Южную Каролину, не предупредив Эндрю меньше чем за день. И, что более важно, он не должен был ждать годами, чтобы сделать это. На этот раз голос Ники звучит мягче: — Я знаю, что прошло много времени, но мы все еще семья. Я просто надеялся, что мы сможем встретиться. — Ты ясно дал понять, что я не являюсь частью твоей семьи, когда оставил меня, — холодно говорит Эндрю. — Я никогда этого не говорил, — говорит Ники, и он, вероятно, сидит на краю гигантской кровати в шикарном отеле, в котором Эндрю оставил его и Эрика в субботу вечером. Он надеется, что Эрик задохнется на одной из пуховых подушек. Но он уже знает, что ему нужно сказать, чтобы покончить с этим, и они бьются вокруг этого достаточно долго, чтобы у Эндрю начала болеть голова. — Ты оставил меня. И это действительно так просто. Ники уехал. Аарон уехал. Эндрю — нет. Линия на мгновение заполняется тишиной, прежде чем на заднем плане начинает звонить колокольчик. Само по себе это не зловеще, но затем линия наполняется тихими голосами и мягким праздничным джазом. Эндрю должен закончить разговор, оставив за собой последнее слово, прежде чем отключить телефон до конца недели, пока Ники не уедет, но сейчас он не может повесить трубку. Он слишком встревожен осознанием того, что Ники определенно больше не в его отеле. В этом что-то не так, даже если он не может понять, в чем дело. Но это не значит, что Ники не сует нос в дела Эндрю. Он может собирать китчевые сувениры, чтобы привезти их семье Эрика, или покупать подарки, которые он отправит в Чикаго для Аарона и Кейтлин. Может быть, у него есть тяга к горячему шоколаду или пряникам, а их нет рядом с квартирой Эндрю. Впервые после окончания школы Эндрю пожалел, что не переехал куда-нибудь в другое место. Это заноза в заднице — упаковывать все в коробки и тащить вверх и вниз слишком много лестничных пролетов, чтобы сосчитать, но, по крайней мере, у Ники не было бы его адреса, если бы он жил где-то в другом месте. По крайней мере, тогда Эндрю не придется беспокоиться, что в его дверь постучат. Не то чтобы переезд решил его проблему с Ники. В конце концов, у Ники все еще есть номер Роланда, и именно так Ники узнал, что Эндрю будет в городе в этом году, прежде чем он забронировал билеты себе и Эрику. Все, что потребовалось бы, чтобы узнать новый адрес Эндрю, — это один звонок Роланду. И тут возникает еще одно осложнение — Роланд, знающий об ошейнике с кошачьим колокольчиком, который Эндрю купил для Нила. Роланд подмигнул Эндрю прошлой ночью, когда Нил вышел из VIP-зала позади него, бармен мог легко рассказать Ники любую из этих компрометирующих вещей. Прежде чем Эндрю успевает понять, на кого он сейчас больше злится, Ники говорит что-то, что теряется из-за плохой связи. — Послушай, Эндрю, я знаю ... должен был ... раньше ... и не ... расстояние означает, что я не ... потому что я ... но ты ... в Штутгарт в прошлом году ... он так сказал ... звонил на несколько месяцев. Эндрю обрывает его на полуслове, не утруждая себя попытками расшифровать что-либо из этого сквозь треск. — Я заблокирую твой номер, если ты позвонишь еще раз. Прежде чем Ники успевает дать ему еще одно наполовину выдуманное оправдание, Эндрю вешает трубку. Он не хочет слушать, как Ники пытается рационализировать расстояние между ними; прошло слишком много лет, слишком много миль, слишком много недопониманий, чтобы у них все получилось. Поездка из аэропорта в отель в субботу была тому доказательством. Он отвез их только потому, что позвонил Роланд и сказал, что, если Эндрю не заберет Ники, он пошлет вместо него Жана. И перспектива того, что Жан, со всеми секретами Эндрю в форме Нила, окажется в одной машине с Ники, была достаточной, чтобы заставить Эндрю отвезти Ники и Эрика в их дорогой отель. Это было меньшее из двух зол. И благодаря тому, что Ники болтал без умолку всю дорогу, Эндрю знает, что в четверг они уезжают, чтобы провести сочельник и Рождество в Чикаго с Аароном и Кейтлин. Значит, до его отъезда осталось всего четыре дня. Должно быть не так сложно избегать Ники в течение четырех дней. Эндрю может пережить это, если будет молчать и притворяться, что не видит ни одного сообщения Ники. На самом деле он не может заблокировать Ники, когда он все еще в городе, так как есть вероятность, что он столкнется с Нилом, Жаном, Роландом или Джереми, но как только он сядет в самолет в Чикаго, Эндрю сможет без опасений заблокировать его до конца времен. Однако, прежде чем он успевает отключить телефон, тот начинает звонить. Он зол на то, что Ники все еще думает, что может заставить его говорить после всех этих лет, даже после того, как Эндрю сказал ему "нет". — Ты нарушил нашу сделку, — огрызается Эндрю, отвечая на звонок, уже чувствуя, как его желудок сжимается от несправедливости всего этого. Ники не может этого сделать. Ради бога, он уехал. Он оставил Эндрю ради больших и лучших вещей, потому что у Ники есть место, которое он может назвать своим домом, и человек, которого он может назвать своим. У Эндрю не было и до сих пор нет ничего. У него та же унылая квартира, что и после окончания колледжа, тот же унылый матрас, та же унылая жизнь. У него даже тот же грустный психотерапевт. Ники не имеет никакого гребаного права пытаться силой пробиться обратно, когда ему это удобно. Но отвечает не голос Ники. — В самом деле? Потому что я почти уверен, что был хорошим мальчиком, — говорит Нил. Эндрю слышит слабый звон колокольчика на ошейнике Нила. У него внезапно пересыхает в горле. Он почти бросает свой телефон, но тот просто выскальзывает из его руки и мягко падает на ковер. Он слышит тихий голос Нила: “Ты все еще тут?” Это всего лишь Нил. Не Ники. Нил. Проходит несколько секунд, прежде чем его гнев превращается во что-то расплавленное, эмоция, которую он может распознать только как вдвое более опасную, но вдвое менее интенсивную. — Нил, — имя слетает с его губ, как ошибка в процессе создания. Наполовину вопрос, наполовину ответ. — Я думал, ты захочешь узнать, что он здесь, — небрежно говорит Нил, как будто они продолжают разговор, который начался ранее. Но это не так. На мгновение Эндрю задается вопросом, не забыл ли он каким-то образом, что произошло прошлой ночью, но он знает, что их последний разговор был о том, что он угрожал выбросить рога Нила из "Мазерати" после Эденс. И, честно говоря, рога Нила заслуживали того, чтобы их сожгли. Или еще хуже. Они не переставали звенеть всю дорогу домой, но Эндрю считает, что он, возможно, купил собственный билет в ад звенящих колокольчиков, дав Нилу кошачий ошейник. Его гнев немного остывает от знакомой непринужденности, которую Нил вкладывает в эти слова: “Я думал, ты захочешь знать, что он здесь”. Как будто они вместе, уже на одном понимании ситуации, едва сказав друг другу два предложения. К сожалению, он точно знает, о ком говорит Нил, но ему нужно услышать, как он произносит это вслух. — Кто? — Ники. Словно по сигналу, Эндрю слышит на заднем плане невыносимый голос Эрика: "Ты уже отложил для нас одно из пирожных к чаю? Я хотел шоколадное. Нет, пусть будет два”. Он предпочел бы держать Нила как можно дальше от Ники и Эрика и делает мысленную пометку убить того, кто рассказал Ники о Jim Bean’s, потому что голос Эрика на заднем плане — не совпадение. Это объявление войны. Он не ожидал, что Ники будет играть так грязно. Не то чтобы Эндрю все это время вел чистую игру — он потратил слишком много времени, отправляя Ники прямо на голосовую почту, чтобы он мог сейчас изображать невинность, но, по крайней мере, он не появился в Штутгарте в доме родителей Эрика и не начал дурачиться на их кухне или что-то в этом роде. По сути, именно этим сейчас и занимается Ники, появляясь на работе у Нила. — Где ты, — цедит Эндрю сквозь зубы, несмотря на то, что прекрасно знает, где именно находится Нил, и негодование, которое он испытывает по отношению к Ники за такой коварный ход, мешает ему расставить вопросительные знаки в нужных местах. Его слова сглаживаются угрозой насилия, которая посылает рябь по поверхности его спокойствия. Рябь становится волнами, землетрясениями, цунами. Голос Эрика снова звучит на заднем плане: "Мы тоже можем заказать латте со снеговиком?" Эндрю может представить себе Нила в рабочем фартуке за стойкой, его кудри слегка влажные от того, что он весь день был рядом с парным молоком и эспрессо, на его лице ярость и скука, когда он ждет, пока Ники и Эрик закончат читать всю доску меню, прежде чем сделать заказ по частям, по одному пункту за раз. "Не давай им чертов латте со снеговиком", — пытается телепатически сказать Эндрю Нилу. Но Эндрю слышит приглушенный ответ Нила: “Ты хочешь средний или большой?” Звук включающейся кофеварки заглушает ответ Эрика, и когда машина, наконец, выключается, Нил шипит: — Как ты думаешь, где я, Эндрю? Ники не должен знать о Ниле. Нил не должен знать о Ники. Он не уверен, что беспокоит его больше: что Ники скажет Нилу или что Нил скажет Ники, но его головная боль усиливается с каждой секундой. Последнее, что Эндрю хочет делать, — это потратить день на то, чтобы притвориться, что все это его не беспокоит, что только усугубляет его головную боль. Всегда было легко ненавидеть Ники и его несовершенное детство, которое он делил с Лютером и Марией. Всегда было легко ненавидеть то, как Ники подстраивается под каждую эмоцию, которую он показывает