addicted to the quiet type

Усложнять семейные отношения Эндрю никогда не входило в планы Нила. Не то чтобы он что-то усложнял, там все и так было очень сложно с самого начала. Но у него нехорошее предчувствие, что, несмотря на все его усилия, ему придется объяснить, почему Ники, возможно, не пригласит их на свадьбу в Штутгарте когда-либо в скором времени. С другой стороны, Ники, казалось, не испугался ни одной из угроз Нила, так что, возможно, на самом деле нет никаких причин для переживаний. И Эндрю, вероятно, все равно не захотел бы идти на эту дурацкую свадьбу. В свою защиту Нил может сказать, что его никто не предупреждал о Ники. Никто. Поэтому Нила нельзя винить в том, что произошло. Опять же, он почему-то предполагает, что нужен кто-то, кого можно обвинить. В конце концов, если бы он с самого начала знал, кто такой Ники — если бы он видел его на фото, черт возьми, или если бы кто-нибудь только что сказал ему, что Ники говорит по-немецки, — тогда все (вероятно) не вышло бы из-под контроля. Не то чтобы все вышло из-под контроля. Все вполне себе под контролем. Ники согласился ничего не говорить Эндрю после небольшого внушения — реального внушения, со словами (не угрозами), если быть совсем точным. Никакого вреда, никаких ругательств, верно? Это были точные слова Ники. И не похоже, что Эндрю незнаком с особым типом сдержанности Нила, так что даже если бы ситуация обострилась — чего они не допустили, но если бы это произошло, — то Эндрю, вероятно, был бы в порядке. Тем более что Ники, похоже, не является его любимым кузеном. (Боже, Нил надеется, что Ники не единственный кузен Эндрю). Так что на самом деле, когда Нил думает об этом, не так уж и важно, что он угрожал выпотрошить Ники в переулке за Jim Bean’s. Ключевое слово “угрожал”, значит, что на самом деле этого не произошло. И технически говоря, Нил мог угрожать выпотрошить кого угодно в любой момент, так что не похоже, что он как-то особо выделил Ники или что-то в этом роде. Он просто надеется, что Эндрю не поймет неправильно, потому что Нил действительно больше не может этого повторять: если бы он знал, кто такой Ники, он бы держал свои угрозы при себе. (Скорее всего). Но, несмотря на то, что он встал не с той ноги, Ники все же пригласил Нила приехать на семейный ужин в составе Хеммик-Миньярд(-Джостен?) 23-го числа. Ники даже набрался смелости заказать у Нила латте со снеговиками и задать по меньшей мере полдюжины бессмысленных вопросов о еде в Jim Bean’s, как будто угроза Нила была едва заметной. Так что с Нилом все в порядке. С ними всеми все в порядке. Он делает глубокий вдох, пытаясь убедить себя, что он действительно в это верит. Он нервничает, сидя в одиночестве на переднем сиденье "Мазерати", пока Эндрю разговаривает с Ники внутри. У него был шанс объяснить Эндрю в комнате отдыха, что произошло с не-совсем-по-христиански-приветливым знакомством с Ники, но Эндрю несправедливо отвлекал, (возможно) согласившись продолжить общение с Нилом. Но Нил сейчас старается не слишком сильно думать об этом. Не похоже, что Эндрю собирается выйти на улицу и трахнуть его на заднем сиденье Maз, так что для Нила было бы безопаснее сменить ход мыслей. За исключением того, что Эндрю так редко прикасался к Нилу, что любой контакт кожи к коже оставляет Нила в оцепенении, и, вероятно, поэтому он заканчивает тем, что пишет Эндрю. Как только он отправляет первое сообщение, он расслабляется в знакомой "Мазерати" и в том, как она пахнет кожей, сосновым освежителем воздуха, дымом и Эндрю. Но одного сообщения недостаточно, чтобы отогнать мысли о том, как руки Эндрю идут туда, где они раньше не были. И с тех пор, как Эндрю дал ему ошейник, Нил узнавал лимиты Эндрю, становился ближе к его границам. Он еще не привык к тяжести его рук на груди или вкусу пальцев во рту, но он хочет этого. Он становится смелее. Уверенность ему идет, думает он. А хороший вкус переоценивают, вот почему он делает первый снимок. В конце концов, если бы Нил делал только вещи с хорошим вкусом, он бы не угрожал Ники ни на секунду. Он не стал бы заключать пари насчет Эденс с Кевином. Он бы не встретил Эндрю. Так что, к лучшему или к худшему, Нил редко делает вещи с хорошим вкусом. Он мог бы даже утверждать, что активно избегает правила хорошего вкуса. Но на самом деле первое фото — ничто. Оно едва ли наводит на размышления: только его рука, рубашка, джинсы, и почти не видно кожи. Он посылает его, прежде чем успеет передумать. Это непринужденное, но тихое приглашение типа "бери или уходи". Эндрю берет. Очевидно. Когда он пишет в ответ, что хотел бы посмотреть, как он будет пробовать, Нил принимает вызов. Он делает несколько более наводящий на размышления снимок. На этот раз его рубашка задрана, рука прижата к животу, молния джинсов наполовину расстегнута. И — к всеобщему удивлению — оказывается, что прикосновение к себе на переднем сиденье машины Эндрю — это приятное отвлечение от сторонних мыслей. Это просто для развлечения. Так он думает. Фотографии не имеют никакого отношения к тому, что Нил хочет иметь страховку на случай, если что-то случится между ними дальше. Он также не пытается отвлечь Эндрю от, вероятно, трудного разговора с Ники. И он определенно не пытается показать Эндрю, что ему его не хватает. Хотя, если Нил посмотрит на свои мотивы со стороны, это может небольшое желание сказать “пошел нахуй” Эндрю, потому что Нил был в равной степени возбужден, смущен и эмоционально истощен к тому времени, когда Эндрю добрался до Jim Bean’s. И со стороны Эндрю было несправедливо прижимать Нила к стене комнаты отдыха, как будто он принадлежал ему, особенно когда Эндрю прекрасно знает, как реагирует Нил, когда Эндрю груб с ним. (Не говоря уже о том, что Эндрю действительно владеет Нилом, даже если это еще не официально). Когда Эндрю отправляет свое следующее сообщение: “Похоже, ты даже не пытаешься”, — Нил чуть не роняет телефон. Эндрю точно знает, что делает. Он начал это еще в комнате отдыха, прижав Нила к месту, грубо удерживая руку на его подбородке; кирпич стены неприятно вдавился в спину Нила. Дискомфорта было достаточно, чтобы заставить его задуматься о том, как именно боль, причиняемая Эндрю будет чувствоваться