addicted to the quiet type

На обратном пути в свою квартиру Нил говорит себе, что с ним все в порядке. И на какое-то время так оно и есть. С самого начала это была даже не настоящая сессия. Моргни-и-ты-пропустишь-это оргазм в уборной ресторана, который он, скорее всего, больше никогда не посетит. Самая стремительная дрочка, которую он когда-либо испытывал, самый маленький энтузиазм со стороны партнера, который он когда-либо видел. Это было ничто. Поэтому, когда Эндрю останавливает машину на обочине перед домом Нила и предлагает проводить его, Нил не лжет, когда говорит, что с ним все в порядке. Он в порядке — искренне. Эндрю, конечно, колеблется, не совсем понимая, говорит Нил правду или нет. Но то, что он видит в румянце на щеках Нила, должно быть убедительным, потому что он дважды постукивает пальцами по рулю и говорит: “Скажи мне, если что-то изменится”, прежде чем наклониться и отпереть дверь Нила. Потому что иногда так все и начинается: ничто такого рода, которое медленно становится чем-то. Поэтому, час спустя Нил стоит в ванной своей квартиры, его руки начинают дрожать, когда он тянется к крану. Это не имеет никакого отношения к тому, что произошло в уборной ранее, к тому, как Эндрю прикасался к нему, пока он не развалился на части. Но когда он приходит в себя от выброса адреналина, окситоцина и того химического коктейля, который на него подействовал, он не может полностью выкинуть из головы то, что сказал Ники. Ты подходишь Эндрю. Семья. Безопасность. Его пальцы теребят пятно спермы на рубашке, уже высохшее до корки. Он раздевается догола в резком флуоресцентном свете, осматривая собственную кожу отстраненным, клиническим взглядом. Он включает душ так горячо, как только может, но не заходит внутрь. Он застывает перед запотевшим зеркалом, прослеживая свои инициалы — или инициалы своего отца, он не уверен — Н.В. снова и снова, пока они внезапно не превращаются в А. М. Его телефон начинает звонить в другой комнате — один, два, три раза — и он игнорирует тупую боль, которая укореняется в затылке, сжимая основание черепа, как собственническая рука (как рука Эндрю, как рука его отца). Безопасность. Кто-то в блоке под ним начинает кричать. Раздается глухой стук, как будто что-то ударяется о стену. Другой голос. Его телефон продолжает звонить, звонить и звонить, и он не может перестать пялиться на закрытую дверь ванной, потому что теперь он действительно чувствует руку на своей шее. Он в ужасе от того, что увидит, если посмотрит в зеркало: кровь, стекающая по серебристому стеклу, стекающая по задней панели, окрашивающая раковину в красный цвет, когда его собственные руки без шрамов поднимаются, чтобы стереть буквы, которые навсегда запечатлелись в его памяти. С Днем Рождения, Младший. Это не сабдроп. Он моргает, глядя на свои руки. Чистая, покрытая шрамами кожа смотрит на него в ответ. Никакой крови. Он снова моргает, пытаясь объяснить горький привкус во рту, но запах гнили и отбеливателя переполняет его, когда он вдыхает. Это невозможно, но кажется достаточно реальным, чтобы Нила чуть не стошнило. Пар из душа приторный, густой и горячий, он словно оседает в его легких. К тому времени, как его сердце перестает бешено колотиться, вода все еще бежит. Душ включен, но он не знает, сколько времени прошло с тех пор, как вода остыла, а пар давно исчез. Он выключает все, и в комнате воцаряется оглушительная тишина. Это не сабдроп. Это было по-другому: больше похоже на погружение, меньше на падение (как утопление, как удушье, как смерть). Острое чувство, которое пронзает его грудь всякий раз, когда он дышит прямо сейчас, чувство, которое говорит ему бежать и не оглядываться — это что-то новое. Нет. Не новое. Он закрывает глаза, потому что это не в первый раз. Но и не в последний. Его кожа все еще липкая, и ему, наверное, следовало бы вытереться, но он не может. Даже ледяная вода казалась бы горячей и скользкой, как кровь, на его коже, ручейки стекали бы по его запястьям, рукам, шее, лицу. Капли падают на его ресницы. Жжение мыла, пота или слез, когда он смотрит на свое отражение в зеркале, на то самое лицо из его худших