миру, поджигая изображения счастья и радости, чтобы заглушить тени печали, которую он несет в себе. Раньше было легко ненавидеть Ники за то, что он все так остро чувствует, за то, что он не потрудился нарисовать леденящий оттенок апатии на своем эмоциональном холсте, чтобы сделать жизнь более приятной. Чтобы было легче. Эндрю знает, что он был гравитационным центром тьмы Ники в течение довольно долгого времени, затмив много лет назад Лютера — самую большую тень в жизни Ники. Если бы ему нужно было точно определить момент, когда это произошло, то он бы выбрал тот, когда Ники впервые назвал Лютера отцом, а не папой. Он не должен думать об этом прямо сейчас. Он должен быть ебически зол из-за того, что Ники появился на работе Нила, из-за того, что пытался заставить его поговорить. Но все, что сейчас чувствует Эндрю, — это тупая боль в затылке и липкая пленка сожаления на том месте в груди, где должно находиться виноватое сердце. Но когда он погружается в то место, где обычно держит свой гнев, оно опустошено. Прошло много времени с тех пор, как он испытывал к Ники что-либо, кроме ненависти, и он не знает, как ему справиться с осознанием того, что за этой ненавистью все это время могло что-то скрываться. К счастью, замешательство, которое он испытывает, длится недолго. Его сожаление приводит в движение каскад воспоминаний, которые заканчиваются тем, что Ники стоит у входной двери квартиры Эндрю со слезами на глазах, как будто это Ники тот, кто остался позади. Убирайся. Это воспоминание выбивает Эндрю из колеи; он не сделал ни хрена плохого. Оттуда легко снова заменить его вину гневом. Он смотрит на телефон в своей руке, почти ожидая, что Нил повесит трубку после такого долгого молчания. Но он этого не делает, и когда Эндрю включает громкую связь, он позволяет себе расслабиться под звуки, которые создает Нил, наполняя кофейные чашки, зачерпывая лед, нажимая кнопки на кассовом аппарате намеренно медленно, показывая, насколько ему не хочется выполнять заказ. Эндрю проводит рукой по лицу, идет в ванную и роется в шкафу. К тому времени, как он проглатывает пару таблеток, которые, как он надеется, обезболивающее, Нил, наконец, нарушает их молчание. Он, должно быть, слышит пузырек с таблетками. — Ты хочешь, чтобы я с ними разобрался? Я мог бы сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Шутка или нет, Эндрю уже все равно. Он делает вдох, позволяя ослабить что-то темное в груди, прежде чем ответить. — Нет. Я разберусь с ним. В какой-то момент ни один из них не произносит ни слова, но это вряд ли можно назвать тишиной. Эндрю слышит, как Ники на заднем плане быстро спрашивает Нила, как он заставляет соевое молоко пениться для латте, как они делают печенье таким мягким, используют ли они хлеб без глютена для сэндвичей или просто французские тосты, можно ли перерабатывать чашки и/или биоразлагаемые. Эндрю почти может представить, как Нил поднимает бровь: "Ты что, издеваешься надо мной?", которое предназначается только для Эндрю. То, что Нилу не нужно ни единого слова, чтобы передать огромное количество раздражения в его молчании, кажется интимным. Или Эндрю ошибается, и это просто молчание. Мертвая, пустая тишина. В любом случае, это длится всего несколько секунд, прежде чем Нил принимает ответ Эндрю без лишних слов и вешает трубку. Эндрю смотрит на свой телефон, заставляя себя собрать все эти мысли вместе. Молчание Нила не должно ничего значить, и пытаться убедить себя в какой-то интуитивной связи между ними обоими — значит трахать свою и без того испорченную голову. Нил, вероятно, просто злится из-за того, что Ники доставляет неприятности, или надеется, что Эндрю вытащит Ники из Jim Bean’s, прежде чем он начнет опрокидывать все ароматизированные сиропы. Это все. --- Ники, как всегда, неутомим. С той секунды, как Эндрю входит в Jim Bean’s, Ники сразу вскакивает на ноги, чуть ли не опрокидывая маленький столик, который они занимают с Эриком. Это первый раз за два с половиной года, когда они находятся в одном месте; Эндрю не считает поездку из аэропорта, потому что он отказался позволить Ники или Эрику сесть на переднее сиденье. К тому же он все время притворялся, что их не существует. Сначала Эндрю просто смотрит на него. Половина лица Ники освещена вспышкой стоп-сигналов из окна, красным сиянием, которое исчезает, когда машина выезжает со стоянки. На мгновение он выглядит так же, как в прошлый раз, когда они с Эндрю стояли рядом. Если бы не тихий хаос Jim Bean’s вокруг них, Эндрю мог бы легко жить внутри того воспоминаний прямо сейчас, перематывая тот самый момент, когда все между ними начало рушиться. Но он не может перемотать этот момент назад, не может перемотать вперед к той части, где не так больно. Он застрял, наблюдая за происходящим в режиме реального времени, ожидая, когда все закончится. Мало что изменилось. У Ники те же темные волосы, те же мешки под глазами, но на этот раз он не хмурится. Нервная улыбка, и он продолжает сжимать руки вместе, пока Эрик не протягивает руку, чтобы поддержать его. Прошло всего пару лет, но время создало пропасть между тем, кем был Ники раньше, и тем, кем он является сейчас. Надежда — это слово, которое Эндрю использовал бы тогда для описания Ники. Однако сейчас это не похоже на надежду, и именно сейчас Эндрю начинает подмечать различия, которые он проигнорировал в аэропорту. Это выглядит как поражение, особенно когда Ники делает шаг в сторону Эндрю, прежде чем прервать движение на полпути и отступить к Эрику. Он нервно переминается с ноги на ногу, кажется, вспоминая, кто такой Эндрю, почему они такие знакомые незнакомцы. Он задается вопросом, видит ли Ники те же изменения с того места, где он стоит. Как время отметило Эндрю? Как эти два года сформировали его, причинили ему боль? Может ли Ники сказать, что Эндрю почти не спит по ночам, что он по-прежнему почти каждую ночь смотрит в ночное небо и курит все время до рассвета, проскальзывая между днями, как будто его существование добровольное? Может ли Ники сказать по выражению лица Эндрю, что прощение даже не рассматривается? Наступает момент тишины, когда все в порядке и все болит, прежде чем Ники позволяет себе более яркую улыбку. — Привет, Эндрю, — говорит он. Их разделяет десять футов, но на самом деле расстояние гораздо больше, оно измеряется неделями, месяцами и годами, а не дюймами, футами и милями. На данный момент Эндрю не думает о Ниле и о потенциальном ущербе, который Ники уже мог нанести. Он просто наблюдает за Ники с другого конца зала и вспоминает, что много лет назад, еще до того, как они по-настоящему узнали друг друга, Николас Хеммик дал обещание всегда быть рядом с Эндрю и Аароном, потому что раньше он был наивно оптимистичным мальчиком, который давал обещания совершенно незнакомым людям. Вот кем были для него тогда Аарон и Эндрю — незнакомцами. Это то, кем они с Ники стали сейчас: знакомые незнакомцы, но тем не менее незнакомцы. Когда Ники впервые встретил Эндрю, он был вежливым, относительно хорошо воспитанным и громким, но в основном безобидным. Если бы Эндрю хотел поиграть в семантику, он мог обвинить Николаса Хеммика в том, что тот дал обещание, а Ники — в том, что нарушил его. И доказательство этого нарушенного обещания теперь покоится в морщинах нахмуренного лица Ники, в том, как его глаза беспокойно перебегают с Эндрю на дверь и обратно, как будто он уже ожидает худшего. Но мельчайшие детали лица Ники изменились таким образом, что он стал и неузнаваемым, и знакомым. Его щеки стали более выпуклыми, его уверенность — менее дерзкой, его улыбка — слишком хрупкой. Трудно представить, что человек перед Эндрю — тот же самый человек, которого он встретил много лет назад в аэропорту Колумбии, но все же есть достаточно сходства, чтобы убедить Эндрю, что было бы разумнее развернуться и уйти. Ему не нужно повторять одну и ту же ошибку дважды. Ники поднимает руку, чтобы помахать Эндрю, и в этот момент он выглядит гораздо более невинным, чем имеет право быть. Все, что это напоминает Эндрю о том, каково это — быть семнадцатилетним и бояться ярости, которая пожирала его заживо большую часть десятилетия. Холодная дрожь пробегает по его спине, когда он думает о том, как осторожно он принял обещание Ники тогда, как Ники доказал, что он прав, когда выбрал Эрика вместо шестилетнего обещания. "Всегда" не значит "шесть лет". "Всегда" означает "навсегда". Чем дольше Эндрю остается неподвижным и тихим, тем больше лицо Ники вытягивается. Что-то изменилось здесь, в тусклом свете послеполуденного солнца, и он не может перестать удивляться, как же все так закончилось. Логически, он точно знает, что произошло. Но он не знает, почему, приехав в Южную Каролину, он с неохотой доверился Ники. С другой стороны, в то время Эндрю был в отчаянии, стремясь к своей независимости, но смутно осознавая, что до тех пор, пока ему не исполнится восемнадцать, он будет находиться под опекой Лютера. Ники был более приемлемой альтернативой этому. Эндрю поступил эгоистично, приняв помощь Ники, но это была цена выживания. Боже, он больше не хочет об этом думать. Эндрю поворачивается спиной к Ники, засовывает перчатки в карман и идет в противоположный конец кафе, где Нил стоит за кассовым аппаратом и снова и снова протирает одни и те же пять дюймов столешницы, очень внимательно не глядя ни на Эндрю, ни