в других контекстах. Достаточно, чтобы задеть интересы Нила, даже когда им не было никакого дела до того, чтобы их задевали. Он честно пытался придумать, как поднять ситуацию с Ники, но находясь в такой непосредственной близости от Эндрю, ему было трудно думать о чем-либо другом. Он также чувствовал себя полностью во власти Эндрю в тот момент, и большая часть того, что он помнит из их разговора после этого момента, — это одна фраза, которая продолжала крутиться в его голове: "Просто трахни меня уже". Нил никогда раньше не дрочил в машине. Но он также никогда не чувствовал такого болезненного разочарования, и он не думает, что сможет дождаться, пока вернется домой, чтобы выпустить пар. Знание того, что Эндрю сейчас находится внутри, пытаясь вести взрослый разговор со своим отчужденным кузеном, только разжигает желание Нила, и он стонет, когда трогает себя через джинсы. Ему не нужно кончить. Ему просто нужна минута, чтобы вспомнить, как дышать, не думая о том, каково было бы, если бы Эндрю сделал больше, чем просто прижал Нила спиной к стене. Он хочет послать еще одну достаточно невинную фотографию, но прикосновение к себе через одежду — это прямой путь к возбуждению, а парковка пуста, так что никто не видит его, когда он засовывает руку за пояс. Никто, кроме Эндрю, который получает место в первом ряду по смс. Когда Эндрю отвечает: “Теплее”, Нил ничего не может с собой поделать. Эндрю хочет от него большего. Эндрю хочет этого — его, Нила. Он закрывает глаза и представляет, что они снова в комнате отдыха, и слышит, как Эндрю щелкает замком на двери, чтобы уединиться. Нил почти чувствует, как шершавые ладони Эндрю обводят изгибы его задницы, как стол прижимается к его бедрам, когда Эндрю наклоняет его над ним и стягивает джинсы. К этому моменту Нил полностью поглощен делом. Речь уже не о фотографиях, когда он полностью расстегивает штаны, слыша скольжение металла по металлу в безмолвной машине. Когда он облизывает свою ладонь, знает, что, возможно, заходит слишком далеко, но это не мешает обхватить член скользкими от слюны пальцами. Он медленно гладит себя при мысли о том, как жестоко умелые пальцы открывают его только для того, чтобы оставить его желать и ждать, непристойно распластавшись на столе в комнате отдыха только для удовольствия Эндрю. Медленное нарастание предвкушения становится невыносимым, когда Нил представляет, как Эндрю заменяет эти пальцы чем-то холодным и скользким — смазка капает с члена Эндрю, когда он, наконец, наконец, трахает Нила. В этой альтернативной реальности Эндрю задает бешеный темп, легко поднимая Нила и прижимая его к стене, пока он трахает его, пока геометрический узор кирпичной стены не отпечатывается на щеке Нила. Для Нила слишком легко сделать несколько дополнительных фотографий, работая над своим сдерживаемым возбуждением, и Эндрю, кажется, готов поощрять поведение Нила с каждым ответом, который он посылает. Не говоря уже о том, что Эндрю, будучи щедрым благодетелем многих недавних сексуальных мечтаний Нила, заслуживает, по крайней мере, увидеть результаты своих нынешних усилий. Нил старается держать темп обдуманно и контролируемо, не желая торопить события, поэтому он представляет, как Эндрю тоже меняет темп. Трахает его неторопливо, пока слезы не потекут по его лицу от сдерживаемого желания, приближая его к краю, пока Нил, наконец, не попросит у Эндрю разрешения кончить. Нил не может вынести образ Эндрю, зарывшегося глубоко в задницу Нила, в то время как он бурчит свое недовольство куда-то в шею Нила: “Какая же ты маленькая шлюха, уже просишь кончить”. Его мучает медленное скольжение Эндрю внутри него, неукротимый, но предсказуемый вид взаимных уступок. Но Нил понимает, что дело не в том, чтобы оттянуть момент, Эндрю, вероятно, кончит в любую минуту. И это тоже не совсем реалистичная фантазия, так как Эндрю не похож на типаж медленно трахающихся парней. Не говоря уже о том, что Нил даже не знает, понравится ли ему, когда его медленно трахают (он никогда раньше не пробовал, но Нил быстро смирился с тем, что Эндрю, похоже, исключение). Он возвращается к испытанному и верному способу, чтобы быстро покончить с этим, думая о том, как Эндрю таранит его почти до потери сознания, пока он не клянется, что чувствует последние дергающиеся толчки бедер Эндрю, когда он кончает в Нила. И поскольку Нил в глубине души мазохист, он представляет себе, как Эндрю грубо уходит сразу после того, как он кончит, не дав Нилу шанс сделать то же самое, оставляя его наполненным, но неудовлетворенным. Это почти слишком. Если он закроет глаза, его рука может оказаться рукой Эндрю, и это меньше похоже на дешевое факсимиле реальной вещи. Но этого недостаточно, и сейчас он слишком опустошен, чтобы притворяться, что его трахнули и обкончали. Даже когда он слышит, как призрак Эндрю рычит ему в ухо: "Кончи для меня", даже когда он отчаянно пытается удержать образ Эндрю, медленно вытекающего из его задницы, он знает, что на самом деле ничего этого не происходит. Он ненавидит противопоставление фантазии и реальности, когда выгибается в своем собственном прикосновении, отчаянно желая, чтобы Эндрю был тем, кто заботится о нем прямо сейчас. Но они еще не сделали ничего даже отдаленно похожего на это — пальцы липкие, кожа покраснела, тела теплые, нуждающиеся и жаждущие друг друга. Это не мешает ему кончить со стоном, рисуя свое освобождение на животе и руке, когда он задыхается от интенсивности своего оргазма. С тех пор как произошел инцидент с Роландом, Нил был осторожен с теми словами, которые срываются с его губ, когда он кончает. Он намерен не давать Эндрю привилегии быть именем, которое слетает с его губ, пока все его оргазмы официально не будут принадлежать Эндрю, поэтому он глотает воздух, пока эти два слога не перестанут держать его в заложниках. Это не мешает Нилу почти сразу же взять телефон дрожащими руками и напечатать: "думаю о тебе". В конце концов, это правда. Он посылает сообщение, не задумываясь о последствиях, и погружается в посторгазмическое блаженство, позволяя своему разуму плыть в течение минуты. Его голова откидывается на подголовник, глаза закрываются, когда он спускается с высоты, слушая, как