кошмаров, которое смотрит на него, когда он разваливается на части. Он больше не может рисковать, стоя в ванной. Повозившись с дверной ручкой и, спотыкаясь, входит в спальню, ждет, пока его глаза привыкнут к внезапной темноте, его грудь вздымается, когда он борется и не может отдышаться. Он не уверен, где он похоронил эти воспоминания в последний раз, когда он похоронил их, не уверен, как они раскопали себя, не издав ни звука, не уверен, как он может убежать от них тихо, без последствий. (Нет причин звонить Эндрю). Скомканные простыни на его кровати смотрят на него в ответ, и тишина его пустой квартиры удушает. Это приглушает его сердцебиение и усиливает дыхание до тех пор, пока ритмичные звуки его существования не станут чуждыми собственным ушам. Что-то вырывается из груди, когда он лежит раздетый поверх одеяла и моргает, глядя в потолок, задаваясь вопросом, как долго он должен оставаться совершенно неподвижным, прежде чем прилив крови в его голове не оглушит, не дезориентирует, не причинит боли. (Ему просто нужно пространство, чтобы подумать). Он пытается сосредоточиться на чем-то другом, пока не засыпает, и заканчивает тем, что представляет себе Эндрю где-то на другом конце города, пытающегося удержать послевкусие кожи Нила, пока он кончает, кусает собственный кулак и притворяется, что впивается зубами в шею Нила. Он задается вопросом, прикасался ли Эндрю когда-нибудь к себе так нежно, как хочет Нил, с такой же заботой, вниманием и необузданным очарованием. Вероятно, это нездорово, и это не останавливает то чувство, которое резко ударяет его, которое он испытывает каждый раз, когда закрывает глаза: безумный испуг, который заставляет его тело выпрямляться каждый раз, когда сон угрожает затянуть его под воду. Но это отвлекает его от того, что происходит у него в голове, пока длинные ночные тени не превращаются в мягкие серые фигуры, которые плывут по его кровати, как облака, а затем он засыпает, вялый и побежденный. Он просыпается с одной рукой, вцепившейся в цепочку ошейника, чтобы подавить чувство удушья. Рутинные дела даже не приходят ему в голову на следующий день, но он заставляет себя следовать знакомым шаблонам, чтобы аккуратно обойти пузырь паники, неуклонно нарастающий в его груди: он отправляется на пробежку. Он не смотрит на свое отражение. Он ест, смотрит в окно, считает пролетающие секунды, расхаживает по комнатам своей маленькой квартиры, пока не почувствует себя зверем в клетке. Затем он снова бежит. Он больше не смотрит на свое отражение. Он снова ест, снова смотрит в окно, снова… Он повторяет это до тошноты. Он проходит через все движения человеческого бытия, пока снова не начинает чувствовать себя человеком, пока Сочельник не наступит и не пройдет, а само Рождество не поглотит отчаянное избегание. Внезапно наступает 26-е, и это означает, что Кевин через несколько часов улетает обратно в Южную Каролину. Нил должен быть в порядке к тому времени, как Кевин вернется. (Его тело кажется свинцовым, ядовитым и тяжелым). Он уже потерял часы (дни) на то, что бы это ни было. Эндрю пишет ему что-то безобидное и легко игнорируемое, например, “позвони мне, когда получишь сообщение”. Когда это остается без ответа, он отправляет голосовое сообщение, которое Нил прослушивает на повторе, пока тугая лента вокруг его груди не начинает ослабевать. Но каждый раз, когда он нажимает кнопку воспроизведения и подносит телефон к уху, все, что он может слышать, — это открытые глаза, ребенок, перекрываемый его собственным сдавленным стоном и жужжанием потолочного вентилятора, отдаленными звуками фортепианной музыки, проникающими через запертую дверь. Он слышит, как открывается кран, щелчок отпираемой двери, как Эндрю тихо говорит: "Пошли". Легче сосредоточиться на этом, чем слушать, как Эндрю произносит: "Ответь на свой чертов телефон, Нил”, на бесконечном повторе. В основном с ним все в порядке. Или могло бы быть, если бы только его лицо послушалось и скривилось в улыбке хотя бы на пять проклятых минут. С ним все в порядке. На самом деле. Но он не чувствует никакой правды в этих словах, потому что его колени слабеют слишком