на Ники, ни на Эрика. Эндрю останавливается перед витриной с выпечкой, и ни один из них, похоже, не знает, как начать этот разговор. С другой стороны, даже если Ники и сказал что-то компрометирующее Нилу до приезда Эндрю, то сейчас Нил этого не показывает. Прежде чем Эндрю успевает спросить Нила, что случилось, клиент протискивается мимо него и начинает заказывать какое-то чудовище с чрезмерным содержанием кофеина, прежде чем Нил успевает произнести свое обязательное приветствие: “Добрый день, чем я могу вам помочь?” Нил неохотно принимает заказ, и только когда клиент отходит от стойки, Нил замечает Эндрю с драматическим закатыванием глаз. "Я ненавижу свою работу", — беззвучно произносит он, нажимая кнопку на блендере после того, как засыпал в него слишком много льда и недостаточно кофе. Эндрю чуть не закатывает глаза. Работа Нила состоит исключительно в приготовлении дешевого кофе во второсортном кафе университетского городка; это не совсем операция на мозге. И все же Эндрю не может не хотеть большего от Нила, такого, как сейчас, переутомленного, раскрасневшегося, раздраженного и напряженного до такой степени, что готов сорваться. Ему нравится, когда Нил на взводе, и он не задается вопросом, почему Нил сегодня кажется более резким, чем обычно. Пока Эндрю ждет, когда Нил закончит заказ, он позволяет своим мыслям блуждать. Он избегает реальных проблем, и под этим он подразумевает, что избегает Ники, которого Эрик убедил вернуться за их столик на некоторое время. По крайней мере, у одного из них хватило здравого смысла дать Эндрю время подумать. Он наблюдает, как Нил заканчивает готовить сложный напиток с небрежным видом и легким оттенком недоумения, которое Эндрю находит вдохновляющим. Трудно не показать своей нежности при виде абсолютной жажды убийства, написанной на лице Нила, когда блендер внезапно останавливается. Нил дважды ударяет по нему, прежде чем он снова запускается, и когда он смотрит на Эндрю, на его лице появляется выражение самодовольного удовлетворения, пока не раздается отчетливый металлический стук: блендер останавливается. Нил, похоже, даже не замечает неудачи, наливает почти готовый напиток в чашку и оставляет ее на противоположном конце стойки, даже не назвав имени клиента, прежде чем вернуться к кассе. Он вытирает руки о фартук, и с этого момента воображение Эндрю берет верх. Он хочет, чтобы Нил появился у него на пороге после смены, все еще в своем дурацком фартуке и пахнущий жареными зернами. Ему хочется уткнуться носом в шею Нила и вдохнуть стойкий запах пота, кофе и вчерашней выпечки, который въедается в его кожу после каждой смены. Эндрю хочет почувствовать, как тяжесть долгого дня растворяется под его пальцами, когда он раздевает Нила до нитки и расслабляет больные мышцы спины. С этого момента он не просто хочет Нила. Он нуждается в нем. Он знает, что это глупая идея — отвлекаться от очень реальных проблем, фантазируя о Ниле, но если он уже зашел так далеко, он может продолжать. Он притворяется, что именно к нему Нил вернется домой сегодня вечером. Он притворяется, что доверие — это не опасно и что чья-то поддержка не делает его слабым, как будто напоминание об этом очень болезненном уроке не сидит всего в двадцати футах позади него. Он притворяется, что они с Нилом не жили такой разделенной жизнью. Не то чтобы он хотел, чтобы Нил переехал; он не хочет, чтобы присутствие Нила просачивалось в углы его квартиры, но он хочет большего, чем это. Он предполагает, что именно так ощущается чувство, когда ты полностью хочешь саба, но кинк на владение ему никогда особо не нравился, поэтому он не может быть полностью уверен. Но если это просто более мягкая версия, версия, в которой он мог бы терпеть присутствие Нила чаще, чем раздражаться от его присутствия, то это может быть не так уж плохо. В конце концов, он уже слишком высоко ценит Нила в своем ошейнике, даже если это дешевая копия того ошейника, который Эндрю предпочел бы подарить на самом деле. Нил молча пододвигает напиток через стойку к Эндрю. Он не заметил, как Нил сделал его, но когда он обхватывает руками бумажный стаканчик, кофе горячий на ощупь. Свежий. Что-то шоколадное, с большим количеством взбитых сливок, понимает Эндрю, делая пробный глоток. Когда он открывает крышку, сверху лежит измельченная мята и шоколадная стружка, и он знает, что это не случайный выбор. Это мокко из темного шоколада с мятой. — Самая сладкая вещь в меню, — объясняет Нил, но Эндрю не помнит, чтобы говорил Нилу, что любит сладкое, и… — Этого нет в меню, — говорит Эндрю, дважды проверяя доску позади Нила, который даже не пытается отрицать этот факт. Эндрю оглядывается через плечо на Ники, который выглядит слишком надеющимся, чтобы быть невиновным в этом. Он практически вибрирует в кресле, и Эрик кладет руку ему на плечо, чтобы напомнить оставаться на месте. — Я пил его каждый день в колледже, — медленно говорит Эндрю Нилу между глотками. — Но ты уже знаешь это, да? Нил этого тоже не отрицает, поэтому Эндрю хмуро смотрит на чашку в своей руке. Никогда еще горячий шоколад не предавал его так, как сейчас, но он не собирается вымещать разочарование по отношению к Ники на невинном напитке. Он делает еще глоток. И, черт возьми, это именно то, что нужно прямо сейчас, тем более, что он еще ничего не ел сегодня. — Я не буду за него платить, — рычит Эндрю. Нил прищелкивает языком, достает несколько купюр из банки для чаевых и кладет их в кассу, как будто он примерный мальчик. — Да, но тот, кто платит за него, думаю, заслуживает благодарности. Эндрю надеется, что Ники слишком далеко, чтобы заметить, как взгляд Эндрю задерживается на лице Нила, или что Ники слишком рассеян, чтобы понять, что Эндрю засматривается на румянец на щеках Нила — проявление его разочарования после общения с широкой публикой кафе в течение последних нескольких часов. Он может придумать несколько способов поблагодарить Нила за это, но сейчас он не может сосредоточиться на этом. Нил только выжидающе смотрит на Эндрю еще мгновение, прежде чем он поднимает палец — подожди — и оборачивается. — Надо пополнить запас чашек, — бормочет он, протягивая руку за стопкой чашек на полке над тостером. Его пальцы не могут дотянуться, и он подпрыгивает, вытягивает руку выше. Эндрю отслеживает, как рубашка Нила задирается поверх джинсов, как его спина изгибается под тонким слоем ткани, когда он вытягивается выше, как завязки фартука задираются на бедрах, пока Нил не сдается после второго, третьего и четвертого неудачного прыжка. На лице Нила появляется мрачное выражение поражения, когда он снова поворачивается к Эндрю. Даже если бы у Нила не было преимущества в росте перед ним, Эндрю и за миллион лет не вызвался бы помочь с этим прямо сейчас. — Я сдаюсь, — говорит Нил. — Я не пойду туда, чтобы тебе помочь, — говорит Эндрю. У него есть видения, как он идет в квартиру Нила и ставит всю посуду на верхнюю полку, прежде чем попросить Нила приготовить ему ужин, и Боже, — это не самая горячая вещь, о которой Эндрю думал всю неделю. Смотреть, как Нил расстраивается, борется, терпит неудачу, — это опьяняет. В его голове что-то не так, если это то, что его сейчас заводит, но у него гораздо больше запретных кинков, чем это. Не то чтобы это было фетишем; Нил просто хорошо выглядит, когда он борется именно таким образом. (Хотя он выглядел бы лучше, борясь с веревками.) Нил свирепо смотрит на Эндрю, прежде чем уставиться на чашки на самой верхней полке и пробормотать: — Кто, черт возьми, по их мнению, здесь работает? Шак?* На этот раз он заговорщически оглядывает кафе, прежде чем поставить одно колено на стойку, ухватившись за шкаф для равновесия, когда он едва цепляется одним пальцем за пластиковый пакет с чашками и дергает его вниз. Когда он спрыгивает со стойки, на его лице появляется скучающее выражение, и он начинает расставлять чашки рядом с кассой. — Это представление было для тебя, — на случай, если тебе интересно, — небрежно добавляет Нил. — Здесь есть табуретка, но это не так весело. Эндрю не чувствует, как краснеет его лицо. Он просто покраснел, потому что на улице холодно, игнорируя тот факт, что он был внутри достаточно долго, чтобы его пальцы уже полностью оттаяли. — Наши представления о веселье, видимо, различаются, — говорит Эндрю, отказываясь признать, что ему понравился вид. Он кивает через плечо в сторону Ники и Эрика, желая сменить тему. — Так что же случилось с этими двумя идиотами? Они угрожают увезти тебя с собой в Германию, если ты мне не позвонишь? Я слышал, там хорошо в это время года. — О ... ты имеешь в виду своего кузена? — спрашивает Нил, и по его тону ясно, что он не в восторге от такого поворота событий. — Ну, он появился и заявил, что является твоим родственником. В это я сначала не очень поверил, так как думал, что ты что-нибудь скажешь о том, что твоя семья приезжает в город. Но потом он сказал, что его зовут Ники, и я вспомнил, что ты упоминал о нем у La Margritte’s. Я почти уверен, что Роланд тоже когда-то его припоминал, в любом случае, он показал мне фотографии вас с ребятами, лет пять назад, и… Остальная часть объяснения Нила заглушается паникой Эндрю. Он понятия не имеет, какие фотографии Ники показывал Нилу, но он знает, что у Ники слишком много компрометирующих фотографий с тех времен, когда они были моложе, чтобы все прошло хорошо. Особенно