бешеное биение его сердца возвращается в свой обычный ритм. Только когда его сперма начинает стекать на сиденье, на него обрушивается весь вес того, что он только что сделал: он только что кончил на переднем сиденье машины Эндрю, одетый в куртку Эндрю и думая о том, что тело Эндрю движется внутри его собственного. На самом деле это должно быть жалко. Он смутно помнит время, когда мысли об Эндрю вызывали у него дискомфорт, как будто он был незваным гостем в своих собственных фантазиях. Но сегодня это кажется правильным в знакомом и обнадеживающем смысле. Нет никакой вины. Никакого стыда. Никакой путаницы. Нил хочет этого. Эндрю хочет этого. Они оба знают, что это не будет длиться вечно, но Нил хочет Эндрю достаточно, чтобы попытаться игнорировать тяжесть будущей потери. Он говорит себе, что ему позволено хранить эти хорошие моменты, когда он чувствует себя легко, безопасно и беззаботно, но они колючие, и они царапают его руки, когда проскальзывают сквозь пальцы. Он задается вопросом, научится ли он в конце концов наслаждаться этим, не будет ли так ужасно научиться жить настоящим моментом, вместо того чтобы разрываться между ужасным прошлым и неопределенным будущим. Он задается вопросом, возможно ли научиться держать, когда все, чему его учили, — это отпускать. Он задается вопросом, возможно ли иметь эти противоположные желания одновременно, одновременно боясь туманной вечности и отчаянно нуждаясь в ней. Он снимает последний кадр: свои пальцы в сперме, язык и ухмылку. И это все. Он нажимает "отправить", и ему ничего не остается, как ждать, пока Эндрю выйдет на улицу. Тем временем он снова заправляет штаны и делает все возможное, чтобы убрать беспорядок с сиденья с помощью горсти салфеток, которые он достает из центральной панели. В конце концов он бросает их на заднее сиденье, чтобы Эндрю разобрался с ними позже, и играет с радио, пока не находит что-то излишне раздражающее и не увеличивает громкость. Кажется, что проходит вечность, когда Эндрю, наконец, выходит на улицу и проскальзывает на водительское сиденье. Прошло не больше нескольких минут, но Нил совершенно спокоен. По крайней мере, он так думает. Ключи в замке зажигания, но Эндрю не сразу заводит машину. Вместо этого он выключает радио, и звук Бинга Кросби резко обрывается в тишине. — Что они сказали, чтобы так тебя выбесить? — спрашивает Эндрю. Нил только немного разочарован, что они не говорят о его фотографиях, но кончики ушей Эндрю достаточно красные, чтобы Нил знал, что Эндрю, вероятно, ненавидит их. Великолепно. С другой стороны, тот факт, что Эндрю не сразу обвинил Нила в том, что он устно угрожал своему кузену смертью, многообещающий; в конце концов, Ники, возможно, сдержал свое слово. С другой стороны, вопрос Эндрю довольно расплывчатый. На секунду у Нила возникает искушение забыть о Ники и с головой окунуться в подробное пересказ того, как и почему он только что осквернил переднее сиденье машины Эндрю. Но он начинает понимать, что есть закономерность в том, что он уходит, чтобы избежать своих проблем, и он не уверен, насколько это здорово. По крайней мере, он должен рассказать Эндрю о том, что он сказал Ники, ради потомков. Если они все в конечном итоге пойдут на ужин вместе, это может органично всплыть во время разговора. Например, Ники может сказать: "Не сажай меня рядом со своим мальчиком с ножом, Эндрю. Он рассказал тебе о том, как он хотел и мог выпотрошить меня в глухом переулке, верно?” Ладно. Может быть, это не возникло бы органично. Но это все еще может всплыть, и Нил не хочет, чтобы такое откровение удивило Эндрю. Он пытается быть честным, и если он хочет честности в ответ, он не может держать это в секрете. Все в порядке, он может это сделать. — Они почти ничего не сказали, — говорит Нил, пытаясь найти способ смягчить то, что он собирается рассказать. — Они, гм. Они... Он не знает, как закончить эту фразу. Светская беседа никогда не была для него естественной, и он не собирается лгать и говорить, что они казались хорошими людьми. Он вроде как думает, что Эрик мудак, но это основано исключительно на его заказе кофе, поэтому Нил готов признать, что это может быть несправедливой и справедливой оценкой его реального характера. На счет Ники, с другой стороны, у Нила есть сомнения. Но Нил не в восторге от того, что говорит о них обоих, в то время как у него все еще есть остатки его собственной спермы на руке. Не говоря уже о том, что сейчас его отвлекают руки Эндрю на руле. Нил облизывает один из своих пальцев, издавая ртом непристойный хлопающий звук. Глаза Эндрю опасно холодны, когда он смотрит куда-то вдаль, намеренно избегая откровенно интенсивного зрительного контакта с Нилом. Если бы не напряженные мышцы на шее Эндрю, Нил подумал бы, что его игнорируют. Но когда он снова облизывает палец, Эндрю резко поворачивает ключи и выезжает со стоянки. Освежитель воздуха в форме дерева вращается бешеными кругами, свисая с зеркала заднего вида, но они благополучно въезжают в движение. Нил наблюдает, как челюсть Эндрю медленно напрягается по мере того, как молчание между ними затягивается. — И именно сейчас ты наконец решил помолчать? — спрашивает Эндрю, резко сворачивая в левую полосу, чтобы обогнать полуприцеп. С опозданием Нил понимает, что они на шоссе, ведущем к его собственной квартире. — Ты говоришь по-немецки, — говорит Эндрю. По-немецки. Что — блять. Нил, мягко говоря, удивлен. Он не думал, что Эндрю знает немецкий, хотя и предполагал, что Эндрю, вероятно, был так же ошеломлен, услышав, как Нил разговаривает по-немецки с Ники. — Ты тоже, — тупо отвечает Нил по-английски. Это не самое остроумное его замечание, но сейчас ему не хватает слов. — Значит, ты ... ты это слышал. Ты знал, что я ... ты понял? Что я сказал Ники? Эндрю нажимает кнопку, чтобы опустить стекло, и закуривает сигарету, позволяя ветру уносить дым, пока он ведет машину. — Потрудись объяснить, о чем был ваш разговор, или мне следует начать догадываться, что ты имел в виду под “если вы будете ему угрожать, я найду ваш отель и заставлю вас пожалеть об этом”? По спине Нила пробегает холодок. Его прощальные слова Ники были гораздо более сдержанными, чем эта первая угроза, и он