сильно, а сердце начинает бешено колотиться всякий раз, когда он пытается сидеть спокойно. Он не хочет застрять в прошлом, не хочет видеть грубо написанные буквы, складывающиеся в "Младший", и пятно кровавого отпечатка руки на серебряном стекле всякий раз, когда он закрывает глаза. Он пытается — он чертовски пытается — не дать себе развалиться на части, потому что он в ужасе от того, что произойдет, если он даст этой штуке хотя бы дюйм себя. Нет смысла спрашивать, сколько времени пройдет, прежде чем он достигнет дна, сколько раз ему придется повторять свой собственный неровный крик, прежде чем он будет непоправимо сломлен, сколько раз ему придется чувствовать жало топора отца у горла, прежде чем он задохнется от собственной крови. Он уже знает ответ. В такие дни, как этот, он чувствует, что было бы добрее, если бы его отец закончил начатое. Забавно: он уже пережил худшее из того, что могло произойти, но его все еще мучают те же страхи, которые были у него до похищения, до того, как запах бензина означал спичку, тело и рев пламени, плавящего кожу и пластик, до того, как его преследовал звук взрывающегося автомобильного аккумулятора, запах токсичного дыма, поднимающийся в идеальном калифорнийском закате. (Он больше не знает, что чувствует). С ним все в порядке. Его отец мертв, а Нил нет, так что с ним все в порядке. Условно говоря. (Он никогда не был в порядке). Он снова закрывает глаза, и на черном холсте в его сознании он больше не видит своего разбитого отражения. Он видит зеркало в больничной ванной, силуэт своего дяди в дверном проеме за его окровавленным и покрытым синяками отражением. (Это единственный способ выжить). Он лениво скользит между сном и сознанием в течение нескольких часов, зная, что он сжигает время, зная, что избегает своих проблем, но он не может заставить себя беспокоиться. Он очень устал. Притворяться, что это не так, кажется, не стоит усилий, пока он лежит рядом с телефоном, который не перестает жужжать, предупреждая о еще одном групповом сообщении, еще одном чрезмерно веселом послепраздничном сообщении, которое только напомнит о пустотах в его жизни, которые до недавнего времени не казались пустотами. Когда жужжание резко обрывается, он предполагает, что телефон наконец отключился. (Технически, он не избегает Эндрю; он избегает всех). Ему на мгновение снится, что Эндрю рядом с ним, притягивает его ближе, обнимая одной рукой за живот, пока они не прижимаются друг к другу. Когда его будит телефон, он все еще чувствует, как рука Эндрю скользит по его животу и слабый выдох по затылку, звук мягкого храпа наполняет его комнату. (Он закрывает глаза, пытаясь удержать это чувство еще на мгновение, но затем руки на его теле перемещаются. Они слишком резкие, слишком требовательные, сдавливают ему грудь и обвиваются вокруг горла. Достаточно крепко, чтобы оборвать его слова — слова, которые запоминаются, а не произносятся вслух, его собственный голос надтреснутый и глухой, когда он умоляет спасти свою жизнь: “Пожалуйста, не надо, просто отпусти меня”). Такое чувство, что весь мир перестает вращаться, когда он резко выпрямляется, хватая ртом воздух, одна рука сжата в кулак на простынях, когда он моргает от яркого послеполуденного света, другая почти яростно тянет за ошейник. На этот раз тени отступают медленно, дюйм за дюймом, издеваясь, извиваясь, он не осмеливается смотреть слишком пристально. Он знает, что они не классические монстры; у них множество лиц, голосов и имен, в равной степени знакомых и отвратительных. Не настолько бесчеловечны, чтобы быть непобедимыми, не настолько человечны, чтобы быть смертными. Они мертвы, но они будут вечно жить в его памяти. Странный вид бессмертия. Он пытается убедить себя, что здесь он в безопасности. Рассуждая логически, он знает, что его квартира пуста, но он не может остановить то, как его пульс бешено колотится в венах. Он расхаживает по комнате, заглядывая за двери, в шкафы и даже под кровать Кевина, пытаясь убедить себя, что угроза, которую он чувствует всеми фибрами души, нереальна. Он пересчитывает ножи в кухонном ящике и захлопывает его, когда