учитывая то, как Нил ухмыляется ему сейчас, как будто причина паники Эндрю написана прямо на его лице. — Ты был милым, — говорит Нил, лениво играя с ошейником на шее, и колокольчик тихо звенит. Эндрю демонстративно игнорирует выбор Нилом прошедшего времени в этом предложении. А также слово "милый", потому что он никогда в жизни не был милым. — Ники для меня никто. — Серьезно? — спрашивает Нил. — Потому что он говорил о твоем брате Аароне. И ты уже говорил о них обоих раньше, что звучит так, будто они определенно кто-то для тебя. — Один раз, — говорит Эндрю. — Я упоминал о них один раз. И они уехали, так что больше не являются частью моей жизни. — Ты ожидал, что они останутся здесь навсегда? — спрашивает Нил, и в выражении его лица есть что-то жесткое, как будто он едва сдерживает осуждение. Все, что слышит Эндрю, — все уезжают. Все, что слышит Эндрю, это: “Я тоже уеду и оставлю тебя”. Это вплетено в голос Нила, в то, как его вопрос искренен, как будто Эндрю здесь единственный, кто не понимает очевидного. Клиент выстраивается в очередь за Эндрю, но Нил не делает ни малейшего движения, чтобы обслужить его. Эндрю не может пошевелиться. Он пристально смотрит на Нила, рисуя шрамы на его щеке, складки на лбу, когда он хмурится, то, как он жует внутреннюю часть губы, ожидая ответа Эндрю. Каждая тревожная деталь — это нож в спине Эндрю, который с каждой секундой проникает все глубже. Это его собственная вина, черт возьми, за то, он поверил, что сможет справиться с этим. Не привязывайся. Не впускай его. Не жди, что он останется. Нет. Нет. Нет. Он все это знает, но ничего не может поделать с тем, как сейчас рушатся его миры. Слишком поздно. — Я ухожу, — говорит Эндрю и отворачивается, чтобы позволить Нилу разобраться с нетерпеливым клиентом. И, честно говоря, Нил заслуживает увольнения, потому что он все еще игнорирует клиента и выходит из-за прилавка, крича вслед Эндрю. — Так же, как они ушли? Человек в очереди ворчит, что обслуживание в Starbucks никогда не было таким медленным, но Эндрю останавливается и поворачивается, чтобы посмотреть на Нила, который ничего не знает о том, что Эндрю сделал для Ники, для Аарона. Уходить — это для слабых, хочет сказать Эндрю, потому что уходить легко. Оставаться — это та часть жизни, которая разрушает его, прогрызая до костей, пока он не убедится, что от него ничего не останется, тогда он, наконец, потрудится оценить ущерб. Эндрю, блять, остался, а Аарон и Ники уехали, но они ожидали, что он останется, даже когда они уйдут. Как будто Эндрю ничего не стоило сделать что-то настолько опасное. Они ожидали, что он справится сам, и он справился, но он ненавидит их за это, потому что Ники пообещал, что не уйдет, и Аарон... Аарон поступил гораздо хуже. Нилу не позволено бросать в него эти слова так небрежно, потому что Нил ничего не знает о том, что значит терпеть, жертвовать, страдать и ломаться под тяжестью самого акта существования, оставаться на одном месте день за днем, пока боль прошлого не растворится в настоящем, не растворится в его коже и костях, и тупая пульсация не станет частью его самого, не станет синонимом выживания. До тех пор, пока он вообще не сможет уйти, даже если захочет. Все сводится к одному: Эндрю никогда не собирался оставаться здесь так долго, чтобы дожить до момента, когда ему придется иметь дело со своими демонами. Но его выживание было непреднамеренным актом неповиновения, его тело смешивало боль с силой, упрямство с сопротивлением, отчаяние с выносливостью. Он никогда не хотел, чтобы это было проблемой, потому что Ники и Аарон должны были уехать, и Эндрю — тоже. Но тогда он так и не научился оставлять все в прошлом, так и не научился уходить, и до сих пор не знает, как уйти сейчас. Если бы он знал, он бы уже выбрался из запутанной паутины своей жизни, не заботясь о том, как это повлияет на Ники, Аарона, Роланда, Жана, Джереми, Рене и Нила, потому что почему бы не смешать всех в одно целое? Они все подвели его. И в ответ он подвел их всех. Эндрю понимает, что на самом деле он никогда не говорил этого никому, кроме Би. Ни Ники, ни Аарону, и уж точно не Нилу. Эта мысль дарит ему нужную паузу, чтобы признать, что Нил почти ничего не знает о его прошлом. Несправедливо ожидать, что Нил узнает историю Эндрю сам — в лучшем случае с помощью оценки ситуации и намеков, но он ожидает. Он ожидает, что Нил знает все, потому что ему кажется, что Нил знает. По крайней мере, кажется, что если бы он попытался все это объяснить, Нил бы понял. Нил, который сейчас смотрит на него, засунув руки в подол фартука. Он не протянул руку, чтобы остановить Эндрю, и Эндрю ненавидит, что Нил не дает ему такого веского повода уйти. Он отказывается верить, что это решение было намеренным, но при всей безрассудности Нила, он никогда не был беспечен, когда дело касалось Эндрю. Часть Эндрю думает, что если бы Нил прикоснулся к нему прямо сейчас, если бы Нил протянул руку и попросил его остаться, Эндрю сделал бы это. Часть его хочет, чтобы Нил попробовал, чтобы увидеть, является ли эта конкретная граница той, которую Эндрю готов нарушить. Но Нил этого не делает, и мысль появляется и исчезает прежде, чем Эндрю успевает ее внимательно изучить. Он не хочет оставаться. Он не хочет, чтобы у Нила была такая власть над ним, такая власть, которая может сказать "останься", такая власть, которая может унять беспокойство в животе Эндрю одной командой. — Моя смена заканчивается через пятнадцать минут, — тихо говорит Нил, указывая в сторону комнаты отдыха. — Там есть столик, если хочешь подождать меня. Это предложение, а не требование, но слово застревает в голове Эндрю, как свинцовый груз. “Хочешь”. Эндрю никогда не хотел остаться. Но ему это необходимо. — Я ненавижу тебя, — произносит он, аккуратно проходя мимо Нила, унося свой горячий шоколад в комнату отдыха. Нил бормочет: "Конечно, ненавидишь”, и этого почти достаточно, чтобы заставить Эндрю развернуться и уйти, но он не может. Пока нет. --- Комната отдыха на самом деле — не комната отдыха. В большей степени это складское помещение с печальным маленьким стулом и столом, втиснутыми в угол у внешней стены. Чем дольше Эндрю сидит там, среди картонных коробок с кофейными фильтрами, биоразлагаемыми соломинками и пакетиками сахара, тем более замерзшим он себя чувствует, пока зимний холод просачивается сквозь стену из шлакоблоков позади него. Только когда он достает телефон из кармана, он понимает, что его кожаная куртка висит на крючке на стене. На самом деле это не его куртка, а куртка Нила. Куртка-Нила-которая-когда-то-была-курткой-Эндрю. Типа-куртка-Эндрю-но-на-самом-деле-уже-нет-потому-что-он-дал-ее-Нилу-но-точно-не-как-подарок. Он встает, чтобы осмотреть ее, проводя пальцами по знакомой коже. Радужный значок Рене все еще прикреплен к манжете рукава, где его нацепил Эндрю. Когда он нюхает воротник, тот пахнет Нилом, кофе и корицей. Конечно же, в этот самый момент Нилу нужно открыть дверь, и на его лице появляется ошеломленное выражение, когда их взгляды встречаются. Эндрю отходит от куртки. — Ты не ушел, — говорит Нил, как будто он думал, что Эндрю может улизнуть через задний выход. — Пока нет, — говорит Эндрю, просто чтобы дать понять, что такой вариант все еще существует. — Так давай поговорим, — говорит Нил, жестом приглашая Эндрю сесть. Тут только один стул, поэтому, когда Эндрю садится, Нил запрыгивает на стол и свешивает ноги с края. — Мне нечего тебе сказать, — говорит Эндрю. — Тогда говорить буду я, раз ты думаешь, что я так хорош в этом, — говорит Нил с едва заметным намеком на улыбку; Эндрю это не забавляет. — До сих пор я ни черта не знаю о твоей семье, кроме того факта, что Ники — твой двоюродный брат. И он встречается с Эриком, который живет в Штутгарте. И у тебя есть брат — близнец. Аарон. В Чикаго. И ты был в приемной семье. Нил делает паузу, давая Эндрю возможность поправить его, но он на верном пути, поэтому Эндрю позволяет ему продолжить. — Ты злишься на них, потому что они уехали после ...? — Нил позволяет своей фразе перейти в вопрос, он болтает ногами, пока говорит. — Выпускного, — говорит Эндрю, кладя руку на колено Нила, чтобы тот перестал ерзать. — И ты забываешь о Кейтлин. — Твоей бывшей? — спрашивает Нил с самой саркастичной ухмылкой, которую Эндрю когда-либо видел у него. Если это насмешка, которую Эндрю придется вытерпеть от Нила еще до того, как эта дрянь будет принадлежать ему, он должен уменьшить потенциальные потери, забрать свою куртку и уйти. Немедленно. — Ты бредишь. — Это не бред, — беззаботно говорит Нил. — Просто усложняю. Я не забыл ее, не волнуйся. Ники уже сказал, что Кейтлин принадлежит Аарону. Я просто хотел посмотреть, действительно ли ты ненавидишь ее так сильно, как он сказал. Значит, ты злишься, потому что они все жили своей жизнью, пока ты торчал здесь и делал … что именно? Эндрю мысленно перебирает все их предыдущие разговоры, медленно осознавая, что у них с Нилом никогда не было этого разговора раньше. Он не любит вдаваться в подробности личной жизни со своими сабами, поэтому ему не показалось странным держать Нила на расстоянии вытянутой руки. Но это оставило между ними пространство, как физическое, так и ментальное, достаточно большое, чтобы волна страдания прокатилась по спине Эндрю. Он не знает, как преодолеть этот разрыв, даже если бы он захотел это