не знает, сердится ли Эндрю на него, Ники или на всю ситуацию. Вероятно, на всех трех. Но есть что-то восхитительное в гневе Эндрю, что-то змеиное в его голосе, он гладкий и ядовитый, и Нил находит это опьяняющим. Должно быть тревожно, что у Нила уже снова наполовину встал, учитывая, что он только что кончил полчаса назад, и должен быть какой-то максимум, сколько раз за день он может кончать в машине Эндрю. Не помогает и то, что в последнее время у него много мыслей, сконцентрированных на Эндрю (кого он обманывает — у него уже какое-то время были эти мысли, он просто не помнит, когда именно они начались или когда они стали настолько всепоглощающими настолько, что их стало невозможно игнорировать). И теперь, переосмысление этих мыслей с Эндрю, сидящим рядом с ним, не делает эту ситуацию лучше. Нил ерзает на сиденье, пытаясь вспомнить, что он говорил, пока его не отвлекли. — Ты собираешься игнорировать мой вопрос всю ночь? — холодно спрашивает Эндрю, как будто точно знает, что этот тон голоса делает с Нилом. Нил покусывает нижнюю губу. — Я имею в виду, прежде всего, есть ли у тебя другие кузены, о которых я должен знать? Просто на будущее. Двигатель скулит, когда Эндрю проверяет пределы технических возможностей “Мазерати”, но он ничего не говорит, как будто считает вопрос Нила глупым. Это глупый вопрос, теперь, когда Нил думает об этом. Он не может помочь тому, что говорит дальше, путаница слов, которая заставляет его сожалеть о том, что он встал с постели в это утро. — Ладно. Хорошо. Я предполагаю, что это означает, что у тебя нет других кузенов. Блять, это не так уж и важно или что-то в этом роде. Я просто ... вроде как ... пригрозил немного выпотрошить его, когда ... Боже, как быстро едет эта машина? Я сказал "угрожал". На самом деле ничего не случилось — я имею в виду — с ним все в порядке, я даже не ношу с собой ножей, в отличие от тебя… — Ники не следовало пытаться найти тебя, не поговорив сначала со мной, — говорит Эндрю, и его голос звучит тихо. Опасно. Если бы Нил не знал лучше, он бы подумал, что большая часть этого гнева была направлена на Ники прямо сейчас. Эндрю медленно подносит сигарету к губам, и на его лице появляется хмурая тень. Не настолько, чтобы Нил мог с уверенностью сказать, что эта эмоция когда-либо действительно существовала, но достаточно, чтобы он сомневался, что Эндрю собирается наказать его за это позже. Это было бы идеальным оправданием, и Нил чувствует, что на этот раз он действительно заслужил его. — Почему, — говорит Эндрю ровным голосом, когда “Мазерати” мурлычет под управлением своего безрассудного водителя. Для Нила это скорее приказ, чем вопрос. Он медлит с ответом, наблюдая, как мимо них проплывают размытые деревья вдоль шоссе. — Я хотел бы повторить, что на самом деле это не моя вина. На самом деле, разумный человек мог бы сказать, что я совершенно невиновен, потому что никто не сказал мне, что твой кузен и его парень, которые говорят по-немецки, вообще были в городе. И — для кого-то из моего окружения — они выглядели как наемные убийцы. Ты видел их одинаковые черные водолазки? Я думал, они собираются убить меня. И они почти такие же большие, как Мэтт, так что они могли бы легко затащить меня в переулок, не вспотев... Эндрю стряхивает пепел с сигареты, но сохраняет мертвое молчание, и Нил воспринимает это как приглашение продолжать. — Не говоря уже о том, что Jim Bean’s — это местная кофейня кампуса, которая практически похоронена между библиотекой и студенческим центром, так что не похоже, чтобы два 30-летних мужчины из Германии просто случайно появились там за неделю до Рождества... — Это не объясняет мне, почему ты угрожал им, — говорит Эндрю напряженным голосом. — Что они тебе сделали? — Как я уже сказал: ничего особенного. Ники сказал — по-немецки, вероятно, потому, что думал, что я не пойму: “Это, должно быть, он, он выглядит точно так же, как на фотографии”. И Эрик сказал, что, может быть, им стоит подождать, пока он закончит здесь, чтобы сделать это в более уединенном месте. И Ники сказал, что он, вероятно, прав. Это может привести к беспорядку. Я имею в виду, кто, черт возьми, говорит, что это может быть грязно, и ожидает, что вы не предполагаете худшего? Возможно, Нил пытается убедить себя в своей невиновности больше, чем Эндрю, потому что ему кажется, что его сердце вот-вот выскочит из груди. Он кладет руки на приборную панель, наклоняется вперед и добавляет: — С моей стороны было вполне разумно предположить, что они собираются мне навредить. Поэтому я сказал им, что сделаю, если они попытаются, и Ники улыбнулся мне. Эндрю, он улыбнулся, когда я сказал, что выпотрошу его. С ним что-то не так. — Он привык к этому, — небрежно говорит Эндрю. — Я почти уверен, что угрозы смертью перестали что-либо значить для него примерно в то время, когда мы с Аароном переехали к нему. Нил хмурится, застигнутый врасплох. — Подожди, что? Эндрю бросает взгляд на Нила, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. — Ники не следовало совать свой нос в мои дела. Обычно он относительно безобиден, но я недооценил, насколько отчаянно он хотел поговорить со мной. Наступает пауза, во время которой Эндрю на мгновение лениво перекатывает сигарету между пальцами. — Он знает, что лучше не выкидывать такой трюк. Нил думает, что Ники не знает, потому что, как только Нил объяснил, насколько близки кишки Ники вот-вот станут с ножом, Ники ухмыльнулся и сказал Эрику (слишком взволнованно): “Да, он определенно Нил Эндрю”. Но Нил не рассказывает Эндрю об этой части, потому что что-то в этом моменте заставило голову Нила закружиться в хорошем смысле. Они съезжают с шоссе на повороте Нила, и когда останавливаются на красный свет, Эндрю выглядит еще более измученным. Он прижимает кончики пальцев ко лбу. — Ты все еще хочешь пойти с ними на ужин, несмотря на все это, не так ли? — спрашивает Эндрю, не поднимая глаз. — Я уже говорил тебе, что они пригласили меня, — говорит Нил, как будто это как-то помогает ситуации. — Я могу пойти с тобой. Ну, ты знаешь. Если ты этого хочешь. — В какой вселенной, по-твоему, встреча вас троих за одним столом закончится лучше, чем сегодня вечером? Загорается зеленый, но