обнаруживает, что его большой палец задерживается на лезвии, как будто им овладел тот самый человек, который пытался его сломать. Кто сломал его. Но его отец мертв. И вдруг Нил оказывается совсем один, когда возвращается в свою спальню. Это ничего не должно значить; он уже много лет просыпается в одиночестве, но он чувствует это острее, когда видит стопку книг на следующий семестр, сложенных на его столе, белье на полу в ванной, карту, приколотую к стене. Он не хочет смотреть на нее прямо сейчас, на шесть кнопок и шесть мест, но невозможно игнорировать притяжение их гравитации. Когда он встает перед ней, он проводит пальцем по знакомым улицам, пока не находит ресторан двухдневной давности, и берет другую кнопку. (Он слишком долго пробыл в этой комнате. Его кожа слишком натянута, и он чувствует себя не в своей тарелке, но это не из-за Эндрю. Не из-за их сессии. Даже не потому, что он один). Теперь их семь. Семь мест, которые делают этот город еще более невыносимым для жизни. Семь мест, которые могли бы сделать это место его домом, если бы только он позволил им. (Ты все еще принадлежишь мне, Младший). Прежде чем он успевает совершить седьмую ошибку, он срывает карту со стены, и кнопки рассыпаются по ковру, как лепестки цветов. Он должен позвонить Эндрю. (Это не входит в обязанности его Дома). Разговор об этом мог бы помочь. (У него нет слов, чтобы объяснить это). Он мог бы убежать, тогда… И темная штука в его груди начинает успокаиваться. Он мог бы. Сбежать. Он изо всех сил пытается рационализировать это желание: бег заставляет его чувствовать, что он делает что-то продуктивное, как будто он останавливает срыв, который остается вне досягаемости. Это мешает предзнаменованию превратиться в импульс, в решение, действие, реакцию — ему просто нужно выбраться отсюда, и он почувствует себя лучше. Смена обстановки, смена темпа. Он найдет дорогу, которая разделит горизонт надвое, и не оглянется назад, пока не оставит прошлое позади. Иногда это занимает милю, иногда десять, иногда больше. (Он знает, что в конце концов бега будет недостаточно. Настанет день, когда он достигнет своего предела и прорвется через него в следующий город, следующий штат, следующую жизнь. Он будет бежать, пока не станет кем-то другим или вообще никем, пока не перестанет узнавать себя в зеркале, пока ему не за чем будет возвращаться). Это не лучшая идея, но сегодня это все, что у него есть. Все, что он когда-либо знал. Одно-единственное слово отдается эхом в такт его собственному сердцебиению, стаккато, которое прорезает все его мысли: беги, беги, беги, беги. Он проводит рукой по волосам, выскальзывает из своей комнаты, натягивает толстовку, босиком пробирается через кухню, давая себе разрешение гоняться за солнцем, сколько бы времени ни потребовалось, чтобы сжечь его беспокойную энергию. Подошвы его ног прилипают к внутренней стороне кроссовок, когда он надевает их без носков, и это достаточно неприятно, чтобы отвлекать. У него появятся волдыри, если он выйдет вот так. Но это означает, что он должен вернуться, что он не может бежать вечно. Он добирается до входной двери, прежде чем останавливается. Куртка Эндрю валяется на кухонном полу, куда он бросил ее прошлой ночью, злясь на себя за то, что гонялся за знакомым запахом сигарет и лосьона после бритья на мягкой коже. Теперь это преграждает ему путь. (Это ничего не значит). Он отталкивает ее носком кроссовка, когда хватает связку ключей, и это, наконец, заставляет его остановиться. Один для квартиры, один для почтового ящика, один для здания. Один для ошейника на шее, запасной, который Эндрю велел ему оставить. Они должны быть легкими, как перышко, в его руке, но сегодня они кажутся камнями, которые он хочет бросить в океан. Он устал от того, что его отягощают эти мелочи, которые вообще ничего не должны весить. Истощение не прекращает это; поражение кажется более точным. Он хочет наблюдать, как металл каждого ключа сверкает на солнце, когда они погружаются под поверхность Атлантики. Он хочет утонуть вместе с ними, смотреть на черный декабрьский горизонт, когда свет пробегает по волнам наверху. Он хочет