сделать. Как только Эндрю убирает руку с колена Нила, тот снова начинает болтать ногами со своего насеста на столе, каждый раз двигая ногой опасно близко, почти задевая своими грязными кроссовками колено Эндрю, но никогда не соприкасаясь. Эндрю наблюдает за ним несколько секунд, прежде чем, наконец, протянуть руку и схватить Нила за лодыжку, на этот раз, чтобы остановить его. На лице Нила все еще та же дерьмовая ухмылка, и Эндрю ничего не может с собой поделать. Он обхватывает рукой лодыжку Нила, массируя большим пальцем участок кожи там, где заканчивается носок и начинаются джинсы. Он полагает, что это такое же хорошее место для начала, как и любое другое. — Работаю, — цедит он сквозь зубы, как будто признание чего-то более конкретного сожжет его заживо изнутри. — Ты работаешь, — повторяет Нил, как будто это новая информация. — И я хожу в Эденс. Это безопасный ответ, безопаснее, чем объяснять, почему у него нет других увлечений, других друзей, других интересов. — И ты ходишь в Эденс, — повторяет Нил. Эндрю сжимает лодыжку Нила. — Прекрати это делать. — Что делать? — спрашивает Нил, невинно хлопая ресницами, глядя на Эндрю. Уже опасно близко к тому, чтобы взорваться, и Эндрю отталкивает ногу Нила. — Быть дрянью. Повторять то, что я говорю. — Знаешь, ты невозможен, — говорит ему Нил, но не настаивает на подробностях, которые Эндрю не готов сообщить. — Итак, ты работаешь, ходишь в Эденс, прячешься в своей квартире и удивляешься, почему Ники уехал жить со своим парнем в Германию. Ты удивляешься, почему Аарон уехал учиться в медицинскую школу в Чикаго вместе с Кейтлин, как будто это какая-то большая тайна, почему никто не остается в Южной Каролине… — Мне показалось, ты сказал, что ничего не знаешь о моей семье. — Ты несчастлив, — объявляет Нил, как будто это факт. Как будто это не очевидно, как будто это слово — не еще один нож в спину Эндрю. Единственная причина, по которой Эндрю до сих пор не ушел, заключается в том, что Нил произносит это слово так же, как раньше произносил Эндрю, с достаточной насмешкой, чтобы оно звучало скорее как оскорбление, а не фантазия или моральный недостаток. Счастлив. Это ядовито звучит на языке Нила, как будто он повторяет то, что ему говорили бесчисленное количество раз, и Эндрю представляет себе, мать более юного Нила почти на пороге смерти говорит ему: “Ты несчастлив, Нил”. За исключением того, что он не знает, называла ли мать Нила его когда-либо этим именем, или он всегда был для нее кем-то другим. Натаниэль, или Алекс, или Стефан, или любое другое фальшивое имя Нила. — Это лучшее, что у тебя есть? — Эндрю невозмутимо смотрит на Нила. Он не хочет видеть его глупое лицо, глупую пытливую складку на губах, которая появляется, когда Нил расстроен, глупую хмурость, которая углубляется на лбу, когда он слишком напряженно думает. — Тебе не обязательно быть счастливым, чтобы быть счастливее, — говорит Нил. — Ты все еще можешь быть несчастным. И ты мог бы быть счастливее. Эти две вещи не являются взаимоисключающими. И это одно предложение заставляет Эндрю ненавидеть его еще больше, потому что Нил прав самым худшим из возможных способов. Одно дело, если бы Нил сказал: “Ты можешь быть счастлив” или “Ты должен быть счастлив”, потому что Эндрю мог бы не обращать внимания на каждое глупое слово, исходящее из его рта. Но он сказал: “Ты мог бы быть счастливее”, что подразумевает, что Эндрю существует в спектре эмоций, а не находится в ловушке дихотомии. Ему не нужно выбирать между страданием и удовлетворенностью, депрессией и радостью. “Ты мог бы быть счастливее” — это приглашение для Эндрю сказать: “Мог бы”, и основа для того, чтобы сказать: “Но не буду”. Он был бы гораздо счастливее, если бы, черт возьми, уже закончил этот разговор, а Ники уже вернулся в Штутгарт, или Чикаго, или куда угодно, дальше, чем в радиусе тысячи миль от этого места. Он не хочет думать о том, означает ли "счастливее" то же самое, что "счастлив", потому что он знает, что это не так, но слова все еще слишком похожи, чтобы он мог утешиться таким выводом. Его недавняя головная боль не прошла, и он начинает задаваться вопросом, есть ли у вселенной что-то против него лично. — Как ты думаешь, я бы жил в Южной Каролине, если бы хотел быть счастливее? — спрашивает Эндрю. В его голосе звучит самая тихая жестокость, та, которая проскальзывает незаметно, та, которую он обычно поворачивает внутрь, чтобы предотвратить такого рода разрушение. Но Нил быстро становится экспертом по провоцированию такого рода разрушений. — Я думаю, ты был бы таким же в любом другом месте, — говорит Нил. — Я не думаю, что Южная Каролина заслуживает того, чтобы ее обвиняли в этом. — Обвиняли в чем? — спрашивает Эндрю, провоцируя Нила сказать это. В том, что впал в депрессию. В том, что слишком помотан жизнью. В том, что получил травму. В том, что ждал, пока шрамов не станет больше, чем здоровой кожи, прежде чем был вынужден принять решение остаться. В том, что единственный вариант безопасности — это жизнь, которая ничего от него не ждет и от которой он ничего не ждет в ответ. В том, что даже не попытался ничего сделать в отношении Нила. В том, что сдавался день за днем, день за днем. Но Нил ничего этого не говорит. — В том, что мы выебаны жизнью. — Какой ты красноречивый, — горько усмехается Эндрю. Если бы это сказал кто-то другой, Эндрю уже не сидел бы здесь. Но Нил говорит "выебаны", как будто это часть королевского "мы", и то, как Нил касается своей покрытой шрамами щеки, прежде чем посмотреть на Эндрю, каким-то образом притупляет боль от этих слов. — Это то, что ты думаешь о себе, верно? Ты думаешь, что слишком облажался, чтобы впустить Ники обратно. И ты не позволишь Аарону попытаться загладить то, что он сделал, потому что думаешь, что ты слишком облажался, чтобы за тебя стоило бороться. Ты все еще думаешь, что все испортишь со мной, но давай будем честными: если кто-то и собирается все испортить, то это буду я. Нил говорит это так, как будто он уже держит гранату в одной руке и чеку в другой. Он спрыгивает со стола, снимает кожаную куртку с крючка и нервно расстегивает воротник, когда надевает ее. — Ты позволил Сыну Мясника подобраться к тебе слишком близко, Эндрю. Ты не удивишься, когда в конце концов окажешься с ножом между ребер. Я не собираюсь заставлять тебя говорить с Ники, но я скажу это только один раз. Нил делает шаг вперед, пока не оказывается между коленями Эндрю, и смотрит ему в лицо. Он засовывает кулаки в карманы, как будто может выиграть это сражение только словами. Как будто он уже победил. — Жан с радостью рассказал бы тебе об этом много лет назад, но ты держишь его достаточно близко и можешь на него надавить, когда тебе нужно оттолкнуть его. И черт знает, почему ты позволил мне быть так близко, потому что я лжец, дрянь и заноза в твоей заднице, но такие люди, как мы, не бывают счастливы. У нас нет спокойной жизни в Штутгарте или договоров с престижными больницами в Чикаго. И эта жизнь будет ебать нас снова, и снова, и снова, пока мы не найдем что-то, за что стоит бороться. Так что просвети меня, Эндрю, прежде чем я потрачу еще больше своего времени: ты стоишь того, чтобы за тебя бороться? Происходит смена парадигмы, когда Нил смотрит на него сверху вниз. Как будто Эндрю — ничто и сразу все, как будто одновременно он и бессильный, и могущественный. Достойный и никчемный. Если Эндрю закроет глаза, он почувствует, как будто он снова впервые надевает этот проклятый синий ошейник. Он чувствует, как руки обнимают его за шею, когда он позволяет своему первому Дому прикоснуться к нему, пальцы прижимаются к самым мягким частям его горла, пока кислорода не станет настолько мало, чтобы у него закружилась голова. Он хочет это вернуть. Он хочет этого с Нилом. Он знает, что не получит этого, потому что знает, что за него не стоит бороться — на самом деле они оба это знают. Нил не задает вопросов, на которые еще не знает ответов. И Эндрю ненавидит Нила за то, что тот заставляет сказать это вслух. — Иди нахуй, — говорит Эндрю. Нил не сдается. — Это не ответ на мой вопрос. — Я не могу сказать тебе, за что стоит бороться. Он огибает фактический ответ, который повис между ними, и смотрит на Нила. — То, на что ты тратишь свою энергию, меня не касается. Нил осторожно наблюдает за Эндрю, как будто обдумывает варианты. Эндрю с самого начала знал, что Нил никогда не продержится долго, и только из-за упрямства того они зашли так далеко. Если бы у Нила было немного больше баллов IQ, они бы, вероятно, вообще никогда не оказались здесь. На самом деле, это только вопрос времени, когда Нилу наскучит эта грустная песня и танец. Нил смотрит на Эндрю сверху вниз с такой интенсивностью, какой Эндрю раньше не видел. — Ты не пустая трата энергии. — Твое мнение славится своей глупостью, — говорит Эндрю, прежде чем понимает, что ему не нужно садиться. Он встает, и внезапно их глаза оказываются на одном уровне. Ни один из них не отступает, несмотря на близость, позволяя нескольким драгоценным дюймам, разделяющим их тела, действовать как барьер. — Мое мнение лучше твоего, — парирует Нил. И с этими словами Эндрю мысленно заканчивает говорить об этом. Он хочет забыть о Ники, который, вероятно, все еще ждет с Эриком за столиком у окна. Он хочет забыть каждую фразу, которую Нил сказал ему за последний час. Он хочет пойти в