Эндрю еще не убирает ногу с тормоза. — Это не "нет", — указывает Нил. Он действительно хочет увидеть остальные фотографии, которые обещал Ники. Он также знает, что есть части прошлого Эндрю, которые Ники, возможно, сможет объяснить, части, которые Эндрю не считает важными. Эндрю делает долгую, последнюю затяжку, прежде чем выбросить сигарету наружу и снова закрыть окно. Нил разглаживает мурашки на руках. Они от холода, говорит он себе, даже наблюдая, как Эндрю плавно переключается на первую, а затем на вторую передачу, “Мазерати” послушно ускоряется под его командой. Акт случайной компетентности делает с Нилом вещи, о которых он даже не думал, хореографический этюд между одной ногой, отпускающей газ, и другой, нажимающей на сцепление, рокот двигателя плавно переворачивается, когда Эндрю держит одну руку на переключении передач между ними, его костяшки пальцев побелели. Просто от холода Нила бросает в дрожь. Он хочет протянуть руку и дотронуться до Эндрю, но знает, что линии, проведенные между ними, пока не позволяют этого, поэтому вместо этого он хватается за ручку двери. — Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты был проблемным ребенком, когда рос? — спрашивает Эндрю, копаясь в центральной панели, пока переключается на третью. Через секунду он захлопывает ее. — Потому что я готов поспорить на деньги, что так оно и есть. Боже, ты использовал все мои салфетки, Джостен? Блядский ад, это отвратительно. — Более отвратительно, чем оставлять беспорядок на своем сиденье? Наступает мгновение тишины, когда Нил думает, что Эндрю законно обдумывает, стоит ли ему оставить Нила на обочине дороги, как дикое существо, которым он является, прежде чем Эндрю ответит ему. — Мы не закончили наш разговор, — говорит Эндрю, и фары проезжающих машин освещают его лицо. — О том, что, черт возьми, ты думаешь, происходит между нами. — Дом и саб штуки, — поясняет Нил. — Ну, знаешь, когда я надеваю твой ошейник и прошу тебя ударить меня, чтобы мне было хорошо. Или Вам нужно освежить в памяти, как это обычно работает? — Это ничто, — говорит Эндрю. — Это не так, — перебивает его Нил. — Ты все время это говоришь, но это ложь, не так ли? — Ты хочешь знать правду? — спрашивает Эндрю, заводя двигатель. — Думаешь, я не вижу, как ты изучаешь каждый дорожный знак, мимо которого мы проезжаем? Считаешь каждый выход? Ты говоришь, что не хочешь вечности, а потом поворачиваешься и просишь прийти на ужин с Ники и Эриком. Ты хочешь, чтобы я забыл тебя, когда ты уйдешь, но я не могу этого сделать. Так что никакого “это” нет. Нил не знает, что ему на это ответить. Он представляет собой смешанную смесь возбуждения и паники, надежды и разочарования. — Эйдетическая память, — объясняет Эндрю, постукивая пальцем по рулю. — Я буду помнить каждую секунду этого, независимо от того, как долго это продлится, хочу я этого или нет. И, честно говоря, твое предложение в Jim Bean’s было оскорбительным. Ты настолько уверен, что собираешься уйти, что встраиваешь непредвиденные обстоятельства в наше соглашение еще до того, как я смогу дать тебе повод остаться. Как бы то ни было, я не собираюсь мешать тебе уйти. Думаешь, я остановил Аарона? Ты думаешь, я сдерживал Ники? Лицо Эндрю снова омывается желтым светом, когда приближающийся грузовик мигает рядом. — Я знаю, как отпускать людей, Нил, но если ты этого хочешь, я не облегчу тебе уход, когда ты решишь покончить с этим. Я же сказал, что не буду просить тебя остаться. Но ты сказал это первым: такие, как мы, выебаны жизнью. У нас не бывает счастливых концовок. У нас есть время, взятое в долг, и я не собираюсь тратить свое время на погоню за сабом, который одной ногой стоит за дверью, так что ты можешь либо признать, что хочешь этого, либо уйти. Признай, что это разрушит тебя, когда ты попытаешься уйти. — Это очень похоже на то, что ты просишь меня остаться, — говорит Нил, отчаянно пытаясь найти что-нибудь, чтобы погасить этот огонь — он был бы доволен, если бы он сжег всю его жизнь, пока он может выйти невредимым, но пламя уже угрожает поглотить его целиком. Эндрю прав, Нил не знает, как пережить это. На этот раз он беспокоится не о людях, которых оставит, когда уйдет. Он беспокоится о том, сколько от него останется потом, сколько от него самого отлетит, когда он купит первый билет на автобус из города. Сколько слоев кожи он потеряет, когда попытается отклеиться от Эндрю, сколько миль пройдет, прежде чем он не будет слышать Тею в каждом голосе в закусочных, и сколько месяцев пройдет, прежде чем он перестанет искать Кевина на каждой заправке или Джереми и Жана в каждом аэропорту. Он не знает, в скольких отелях ему придется остановиться, прежде чем его грудь перестанет болеть, когда он будет думать о том, как смеялся с Мэттом и Дэн или тратил бесконечный запас газировки Роланда каждую пятницу вечером. Сбегание всегда было для Нила вопросом самосохранения, но он не знает, сколько собственного “я” у него останется, когда он уйдет на этот раз. Он научился отдавать частички себя, доверяя секреты, проблемы, надежды и мечты людям, которые проникли в его сердце. Он думал, что у него иммунитет от желания иметь какое-то одно место, какого-то одного человека. Он привык во всем полагаться на себя, но начинает понимать, что слишком долго был Нилом Джостеном, и, возможно, уже слишком поздно уходить от всего этого без последствий. Он не знает, хватит ли у него сил восстановить все это где-нибудь в другом месте. Эндрю делает глубокий вдох, как будто пытается понять, хочет ли он признаться в этом вслух. — Я не собираюсь принимать решение за тебя, — говорит Эндрю. — Я уже сказал тебе, чего хочу от этого, так что тебе решать, хочешь ли ты того же самого и стоит ли это того. Что бы это ни было. Это утверждение настолько сбивает с толку, что отвлекает Нила от его мыслей. Конечно, Нил думает, что знает, чего хочет Эндрю; у них уже было несколько вариантов этого разговора, но каждый раз Нил уходит, чувствуя, что он все меньше и меньше понимает, что происходит в голове Эндрю. В последний раз, когда он задавал Эндрю этот вопрос, они сидели на парковке у La Margritte’s после того, как Эндрю впервые показал ему этот юношеский синий ошейник, но Нил