утонуть в этой тишине, забыть все, чего он когда-либо хотел, и каждого человека, которого он оставил позади, пока он не захочет ничего и никого вообще. Потому что вот к чему все сводится: он не может справиться с чувством желания, нужды, надежды и мечты, когда его так долго приучали ничего не хотеть. (Это больно). Он приваливается к стене напротив двери, его ключи вываливаются из открытой ладони, когда он смотрит на куртку, вспоминая напряженный взгляд Эндрю, наблюдающего, как он кончает с чуть большим, чем апатичным безразличием, в зеркале ванной, когда он отсчитывал от десяти. Куртка больше не пахнет Эндрю, но когда Нил прижимает ее к своей щеке, жестокость, вырезанная на его коже, может почти принадлежать кому-то другому. Ожог на спине, шрамы поперек горла, на руках и груди — все это принадлежит Натаниэлю. Пулевое ранение на плече — Алексу. Старая рваная рана на боку, грубо зашитая его матерью в туалете на заправке, предназначалась Стефану. Но круги у него под глазами, веснушки на шее, к которой Эндрю прижимался губами, участок кожи без отметин на внутренней стороне бедра, где его держали мозолистыми большими пальцами, место, которого никогда не касались ни нож, ни пуля, ни ожог, — все это принадлежит Нилу. И это имя, которое он слышит, срывается с губ Эндрю: — Нил. Имя, которое он выбрал для себя. — Нил. Это звучит так реально. — Нил. Но это не голос Эндрю. Он открывает глаза, и Кевин стоит на их кухне, обеспокоенно глядя на него. Звон его связки ключей, ударяющейся о столешницу, раздражает. Нил сухо сглатывает. Это не лучший его образ — сидя на полу, скрестив ноги, с курткой Эндрю в одной руке и ботинками без носков на ногах, одетый только в боксеры и старую толстовку. Это выглядит не совсем стабильно, особенно после того, как он провел неделю в одиночестве. — Привет, Кев. — Тея была права. Это блядский ошейник. Нил морщится, в основном потому, что забыл о том, чтобы пообщаться с Теей на следующий день после того, как получил ошейник. — Сюрприз, — говорит он без энтузиазма. — Я думаю, она выиграла пари. — Мы поговорим об этом — что бы, блять, это ни было, позже, — говорит Кевин, с отвращением указывая на шею Нила. — Но ты не отвечал на звонки уже ... три дня, и выглядишь хуево. Это не вопрос: частично обвинение, частично беспокойство, частично разочарование. Нил ненавидит, что не может отмахнуться от этого. Все, что он мог бы сказать, чтобы успокоить Кевина, было бы ложью, и он пытается быть честным. Но честность — это болезненное повторение суровых истин, и он не знает, достаточно ли он силен, чтобы справиться с этим сегодня. — Не говори, что ты в порядке, — обрывает его Кевин. Он бросает свой чемодан на пол и сползает по стене напротив него. — Я и не собирался, — врет Нил. — Конечно, нет. Кевин бросает в него скомканную одежду, и на секунду он почти уверен, что это грязное белье с отпуска, но когда он вытряхивает его, это розовая футболка. “УТОМИТЕЛЬНО БЫТЬ ПРИНЦЕССОЙ”, написано на лицевой стороне. — Тея купила для тебя в Диснее, — объясняет Кевин. — Заставила меня пообещать, что я заверну ее, прежде чем отдать тебе, но она снова забыла, что ты нравишься ей больше, чем я. Так что ... похоже, подарок будет без обертки. Счастливого Рождества. Нил хмуро смотрит на футболку и сбрасывает ботинки один за другим. Так тоже можно, так как он явно никуда сейчас не денется. — Я купил тебе кружку, — говорит он. — Я, возможно, уже пользовался ей, так что она в посудомоечной машине. Но ... ты, вероятно, позже поймешь, какая именно. — Спасибо, — скептически говорит Кевин. Учитывая, что на новой кружке написано "самый ок сосед по комнате в мире", он, вероятно, заберет назад свою благодарность, как только действительно увидит ее. — Так ты собираешься рассказать мне, что случилось, или мне позвонить Эндрю? Нил делает глубокий вдох. — Япочтипырнулножомегокузенакогдаонвнезапнопоявилсянамоейработе. Кевин бросает на Нила строгий взгляд. — Ты что? — Кажется, я немного пригрозил выпотрошить кузена Эндрю. Немного. — Ты идиот. Нил улыбается, неуверенно, но с облегчением, что они говорят не о вещах, которые на самом деле его