Эденс и затеряться единственным известным ему способом: с кожей, болью и удовольствием, смешанными воедино. Но больше, чем пуститься в этот побег, он хочет доказать Нилу, что за него стоит бороться. Он не привык к этому чувству, и он знает, что было бы легче уничтожить его сейчас, прежде чем оно зажжет что-то внутри выпрыгивающего из груди сердца и подожжет весь его мир. Нил, конечно, даже не позволит эмоциям Эндрю умереть спокойно; он еще не закончил говорить. — Ты собираешься попросить меня остаться? Потому что я не собираюсь лгать тебе — ты все равно знаешь меня лучше. Ничто не длится вечно. Особенно это. Эндрю свирепо смотрит на него. — Вечность — это мечта для глупых. — Это не помешало тебе ожидать этого от Ники и Аарона. Эндрю хочет сказать Нилу, что он ошибается, но в этом слишком много правды, чтобы отрицать. Он не ожидал вечности от Ники и Аарона, но именно это они ему и обещали. Вот что они имели в виду, говоря "семья". Это то, что всегда означало — вечность. — Я никогда об этом не просил, — говорит Эндрю. — Но ты им поверил. Когда они не уходили — когда они оставались месяцами, а затем годами, — ты позволял себе начать представлять, какой была бы жизнь, если бы это было правдой. Если бы вечность не была ложью. Они не из тех людей, которые танцуют вокруг болезненной темы, но Эндрю хотел бы, чтобы это было так. Он хотел бы, чтобы они могли притвориться, что этот разговор не должен был произойти. После фальшивых имен, фальшивых дней рождения и полуправды он хотел бы, чтобы Нил мог солгать ему об этом. — Ты не попросишь меня быть твоим сабом, потому что это означает, что ты просишь меня остаться, и ты знаешь, что это нечестно, — продолжает Нил. — Точно так же, как ты знал, что было нечестно просить Ники и Аарона остаться. Нил протягивает руку, как будто собирается схватить Эндрю за запястье, но не делает этого. Вместо этого он дергает Эндрю за рукав, и на его лице появляется печальная тень улыбки. Эндрю думает о том, как Нил говорит: “Я хочу быть твоим”, и слышит, как он сам отвечает: “Моим?” Он думает о том, как Нил сказал: “Я не боюсь”, и думает о своем ответе: "Ты мог бы найти варианты получше”. Он думает о своем ноже в руках Нила, когда Нил говорит: “Хочешь увидеть, как я сломаюсь? Сделай это сам”. Он думает о том, как Нил сказал: "В конце концов, я сдался". Он думает о голосе Нила, ласкающем слово "принцесса", а потом: “Я уже владею тобой”. Он думает о своих собственных кошмарах, думает о Бейкерсфилдах, думает о том, как он почти чувствовал вкус надежды в слезах Нила, когда они были на заднем дворе Жана. Он думает о “счастливее”. Эндрю ненавидит это. Ему хочется протянуть руку и обхватить Нила за горло. Он хочет, чтобы Нил прикоснулся к нему, трахнул его, пометил и сломал, потому что Эндрю уже чувствует, что ему больше нечего дать. Эта мысль разрушительна, потому что он знает, что на самом деле это не говорит желание. Это отчаяние и безнадежность, завернутые в голос, который говорит, что он должен быть наказан за то, что хотел больше, чем несколько сессий в Эденс. Ты мог бы быть счастливее. В этом Нил был прав. Эндрю мог бы быть счастливее, но он не будет. Не так. — Я не могу тратить время, как все остальные, — говорит Нил, теребя пальцами рукав Эндрю. — Сколько бы времени у меня ни осталось — дни, недели, месяцы, годы, — все это взято взаймы. У Нила Джостена есть срок годности, точно так же, как был срок годности у Натаниэля Веснински. Может быть, в следующем году к этому времени я стану кем-то другим. Может быть, я не буду ... может быть, я все еще буду здесь, совершая те же ошибки, что и сейчас. Ты думаешь, что уход — это худшее, что кто-то может сделать, ты думаешь, что остаться означает привязать себя к кому-то, как якорь, как мертвый груз, тянущий их вниз. Это не так, как это работает. Есть и другие способы — другие способы выжить. Слова Нила едва слышны к концу фразы. Эндрю вспоминает вопрос, который он задал Нилу на заднем дворе Жана, и он задает его прежде, чем он может остановить себя. — Ты хочешь знать правду? В первый раз, когда Эндрю спросил об этом, Нил сказал, что хочет больше, чем правду, но сегодня вечером Нил качает головой. — Нет, если это причинит тебе боль. И к черту Нила Джостена за то, что он думает, что ему позволено говорить такие вещи. — Когда кто-то причиняет тебе боль ... — говорит Эндрю, но затем останавливается. Нил снова дотрагивается до ошейника, и Эндрю замечает в нем неуверенность. Он на мгновение задерживает дыхание, потому что ждет, когда ему будет больно. Он ждет, когда монстр внутри него проснется, злое, оборонительное существо, которое питается насилием, болью и разрушением. Но ничего не происходит. Он смотрит на Нила и ничего не чувствует. Иногда пересказ бывает трудным, как будто он не может контролировать слова, вылетающие из его рта. Он ненавидит это даже сейчас, кажется, что его история не совсем его собственная. Это так, Би говорила ему сотни раз. Это все еще твоя история. Все еще твои слова, твой опыт, твоя жизнь. Она всегда говорит о радикальном принятии и непредвзятом внимании к нему. Поначалу это звучит как чушь собачья, но дело не в том, чтобы согласиться с тем, что произошло. Речь идет о том, чтобы не дать боли превратиться во что-то большее, с чем он не сможет справиться, что-то, что поглотит его целиком. Это позволяет себе чувствовать все и ничего без осуждения. Кроме Би, он никогда никому не рассказывал о боли, с которой живет. Нил молча ждет, пока Эндрю закончит фразу, которую он оставил висеть между ними. Эндрю больше не хочет ссориться с самим собой, с Нилом, со всеми его собственными уязвимостями, воспоминаниями и кошмарами. Он накопил гнева на всю жизнь, и ему следовало бы отпустить его, но он не может, поэтому он начинает снова, решительно. — Когда кто-то причиняет тебе боль, — повторяет Эндрю, глядя на свой рукав, за который все еще крепко держатся пальцы Нила. — Когда кто-то причиняет тебе боль… Боже, он, блять, не может этого сказать. Он должен дать себе разрешение испытывать гнев. Разрешение чувствовать боль. Бояться, скучать или впадать в депрессию, не позволяя этим эмоциям управлять его действиями. И если он захочет, если в каком-то отдаленном будущем он каким-то образом будет готов сделать это, он может дать себе разрешение быть чем-то большим, чем все это. Разрешение быть счастливее, если он собирается использовать слова Нила, но даже призрак этого слова сейчас ощущается как яд. Так не должно быть, но это так. В этом-то все и дело, сказала ему Би. Ни одна из твоих эмоций не может изменить того, что произошло — ни гнев, ни обида, ни ревность. Они влияют на твое настоящее и будущее, но не на твое прошлое. И именно на этом застрял Эндрю. С Ники и Аароном он слишком много рассказывал о своем прошлом. Не потому, что он рассказал им о своем прошлом, а потому, что он ни черта не мог рассказать им об этом. Он думал, что спасается от этой тьмы, отказываясь признать ее. Держа всех остальных на расстоянии, он думал, что строит линию защиты, чтобы обезопасить себя. К тому времени, когда он понял, что на самом деле строил стены, которые запирали всех остальных, было уже слишком поздно. Это был только он и его кошмары, наедине с новым видом тьмы, созданной им самим. Но сейчас он ничего этого сказать не может. Слова застревают у него в горле, и он сдается. Нил, кажется, принимает это, отпуская рукав Эндрю, когда он делает шаг назад, чтобы между ними снова было пространство, чтобы дышать. Затем он опускает ворот футболки, обнажая покрытую шрамами грудь. На его шее, сердце, грудине пересекаются белые линии. Ожоги заполняют промежутки между ними, как будто тот, кто причинил ему боль, не мог оставить нетронутой ни один кусочек кожи. (Эндрю знает, каково это.) Большинство из них достаточно блеклые, чтобы плотно прилегать к его коже, но некоторые глубже, шире, а другие вздутые, бледно-розовые, из более недавнего времени. — Когда кто-то причиняет тебе боль, — говорит за него Нил, берет руку Эндрю и прижимает ее к обнаженной коже над сердцем, прямо поверх келоидного шрама в форме буквы ”Л“. — Ты никогда не забываешь эту боль. Неважно, сколько времени прошло. Эндрю чувствует сердцебиение Нила через зажившую кожу, и трение его ладони о грудь Нила — это бальзам от жжения в горле. Он и раньше мельком видел шрамы Нила, но никогда не прикасался к ним так, как сейчас. — Ники должен был быть другим, — говорит Эндрю, проводя пальцами по шрамам Нила, находя скрытые буквы и формы в лоскутном одеяле кожи. Когда Эндрю не вдается в подробности, Нил наклоняет голову, размышляя. Эндрю хотел бы, чтобы он перестал это делать. — Мой отец пытался убить меня, — говорит Нил, когда Эндрю проводит шрамом от ожога по шее Нила. — На самом деле не один раз. Эти шрамы — мое единственное наследство — он забрал все остальное. Мое имя, мое детство, мою мать. Она всегда говорила, что единственный способ пережить восемнадцать — это если он умрет, и она была права. Он умер, пытаясь убить меня, я был почти мертв, когда мой дядя застрелил его. Я должен был умереть. Эндрю позволяет своей руке скользнуть к челюсти Нила, в его глазах безмолвный вопрос, пока он ждет, когда Нил закончит. — Я хотел умереть, — говорит Нил. — Это было слишком больно, и я до сих пор помню, как смотрел в потолок подвала и молился, чтобы это было последнее, что я видел. Я