не получил прямого ответа. И, честно говоря, он ждал этого момента, задаваясь вопросом, сработает ли вся эта история с Домом и сабом, если Эндрю никогда не скажет Нилу, чего он хочет, на простом английском языке. Не то чтобы кладбища и правда не были законными ответами на этот вопрос, но это оставило Нила без понимания реальных предпочтений Эндрю. — Да, ну, я задавал тебе этот вопрос только последние три месяца, — бормочет Нил, потому что не может удержаться. На этот раз двигатель стонет, когда Эндрю нажимает на газ, и спидометр начинает расти. — Тогда чего, по-твоему, я хочу, Нил? — мягко спрашивает Эндрю. Его голос сладок, как мед, но Нил знает, что лучше не думать, что Эндрю сейчас нежен с ним. Для Нила требуется очень много, чтобы не сказать: “Меня”. — Я не знаю. — Я повторяю это в последний раз, Нил. Как Дом, я хочу сломать тебя. Вот и все. Это то, чего я хочу от всех своих сабов, и я сделаю все необходимое, чтобы разорвать тебя на части. Я знаю твои пределы, а ты знаешь все мои. — Что, ты действительно ожидаешь, что я поверю, что у тебя есть только два запрета? Эндрю поднимает бровь, как будто не может понять, насколько тупым сейчас является Нил, но Нил издает сухой смешок. — Хорошо, конечно. Если ты так хорош в общении, почему бы тебе не рассказать мне, чего ты боишься во всем этом — что раньше мешало тебе иметь долгосрочного саба? Потому что я уже ношу твой дурацкий ошейник, а ты уже несколько месяцев ни с кем не устраивал сессий, не так ли? Я имею в виду, блять, это не должно закончиться, даже не начавшись. Только не говори мне, что ты собираешься переехать на следующей неделе, после того как Тея выиграет пари и все они увидят меня в твоем ошейнике. Только не говори мне, что ты не получишь гребаного кайфа от того, что они узнают, что я принадлежу тебе, даже если ты не думаешь, что это реально. Скажи мне, что ты еще не планировал, как трахнешь меня в первый раз, если мы позволим этому зайти так далеко. Как ты причинишь мне боль. Эндрю небрежно щелкает поворотником, и никогда в жизни Нил не считал сигналы поворота чувственными, но он переосмысливает это, кусая костяшки пальцев, чтобы подавить свою реакцию. Когда Эндрю оглядывается через плечо, прежде чем перестроиться на другую полосу, Нил почти забывает, о чем они говорят. — Я уже сказал, что если мы собираемся это сделать, то на моих условиях, — говорит Эндрю, и Нил почти смеется. Если бы это было правдой, у Эндрю в машине все еще были бы чистые салфетки. — Да, мои условия могут быть дерьмовыми, но твои еще хуже. Ты думаешь, дело в том, чтобы быть моим Домом... — Потому что так оно и есть, — рычит Эндрю. — Но дело не только в этом. Ты думаешь, я позволю любому Дому устраивать со мной сессии? Если у тебя эйдетическая память, то ты, вероятно, точно знаешь, сколько раз я выбирал браслет участника в Эденс, прежде чем ты со мной заговорил. Я мог бы получить любого Дома в этом гребаном клубе, но я никогда не хотел никакого Дома. Я хочу тебя. И ты хочешь бросить мне вызов, пытаясь сломать меня, так что просто, блять, сделай это уже сейчас. Может быть, мы оба тупые идиоты, потому что ведем себя так, будто мы еще не играли в Дома и саба все это время — неважно. Я даже не удивлен, что это не первый раз, когда я посылаю кому-то смешанные сигналы. Так что позволь мне внести полную ясность: я больше не хочу играть в эти тупые игры. Я хочу, чтобы ты трахнул меня. А если ты не сможешь забыть обо мне после того, как мы закончим? Хорошо. Я не буду просить больше, чем ты можешь дать. В конце концов, мы хотим одного и того же, а я в любом случае буду выебан. А пока я могу наслаждаться этим. Взгляд Эндрю на полсекунды скользит по Нилу, прежде чем он снова сосредотачивается на дороге, спидометр поднимается выше. Нилу не кажется, что они едут так быстро, не тогда, когда двигатель звучит как мурлыканье ленивой кошки, а впереди бесконечный участок пустой дороги. — Отведи меня на этот тупой гребаный ужин с твоим тупым гребаным кузеном, и я надену твой тупой гребаный ошейник и буду твоим тупым гребаным дерзким сабом. И знаешь что? Ты не возненавидишь это. — Ты пытаешься испытать меня? — мягко спрашивает Эндрю тоном, которого Нил раньше не слышал. — Пока ты выдвигаешь требования, могу ли я еще что-нибудь сделать для тебя, принцесса? Эндрю резко поворачивает руль, когда они сворачивают за угол, и Нил понимает, что они всего в нескольких кварталах от его квартиры. Он чувствует еще одну электрическую дрожь по спине; он думает, что они оба нуждаются в этом прямо сейчас. И, Боже, если это голос Эндрю как Дома, Нил уже знает, что он вообще этого не переживет. В кои-то веки в голове у Нила становится пусто. Он не знает, как он будет вести переговоры по-другому, или о чем еще он должен просить сегодня вечером. Он просто знает, что сейчас не получает того, чего хочет, потому что хочет большего. Может быть, это делает его еще большей дрянью, чем он думал. Может быть, он просто хочет усложнить жизнь Эндрю. Может быть, он просто хочет, чтобы Эндрю уже сказал ему, что делать. — Не я здесь Дом, — язвительно замечает Нил. — Разве это не входит в твои обязанности? Он старается казаться как можно более невозмутимым, но чувствует, как пульс бешено колотится в венах. Он ожидает ответа, что он заноза в заднице, но единственный ответ Эндрю — жестокая улыбка, когда он сворачивает на стоянку у здания Нила. Когда они занимают место в заднем ряду, Нил знает, что что-то изменилось, так как его обычно высаживают у входной двери. Когда Эндрю выключает двигатель, становится ясно, что он не принимает дерзость Нила за ответ, но он ничего не говорит. Как обычно, Нилу приходится нарушать тишину. — Я имею в виду, ты вообще получил мои сообщения? — Нил знает, что ступает по этому гребаному льду. — Я не очень хорошо следую правилам, но ты хочешь, чтобы я отвечал за их составление? Нет, спасибо. Эндрю прищелкивает языком. — Я никогда не встречал человека, который тупит с такими простыми вопросами, поэтому я сделаю это еще проще для тебя: готов ли ты полностью подчиниться мне? Нил приклеивает свою самую фальшивую улыбку и надеется, что это больше похоже на то, что он обнажает зубы. — Да, господин. Это то, что тебе