беспокоят. Кевин подсказывает ему, когда он больше ничего не говорит. — И? — И ничего, — фыркает Нил. — Несколько дней спустя я пошел на семейный ужин к Эндрю, кое-что случилось, после чего он отвез меня домой. Ничего особенного. — Кое-что. Кое-что? Нил, ты не … — Послушай, я не спрашиваю подробностей о том, что вы с Теей делали в Диснее, да? Просто ... поверь мне. Это ничего не значило. — Я бы поверил в это, если бы, вернувшись домой, не обнаружил тебя сидящим на полу в коридоре и выглядящим в двух секундах от нервного срыва. Нил снова и снова обводит слово "ПРИНЦЕССА" на своей новой футболке. — Всего лишь пара плохих снов. Не имеет к этому отношения. Сны, которые просачивались в часы его бодрствования, но, тем не менее, сны. Кошмары. Кевин вытягивает одну ногу, чтобы постучать ботинком по колену Нила. — Ты сказал ему? Нил качает головой. — Ты собираешься это сделать? — Нет, — на автомате отвечает он. — Или ... может быть. Наверное? Я не знаю, это не его проблема. Через день или два я буду в порядке. — Слушай, я знаю, ты думаешь, что я даю дерьмовые советы, но я собираюсь предположить, что ошейник означает, что теперь он твой Дом. А это значит, что тебе следовало рассказать ему об этом несколько дней назад. Ни на следующей неделе, ни завтра. Вчера. И — подожди — Боже, вы оба просто катастрофы. Не могу поверить, что мне приходится спрашивать, но он хотя бы пытался проверить, как ты? Нил отталкивает ногу Кевина. — Он не мудак. Он звонил несколько раз ... и кто-то, возможно, звонил вчера в домофон, но я на самом деле не проверял, кто это был. — Просто позволь ему помочь тебе, Нил. Ради всего святого, не будь таким упрямым. Это о том, чтобы быть достаточно сильным, чтобы справиться со всем самостоятельно? Я бы спросил, как это у тебя получается, но с того места, где я сижу, ты выглядишь дерьмово. Ты всего неделю был один, и вот ты уже под ошейником, одинок и разваливаешься на части, потому что отказываешься принять руку помощи. Одну неделю, Нил. Что произойдет, когда мы закончим колледж? Когда ты найдешь работу где-нибудь, кроме в Jim’s, или я перееду к Тее? Ты не можешь делать это вечно ... — Я сказал, что это не так уж и важно. Кевин бросает на него жалобный взгляд. — И если ты веришь в это, то единственный человек, которому ты лжешь, — это ты сам. Нил смотрит на свои руки, потому что не хочет смотреть правде в глаза. Он знает, что с ним не все в порядке, что ему нужно разобраться во всем, что происходит у него в голове, но это не значит, что он лжет самому себе. В этом нет ничего особенного. — Ты собирался сбежать, — твердо говорит Кевин. — Но ты не смог, верно? Вот почему мы сидим на полу. После паузы Нил кивает. Кевин достаточно знает о прошлом, достаточно знает о его вредных привычках, так что нет смысла лгать об этой конкретной детали. — Почему ты этого не сделал? — спрашивает Кевин. Нил чуть не смеется, потому что есть масса причин остаться. Он Нил Джостен. Он живет здесь. У него есть Дом, сосед по комнате и более трех четвертей диплома колледжа на его имя. У него впечатляющая коллекция секс-игрушек, нижнего белья и друзей. У него также неоднозначное прошлое, но с течением времени это, похоже, все меньше определяет его. Он может выбирать, какие слова определяют его сейчас, в отличие от того, что было раньше. Вместо этого выходит поверхностное "Потому что". Слишком трудно выразить все остальное. Кевин встает, но не протягивает Нилу руку. — Отлично. Не говори мне. Но не веди себя так, будто это не влияет на окружающих тебя людей. Я чуть не вернулся раньше, потому что ты не отвечал ни на одно ебаное сообщение в течение трех дней, а ты мне почти не нравишься. Так что, если ты думаешь, что на Эндрю это никак не влияет, ты не заслуживаешь носить его ошейник. — Да, ну, ты мне тоже едва нравишься, — говорит Нил, но Кевин знает, что он имеет в виду. И Нил знает, что ему нужно позвонить Эндрю. ------ Несколько часов спустя Кевин уходит в квартиру Теи на остаток вечера, и Нил снова остался один. Но ненадолго, потому что Эндрю уже в пути. Чтобы поговорить о разных вещах. Это не совсем то, что Нил хочет делать на следующий день