не хотел снова открывать глаза, чтобы столкнуться с болью, которую оставил мне отец. Я победил, но какой ценой? Моя мать умерла. ФБР забрало большую часть его активов во время расследования и оставило меня ни с чем. Нил кладет свою руку поверх руки Эндрю. Эндрю смотрит на их руки и чувствует, как под его ладонью слегка учащается сердцебиение Нила. Он узнает медленную ползучесть тьмы, опускающуюся на лицо Нила, видит, что страдания всей жизни уже балансируют на плечах Нила, как птица, готовая к полету, когда ее хозяин рухнет. Вот в чем жестокость такого обмена; он наблюдает, как демоны Нила оседают вокруг них, тяжелая рука обвивается вокруг шеи Нила, венок синяков на костяшках пальцев Эндрю. Есть-и-нет в мгновение ока. Здесь нет никаких проблем, уменьшенных вдвое. Каждая общая беда — это умноженная беда, митоз распада, который неизбежно медленно разлагает их разум изнутри. Если это игра чисел, Эндрю и Нил всегда будут проигрывать, потому что нет лекарства от этого заразного вида тьмы. Ничто не уменьшит эту боль. Он прижимает ладонь к шрамам на шее Нила и закрывает глаза. Воздух кажется тяжелым. Он не может игнорировать то, как его тянущее чувство в животе опускается вниз, к ногам. Вот каково это — падать. Вот каково это — отпустить. Он мог бы убедить себя — вот так, с закрытыми глазами, укрытый в коконе собственного творения, — что на какое-то время он в безопасности. Что у него есть кто-то, за кого можно держаться, кто-то, кто может защитить его от приливов и отливов бури в его душе. Все его существование сгущается в том месте, где рука Нила обхватывает его запястье, невысказанная команда Эндрю держать руку там. Но он отпускает ее и сжимает пальцами подол футболки Нила, пока она не сжимается в его кулаке, а затем все его тело изгибается внутрь, где-то под грудной клеткой возникает точка тяжести, из-за которой невозможно дышать. — Эндрю, — говорит Нил. Эндрю открывает глаза. Его пальцы с побелевшими костяшками все еще цепляются за футболку Нила, и руки дрожат. — Дыши, — говорит ему Нил. Это жестокий возврат его же слов, как будто Эндрю нужно напомнить об основах жизни. Но он дышит, когда Нил говорит ему об этом, потому что он сделает все, что угодно, черт возьми, для человека, стоящего перед ним. Но не все. Он отступает от Нила, вытирает руки о джинсы, а затем делает это снова, когда все еще чувствует себя грязным. Расстояние между ними помогает прояснить голову, и Эндрю делает еще один шаг назад. Яснее. Еще шаг, и еще, пока не почувствует, что он больше не тонет. Выражение беспокойства на лице Нила на мгновение исчезает, вспышка паники в его глазах появляется и пропадает, прежде чем Эндрю моргает. Руки Нила снова оказываются в карманах, сжавшись в кулаки. — Не сражайся за меня, — тихо говорит Эндрю. Нил игнорирует это заявление. — Ники не причинил тебе вреда, — вместо этого догадывается он, и Эндрю делает паузу, прежде чем кивнуть. На лице Нила появляется болезненное выражение. — Единственное, что сделал Ники, — это вскрыл старую рану, — говорит Эндрю, его голос лишен эмоций. Он ничего не почувствует, если они будут говорить об этом. — Единственное, в чем он виноват, — это в беспечности, но с чего бы ему быть осторожным? На этот раз он ставит знак вопроса в нужном месте, хотя это и не вопрос. Он больше не может держаться за все это. Он сыт по горло этими песнями и танцами, и терпение Нила истощает его. — Спроси меня, кто причинил мне боль, — требует Эндрю, но Нил качает головой. Эндрю делает шаг вперед, и он знает, что сейчас его лицо — защитная маска, такая же пустая, как ночное небо. Он сосредотачивается на хмуром взгляде Нила, на чем угодно, лишь бы избежать пропасти внутри его грудной клетки. Прежде чем Нил успевает перевести дыхание, Эндрю сам отвечает на свой вопрос. — Я не просто какое-то время находился в приемной семье. Это место, где я вырос. Двенадцать домов, ни одной настоящей семьи. Когда-то, может быть, но сейчас все это не имеет значения. Именно там я узнал, какими жестокими могут быть люди. Именно там я научился выживать любыми возможными способами. Там я научился умолять. — И ты думаешь, это означает, что за тебя не стоит сражаться? — яростно спрашивает Нил. Он комкает фартук и бросает его на пол. — Срочные новости: люди могут делать хуевые вещи, но это не значит, что они хуевые люди. Не перебивай меня, блять, — я не имею в виду людей, которые причинили тебе боль тогда, — я имею в виду Ники. Я имею в виду себя, потому что я не идеален. Моя жизнь — это ебаный беспорядок, и я не могу дать тебе то, что дали тебе твои другие сабы. В конце концов, — Нил натягивает ошейник на шее, — этого будет недостаточно ни для тебя, ни для меня, но все в порядке. Нил не приближается, когда говорит, но расстояние между ними — это то, что заставляет кожу Эндрю покрываться мурашками. — Ты хочешь поговорить о боли? — говорит Нил. — Вот правда: когда-нибудь я уйду. Однажды утром ты проснешься, и тебе покажется, что меня вообще никогда не существовало. И насколько это ебануто? Потому что ты будешь двигаться дальше. Ты забудешь саба, которого когда-то знал, того, со стервозным поведением и громким ртом, пока я не стану ничем иным, как воспоминанием, которое оставляет неприятный привкус во рту. Вот почему они тебе нужны. Нил дико жестикулирует в сторону, где Ники и Эрик, вероятно, все еще ждут в передней части кафе. Его рот сжимается, когда он понимает, что сказал на две секунды позже, чем следовало. Эндрю пристально смотрит на него, ожидая, что все это имеет смысл. Он не может уследить за всем этим, чувствует, как логика ускользает у него из-под пальцев. — Почему? — спрашивает Эндрю. Нил качает головой, как будто знает, что эти слова разорвут его на части, когда он их произнесет. — Почему тебя это волнует? — снова спрашивает Эндрю, делая шаг вперед. Нил прижимается спиной к стене, прислоняется головой к бетону, а Эндрю подходит ближе, чтобы вытащить всю правду, которую Нил еще может рассказать. Он кладет руку на подбородок Нила, и теперь их лица достаточно близко, чтобы Эндрю мог видеть поры на носу Нила. В ответ Нил только скрипит зубами. — Меня не волнует. — Лжец, — шепчет Эндрю ему в щеку, и Нил вздрагивает. — Ты боишься, что тебя забудут. Вот почему тебя это волнует. Он отпускает челюсть Нила, но остается достаточно близко, чтобы он мог прижаться носом к изгибу шеи Нила, если бы захотел, и его голос звучит как низкий рокот. — Прояви свою жалость в другом месте. Мне не нужно, чтобы ты пытался исправить мою семью, потому что ты не справился со своей собственной неуверенностью. Нил замирает, прищурившись на Эндрю, и говорит: — Значит, они твоя семья. По лицу Нила медленно расползается улыбка, и Эндрю хочет напомнить ему, кто здесь главный, но чем дольше они стоят в молчании, тем больше он сомневается, что знает, кто это. — Ты неправ в одном, — говорит Нил и поворачивает лицо так, что его щека почти прижимается к щеке Эндрю, не уклоняясь от их близости. — Я не боюсь, что меня забудут. Я боюсь, что ты не забудешь. Так что давай заключим сделку. — Нил натягивает ошейник, защелкивая его на шее. — Давай заключим сделку: никто из нас не будет ждать от этого вечности. Когда кто-то из нас говорит, что все кончено, значит, все кончено. И когда я уйду, ты обещаешь забыть меня. Эндрю не знает, почему, блять, Нил думает, что это сделка, которую он хотел бы. Это звучит как проигрышная ситуация, но жизнь, полная жестокости, уже приучила его к этому. По крайней мере, если он согласится, то на какое-то время получит Нила. Он знает, что это плохая идея, но ничего не может с собой поделать. Не тогда, когда Нил опьяняюще близок и раздражающе прав; он знает, что Нил не может предложить ему больше, чем это. — Если мы сделаем это, то на моих условиях, — бормочет Эндрю, не отрывая взгляда от губ Нила, чтобы не смотреть ему в глаза. — Не на твоих. — Хорошо, — легко соглашается Нил, и Эндрю чувствует, как сила этого обещания отзывается в его костях. — Что еще? Эндрю достает ключи, кладет их в задний карман Нила и на мгновение оставляет там свою руку. — Подожди в машине, пока я с ними разберусь. Потом мы поговорим. Нил улыбается еще шире, проскальзывает под руку Эндрю и направляется к двери. — Просто, чтобы ты знал, Ники пригласил нас на ужин 23-го числа. И вот, головная боль Эндрю вернулась. — Мы не собираемся ужинать с моим кузеном. — Знаешь, я бы согласился с тобой час назад, но Ники сказал, что у него есть гораздо больше твоих фотографий. К тому же это бесплатная еда, и у меня нет никаких других планов на эту неделю. Эндрю пристально смотрит на Нила. Должно быть, он бредил, думая, что они хотя бы отдаленно на одной волне, потому что нет ничего, чего он хотел бы меньше, чем иметь дело с Ники, Нилом и Эриком вместе. — С другой стороны, — говорит Нил, невинно касаясь своей шеи. — Я уже ношу твой ошейник. Ты мог бы просто сказать мне, чтобы я оставался дома. Я был бы склонен подчиниться, если ты скажешь, что это стоило бы моего времени. Эндрю щиплет себя за переносицу. Ники невозможен. А Нил, как ни странно, еще более невозможен, чем Ники. Это плохая идея. — Ты сейчас не моя проблема, — говорит Эндрю. Нил оживляется, как только слышит это, и Эндрю искренне впечатлен. Технически они сейчас не на сессии, он не уверен, может ли он на самом деле называть себя Домом Нила (или еще хочет), но он