нужно услышать, верно? Или я недостаточно ясно выразил свои намерения, когда сказал, что хочу, чтобы ты трахнул меня? Эндрю протягивает руку и на мгновение нежно играет с цепочкой на шее Нила, его прикосновение почти легкое, как перышко, прежде чем он сжимает ошейник в кулак и притягивает Нила ближе, пока они не оказываются нос к носу. Цепочка впивается в нежную кожу шеи Нила, и это первый раз, когда прикосновение Эндрю было таким неумолимым; Нил хочет большего. Он должен заставить себя не выгибать шею и не подчиняться прикосновениям Эндрю, прежде чем они даже придут к соглашению, потому что уже достаточно неловко, что он так отчаянно хочет, чтобы Эндрю доминировал над ним. — Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты не всегда получаешь то, чего хочешь? — спрашивает Эндрю. Если подумать, Нил убил бы за то, чтобы Эндрю сейчас крепче сжал ошейник, чтобы ему было больно. Одна мечта, которая неоднократно посещала Нила в течение последних нескольких месяцев, мелькает в его голове: образ Эндрю на водительском сиденье Maз, джинсы расстегнуты, одна рука сжимает волосы Нила, когда он затыкает рот вокруг члена Эндрю в горле — и в этот момент она так близка к реальности, что Нил почти готов согласиться на любые условия Эндрю, если это закончится тем, что Эндрю трахнет его глубоко в рот после этого. Нил знает, что получит то, что хочет. Но Эндрю пока удерживает его на месте, не замечая, как глаза Нила слегка остекленели от желания. — Ты не привык слышать "нет", потому что ты избалованный ребенок, — говорит Эндрю. Его голос достаточно низкий и достаточно угрожающий, чтобы Нил мог поклясться, что чувствует, как он отдается в его костях. — Итак, вот мое предложение: если ты мой саб, ты будешь отвечать мне всякий раз, когда я задам тебе вопрос. Никакой чуши про Господина. На людях ты будешь называть меня Эндрю, а наедине — Сэр. — А как же принцесса? — Нил прерывает его хрипом, и на этот раз его улыбка не фальшивая, а насмешливая. Не теряя ни секунды, Эндрю говорит: — Если ты думаешь, что сможешь справиться с наказанием, пожалуйста, попробуй. Он ослабляет хватку на ошейнике Нила, но не позволяет ему сдвинуться ни на дюйм. — Кстати говоря, ты примешь любое наказание, которое я сочту нужным, когда нарушишь правила, если только тебе не понадобится стоп-слово, и в этом случае я ожидаю, что ты сделаешь это без колебаний. Ты будешь следовать указаниям во время сессии. Ты встанешь на колени, когда тебе скажут, и наденешь то, что скажут во время сессии. Я не хочу больше видеть эту дурацкую кошачью футболку... — Полижи мою киску, — тихо вставляет Нил. — ... никогда больше. Вне сессий, мне все равно, что ты будешь делать. Меня не интересует динамика 24/7. Я не хочу, чтобы ты звонил мне посреди ночи, потому что тебе скучно. Что-нибудь из этого неясно? — Нет. — Если я твой Дом, Нил, то я твой единственный Дом. Ты больше ни с кем не устраиваешь сессий, пока это ... — Эндрю отпускает ошейник Нила, чтобы придвинуться между ними, и Нил ловит себя на подлокотнике, прежде чем упасть вперед на плечо Эндрю, — не закончится. Если ты хочешь быть моим сабом, если ты хочешь сохранить ошейник и называть меня "сэр", таковы правила. Нил не может сосредоточиться на том, как все его тело вибрирует в согласии со всем, что только что сказал Эндрю. Он не думает о других Домах, так что для него вряд ли неудобно темачить исключительно с Эндрю. На самом деле, это именно то, чего он хотел в последнее время. Остальные правила выполнимы, если он настроен на сотрудничество, но он с нетерпением ждет, что когда-нибудь нарушит большинство из них. — Могу я попросить хотя бы об обновлении? — спрашивает Нил, теребя усатую металлическую кошачью морду на воротнике. — Я подумал, что было бы неплохо найти что-нибудь более удобное. Эндрю, по-видимому, это не забавляет. — Это не ответ. Нил наклоняет голову, как будто обдумывает предложение Эндрю. Он знает, что заходит слишком далеко, но ничего не может с собой поделать. — Это был не совсем вопрос. Сэр. Он ожидает, что Эндрю скажет ему, что это не шутка, но на самом деле он надеется, что Эндрю снова схватит его за ошейник и заставит ответить "да" или "нет". Но Эндрю ничего этого не делает. Он выходит из машины, не сказав больше ни слова, и дверь едва издает звук, когда он закрывает ее, что забавно. Он должен злиться на Нила за то, что тот был трудным, дерзким и слишком умным. Так было бы проще; они оба слишком долго избегали этого разговора. Но Эндрю не выглядит злым, когда выходит перед "Мазерати" и смотрит на серебряную луну над ними, закуривая вторую сигарету за вечер. Нил всегда представлял себе гнев Эндрю как туго намотанную спираль на грани разрыва, но знакомые приливы и отливы темных эмоций за тщательно охраняемым выражением лица Эндрю в настоящее время отсутствуют. В нем есть почти неземное качество, усиленное светом фар, разбрызганных по его коленям. Когда Эндрю поворачивается спиной к Маз, Нил понимает, что совершил ошибку. Эндрю просто устал. Нил слишком заворожен, чтобы двигаться, наблюдая за Эндрю через запотевшее лобовое стекло. Сегодня, вот так, Эндрю выглядит уязвимым. Его плечи сгибаются вперед, когда он затягивается сигаретой, как будто он знает, что уже превратился в силуэт, который слишком сильно размывается по краям. Нил смотрит на него до тех пор, пока не становится трудно отличить Эндрю от рощи деревьев, которые упираются в этот конец парковки. Если бы Эндрю сделал еще несколько шагов к линии деревьев, он бы полностью исчез в темноте без следа. Как будто его вообще никогда не существовало. Оранжевый огонек сигареты Эндрю вспыхивает, когда он делает еще одну затяжку, и воздух в “Мазерати” внезапно становится удушливым и горячим, когда Нил пытается дышать. Его грудь болит, когда он смотрит на Эндрю, и его разум занят тем, что проводит линии между прошлым и настоящим, пока в его мозгу не возникает паутина эмоций. Что бы ни случилось дальше, Нил чувствует, что вот-вот что-то потеряет. Он должен просто выйти на улицу и сказать Эндрю, что он ждал этого момента с самого Хэллоуина. Фары "Мазерати" автоматически тускнеют, как бы говоря Нилу обратить более пристальное внимание на игру света на складках ткани джинсов Эндрю, что он и делает. Он ищет абстрактные формы в тени, но когда он следует по следу лунного света на лице Эндрю, он, кажется, не может найти знакомые призраки власти, контроля и защиты, которые обычно вылеплены в изгибе шеи Эндрю. То, что Нил видит перед собой, — это чистый холст. Его желудок сжимается. Ему нужно выйти из машины. Ему нужно что-то сказать, но он не знает, что может помочь прямо сейчас, и ремень безопасности не работает, когда он пытается нажать кнопку. Он почти чувствует жар калифорнийского заката на затылке, когда его пальцы во второй раз скользят по ремню безопасности. Ему нужно объяснить, что это "да" — не просто "да", но он не знает, с чего начать. Кнопки, может быть, — это могло бы помочь. Ему нужно рассказать Эндрю о кнопках, карте, шести якорях и о том, как у него мурашки бегут по коже, когда он слишком долго остается на одном месте. Ему нужно объяснить, что пускать корни-это все равно что быть задушенным, и что сказать "да" Эндрю — это одновременно и великая, и ужасная вещь. Ему нужно объяснить, что ему позволено хотеть того, что причинит ему боль, того, что напугает его, сломает и испытает. Он должен был сказать Эндрю еще в La Margritte’s, что его надгробие вообще не будет ошейником — Боже, ремень безопасности все еще не работает, — потому что его надгробие будет меткой, которую он оставит на сердце Эндрю, когда уйдет. Эти буквы не должны иметь такого большого значения. Он знает, что каждое "да", которое он даст Эндрю, будет стоить того. Но однажды этого будет недостаточно. Они дойдут до своего последнего "да". Их первое "нет" — такое, которое навсегда. Из тех, что не означают "остановись", "подожди" или "позже". Из тех, что заставляют их хотеть перемотать все назад, к началу, но будет слишком поздно. И то, что у них останется, — это слово, которое ранит больше всего. Последняя невысказанная просьба, которую ни у кого из них не хватает смелости произнести вслух, но эти письма будут написаны в промежутках между вдохами во время их последнего прощания. Они услышат это в неумолимой тишине, когда ни один из них не скажет остаться. И когда Нил вспомнит этот момент, сидя на переднем сиденье "Мазерати", когда он задастся вопросом, почему ему больно видеть Эндрю, стоящего в одиночестве в свете фар, он поймет, почему Эндрю так ненавидит это слово. “Пожалуйста” не знает, когда прекратить борьбу. “Пожалуйста” не может остановить боль. “Пожалуйста” — это обещание, которое уже было нарушено. Нил знает, что перенесет вес этого слова в свою следующую жизнь — десять букв, десять новых якорей. Он утонет. По-другому это не закончится. Ему уже кажется, что он задыхается — его легкие слишком малы, а сердце слишком велико, но он получает то, что хотел. Пожалуйста. Ему нужно, черт возьми, что-то сказать, прежде чем Эндрю полностью исчезнет в темноте прямо у него на глазах. Это всего лишь игра света, говорит себе Нил, но если бы он знал, что хорошо для него самого, он бы бежал от этого чувства. Опасно идти головой вперед в чужую темноту. Пожалуйста. Это воспоминание о рыдании, которому полдесятилетия, которое навсегда застряло у него в горле. Пожалуйста. Ему просто нужно почувствовать ровный пульс Эндрю под кончиками пальцев, пока его разум не убедится, что они в безопасности, живы и здесь. Нил делает глубокий вдох, пока у него не заболят легкие, а затем выдыхает. Он может это сделать. Это всего лишь одно слово, но оно начнет процесс разрушения их стен. Его руки наконец сообразили, как пристегнуть ремень безопасности, и дверь открылась слишком легко. Он чуть не вываливается из машины.. — Да, — кричит он в темноту, спотыкаясь о собственные ноги, когда выпрямляется. Холодный воздух, кажется, делает это слово тяжелее, чем должно быть, и у Нила возникает иррациональная мысль, что Эндрю вообще не слышал его, несмотря на мертвую тишину на парковке. Ему нужно повторить это еще раз, потому что важно все сделать правильно. — С тобой всегда "да". Эндрю медленно поворачивается к нему лицом, его лицо заостряется тенью, когда он обдумывает это, и облегчение разливается по венам Нила прямо перед тем, как выражение лица Эндрю быстро меняется. На несколько секунд он становится нечитаемым незнакомцем в холодной, темной ночи. Но это всего лишь еще одна уловка света. (Нил знает, что это не так). Эндрю снова устремляет пустой взгляд в небо, выдыхая кольцо дыма. — Не всегдакай мне, — говорит Эндрю. Костяшки пальцев Нила побелели от того, что он схватился за верхнюю часть пассажирской двери, чтобы сохранить равновесие. Когда он, наконец, замечает судорогу в руке, он отпускает ее и сгибает пальцы, пока ощущение одеревенения не начинает рассеиваться. — Эндрю. — Я услышал тебя в первый раз. Его голос — эхо шепчущих сосен позади него. Нил должен спросить, не является ли это еще одним пределом Эндрю, о существовании которого сам Эндрю не знал до сегодняшнего вечера. Но если бы Эндрю хотел поговорить об этом, он бы не курил в одиночестве при свете луны перед "Мазерати". И у него есть стоп-слова, которые он мог бы использовать, но он не стал. Так что он либо верит, что Нил не будет настаивать на этом прямо сейчас, либо он слишком глубоко ушел в себя, чтобы заботиться о завершении их разговора. Нил смотрит на свой многоквартирный дом, пытаясь найти правильный способ сформулировать свой вопрос, пока он считает окна, пока не находит свою комнату: три слева, два сверху. — Так вот, ужин с Ники, — говорит он. Это самый окольный способ спросить, хочет ли Эндрю этого тоже. Он заполняет пробелы. — Ты все еще хочешь прийти. — Да. Я хочу. Возможно, они не предназначены для большего, чем это. Их жизни могут пересекаться лишь на короткое время, прежде чем они разойдутся на неопределенный срок; Нил не знает, что произойдет после того, как он закончит в следующем году, предполагая, что они зайдут так далеко. Он знает, что вечность — это желание, которое ему нельзя загадывать, но он никогда не умел хорошо следовать правилам, верно? Он не должен позволять этому мешать ему быть жадным в течение этого туманного промежутка времени. Эндрю стряхивает последний кусочек пепла с сигареты, прежде чем последние угольки погаснут до черноты. — Тогда приходи.