не может справиться с тем, что Нил давит на него прямо сейчас. Ему нужно сосредоточиться на том, чтобы пережить разговор с Ники, прежде чем он сможет разобраться с Нилом. Он наполовину ожидал, что Нил не вспомнит его стоп-слово для дрянного поведения, но тот факт, что Нил это делает, заставляет Эндрю странным образом гордиться. Вплоть до того момента, когда Нил хмуро смотрит на него и добавляет, защищаясь: — Я не это имел в виду. — Я сам разберусь с ними. Нил выглядит не впечатленным, но бормочет свое согласие, и Эндрю следует за ним обратно в сердце Jim Bean’s, где все сразу становится хуже и хуже. Эндрю надеялся, что, отдав Нилу ключи от "Мазерати" в комнате отдыха, Ники не поймет, кто такой Нил для Эндрю. В основном потому, что Эндрю понятия не имеет, кто для него Нил, но это не имеет значения. Но как только Нил оказывается перед столом Ники, он останавливается, выуживает ключи Эндрю из заднего кармана и указывает ими на окно, дважды щелкая, пока не зазвенит сигнализация и не мигают фары. Несмотря на то, что Эндрю припарковался в дальнем конце стоянки, взгляд Ники сразу же перескакивает с Нила на Маз и обратно. А потом, когда Нил открывает рот, Эндрю едва удается скрыть шок на своем лице. — Держи мое милое имя подальше от этого, — говорит Нил Ники по-немецки, сверкая зубами в улыбке, которая выглядит скорее злобной, чем приятной. Он игриво водит пальцами по столу. — И если ты будешь угрожать ему, я найду твой отель и заставлю тебя пожалеть о том, что ты вообще сюда вернулся. Что бы он ни решил — это окончательно. И поскольку после этого мы, возможно, больше никогда не будем разговаривать, тебе, вероятно, следует потерять мой номер. Эрик слегка бледнеет, и Ники хмуро смотрит на Эндрю. Нил не дожидается ответа и выходит на улицу. Как только он уходит, взгляд Ники становится еще пристальнее. — Твой парень не знает, что ты говоришь по-немецки? — Откуда ему это знать? Он просто мой знакомый, — говорит Эндрю, тоже сверкая глазами. — Однако мне любопытно: что вы ему сказали, чтобы вызвать такую захватывающую реакцию? — Мы можем просто начать все сначала? — спрашивает Ники, нервно смеясь. — Он явно хочет, чтобы его оставили в стороне от этой дискуссии, и я склонен согласиться с этим. — Кто дал тебе его номер? — спрашивает Эндрю, хотя уже знает ответ. Тем не менее, он хочет знать наверняка, кто из предателей в Эденс рассказал Ники о Ниле, и он остается стоять перед их столом, желая, чтобы все закончилось как можно быстрее. — Роланд, — говорит Ники. Если бы не Нил, декабрь и тупая боль в костях Эндрю, чувство разочарованного безразличия облегчило бы этот разговор. Но прямо сейчас, глядя на серый оттенок на лице Ники, Эндрю чувствует, как что-то сжимается где-то внизу живота. Эндрю больше не привык думать о своей семье как о семье, но ему хочется сказать всему миру, что сейчас они все ходят по тонкому гребаному льду. Многое может измениться за два с половиной года, но некоторые вещи навсегда останутся прежними. — Я хочу все исправить между нами, — говорит Ники. Вот так — Ники такой же, как всегда, пытается исправить то, что Эндрю не хочет исправлять. — Тут нечего исправлять, — говорит Эндрю. Ники, как и следовало ожидать, выглядит удрученным. Он играет со своей чашкой, уставившись на свои руки, в то время как Эндрю пытается понять, как он может закончить это быстрее. Телефон Эндрю жужжит в кармане, и он проверяет его: сообщение от Нила. Он разрывается между тем, чтобы проигнорировать его, потому что Нил и так редко молчит, и ответить на него, потому что Ники невыносим. Когда он открывает сообщение, решение приходит само. не по годам развитый: Мне становится скучно Через две секунды за ним следует еще одно, и еще, и еще. не по годам развитый: Эндрю не по годам развитый: эндрю не по годам развитый: Я вижу, как ты смотришь в телефон. Ты должен говорить с Ники. Если ты не собираешься его слушать, я могу предложить тебе что-нибудь поинтереснее. Ники, похоже, не замечает, как Эндрю переводит взгляд с телефона на окно. Он не знает, хочет ли он узнать, что имеет в виду Нил, но он знает, что Нил будет его гребаной смертью. Это не мешает ему ответить: "Я бы посмотрел, как ты пытаешься". Эрик хмуро смотрит на Эндрю. — Мы пытаемся, Эндрю. Мы прилетели сюда, чтобы поговорить с тобой лично. Эндрю сердито смотрит на него, но это только заставляет Ники нетерпеливо кивнуть. — Все, о чем мы просим, — это пара часов. Один ужин. Мне не нравится такое отчуждение, Эндрю. Я все еще твой кузен. Я всегда буду твоим кузеном, что бы ни случилось. Даже если ты хочешь, чтобы я был кем-то другим, даже если кто-то другой мог бы сделать это лучше, я тот, с кем ты застрял. Но это не так уж плохо, верно? Потому что я не сдаюсь. Супер упрямый парень здесь... Телефон Эндрю снова вибрирует. не по годам развитый: прилагаемое изображение. Это Нил. Или, точнее, живот Нила и джинсы, где его рука лежит на промежности. Возможно, это худший нюдс, который Эндрю когда-либо видел. Он быстро набирает ответ: "Похоже, ты даже не пытаешься". — Один ужин нам не поможет, — он перебивает Ники, крутя в руке телефон. — Тогда поможет? Отдай мне должное, я пытаюсь сделать как лучше. Я понимаю, что ты был расстроен, когда я уехал, но я никогда не собирался оставаться здесь навсегда. Ты знал это — ты знал об Эрике с самого начала. Ты знал, что я прилетел из Германии, как только услышал о тебе и Аароне, но.... — Не считай меня ответственным за решения, которые я не просил тебя принимать, — перебивает Эндрю. И тут звенит телефон, еще одна фотография от Нила. Он смотрит на него, на его лице нет ничего, кроме привычной скуки, пока Ники растягивает слова о семье. Подбородок Нила едва виден на этом снимке, но его губа зажата между зубами, а футболка задрана так, что виден живот, молния теперь расстегнута на джинсах. Под его пальцами едва видна прядь волос, но пока ничего скандального. “Теплее”, — Эндрю отвечает. — А как насчет Нила? — спрашивает Эрик. — Ты можешь привести с собой своего знакомого. Появляется еще одна фотография, на которой, наконец, изображена рука Нила, свободно охватывающая его член. “Если тебя арестуют за публичное непристойное поведение, я не приду выкупать тебя под залог”, — отвечает Эндрю. — Он для меня ничто, — говорит Эндрю. — Он не был похож на ничто, — говорит Ники, и когда Эндрю смотрит на него, Ники быстро отступает. — Но я уверен, что, кем бы он ни был, он будет рад встретиться с нами. — Если этот небольшой обмен мнениями что-то значит, то ваше общение в первый раз не доставило ему удовольствия. И он умеет вести себя должным образом — он не захочет сидеть в маленьком ресторанчике и развлекаться с тобой и Эриком в течение четырех часов. Телефон Эндрю теперь молчит, без дальнейших комментариев от Нила. Эндрю чувствует, как румянец заливает его лицо, когда он понимает, что Нил, вероятно, не отвечает, потому что дрочит. В машине Эндрю. Менее чем в ста футах от входа в очень публичное заведение. Заведение, где Нил — наемный работник. Ники вздыхает. — Это всего лишь один ужин. Все, о чем я прошу. Многое произошло с тех пор, как я видел тебя в последний раз, и я хочу…. Телефон Эндрю загорается сообщением, а не фотографией. не по годам развитый: думаю о тебе. — Нил сказал, чтобы ты забыл его номер,— говорит Эндрю. — Я предлагаю последовать этому совету. Ники закатывает глаза, но сдерживает протест, когда Эндрю смотрит на него. — Хорошо,— соглашается Ники. — Я удалю его. Но 23-е даст вам пару дней, чтобы поговорить об этом... Телефон Эндрю загорается, и это фотография руки Нила. Более конкретно, это его собственная сперма, стекающая по длине указательного пальца и на кончике языка, далее следует простое сообщение. не по годам развитый: хотел бы, чтобы ты был здесь. — Мне нужно идти, — резко говорит Эндрю. — Это значит "да"? — с надеждой спрашивает Ники. — Один ужин, и мы в расчете? Эндрю не знает, на что он собирается согласиться, но ему действительно нужно уйти. Сейчас. Это против здравого смысла, против каждой клеточки его тела, кричащей ему, чтобы он игнорировал Ники, пока он снова не уедет, чтобы он мог прожить следующее десятилетие жизни в безопасности, в одиночестве. Но он думает о том, как Нил говорит ему, что за него стоит бороться, и задается вопросом, является ли это способом борьбы Ники. Ники смотрит на Эндрю теми же нетерпеливыми глазами, что и шесть лет назад, когда они впервые встретились, и слова, которые он сказал тогда, эхом отдаются в голове Эндрю: "Я всегда буду рядом с тобой". По крайней мере, на этот раз Эндрю знает, что это ложь. — Хорошо, — говорит Эндрю, уже зная, что это будет огромной ошибкой. — Я приду. — А Нил? Эндрю возненавидит себя за это. — Я не принимаю решения за него. На лице Эрика самодовольная улыбка, и Ники сияет, когда он добавляет: — Но ты спросишь у него? — Ты говорил с ним пять минут, и ты уже в его черном списке, — огрызается Эндрю. — Если ты хочешь, чтобы я спросил его, это будут твои собственные чертовы похороны. Он выходит на улицу, и последнее, что он слышит, это тихий голос Эрика: “Мы говорили с ним больше пяти минут, Миньярд”. Он бормочет по-немецки, прямо перед тем, как дверь захлопывается. К сожалению, к тому времени, когда Эндрю добирается до "Мазерати", Нил, полностью одетый, смотрит в пассажирское окно со скучающим выражением лица, как будто ничего не произошло.