после Рождества, но не похоже, что он сможет избегать его вечно. Поэтому, когда в домофоне раздается голос Эндрю, Нил не удивляется, что тот даже не здоровается. — Ты не отвечал на звонки три дня, Джостен. Нил вздыхает. Без комментариев он впускает Эндрю в здание. Проходит несколько минут, прежде чем он наконец стучит, и Нил тратит больше времени, чем необходимо, возясь с замками, делая последний глубокий вдох, прежде чем открыть дверь. Эндрю выглядит не так, как обычно. В хорошем смысле. Он в черных спортивных штанах, в черной толстовкой с надписью "увидимся в АДУ, придурок" и с черным рюкзаком. Он снова надел очки, которые Нил видел только один раз у костра Жана. В этом определенно есть какая-то закономерность, думает он; Эндрю тогда тоже выглядел уставшим. Выражение его лица совершенно бесстрастно, пока он ждет, когда его пригласят войти. Когда Нил наконец отходит в сторону, Эндрю безмолвно направляется на кухню, как будто он был здесь тысячу раз раньше. От Нила не ускользнуло, что это первый раз, когда он пригласил кого-то, кто не является Кевином или Теей. Первый раз, когда он впустил кого-то в свое пространство. Это странно. — В итоге ты отвез Ники и Эрика в аэропорт? — спрашивает Нил, потому что легче говорить о проблемах Эндрю, чем о его собственных. Эндрю молча кивает, кладя свой рюкзак на стойку. Он достает контейнер из-под посуды и берет его с собой, чтобы сесть на диван. Такое ощущение, что это Нил по какой-то причине вторгается в чужую квартиру. Опять же: странно. Эндрю открывает крышку и достает сахарное печенье с глазурью. Оно в форме маленькой рождественской елки, покрытое неестественно зеленой глазурью, и он начинает есть прежде, чем Нил успевает спросить, что происходит. Эндрю достает еще одно, на этот раз в форме пряничного человечка, покрытого красной глазурью, и протягивает его Нилу, который качает головой. — Слишком сладкое. Эндрю пожимает плечами, откусывает от него головку и достает из коробки размороженное печенье, протягивая вместо этого. Нил пытается не обращать внимания на боль в груди, когда берет его. Без глазури все могло бы быть в порядке. Но это просто совпадение, что у Эндрю есть печенье, которое было разморожено, потому что Нил не помнит, чтобы упоминал о своих вкусах раньше. Это не должно ничего значить. Узел в его животе начинает ослабевать. Эндрю облизывает свои пальцы, глядя на Нила, его язык уже покрылся зелеными и красными пятнами от глазури. Его взгляд на мгновение опускается на толстовку Нила, и только тогда Нил понимает, что на нем одолженная Роландом толстовка NASA. К счастью, он надел джинсы после разговора с Кевином, так что он, по крайней мере, немного презентабелен. Хотя Эндрю, похоже, наплевать на джинсы. — Ты должен был сказать мне, если что-то изменится. Это достаточно прямолинейно, но Нил не должен ожидать меньшего. Он действительно ничего не может сказать. О признании того, что с ним не все в порядке, не может быть и речи; это та правда, которую больно говорить и больно слышать, та, которую больно носить с собой и больно отпускать. Он не хочет обременять этим своего Дома, когда Эндрю уже явно не в порядке по-своему, по своим собственным причинам. Из-за Ники, из-за Аарона, из-за Нила. Из-за вещей, о которых Нил ничего не знает. Нет, он не может повесить это на Эндрю. Поэтому он достает из коробки еще одно пряничное печенье, просто чтобы чем-то занять руки, и начинает отламывать его концы один за другим. — Да. Щелчок. Нога. Соглашаться безопасно, так как все, что сказал Эндрю, было правдой: Нил должен был сказать ему, если что-то изменится. Технически он еще ни в чем не признается. — Кевин сказал, что от тебя уже несколько дней никто ничего не слышал, — говорит Эндрю. Щелчок. Рука. — Да. — И ты не ответил, когда я звонил. Крошечный кусочек печенья крошится у него в руке, когда он отрывает другую ножку. Щелчок. — ...Да. — Ничего не получится, если ты не поговоришь со мной, Нил. Щелчок. Голова. Он знает, что Эндрю прав, но не хочет этого признавать; на этот раз он держит свое "да" при себе. — Ты сказал, что с тобой все в порядке. В голосе Эндрю звучит обвинение, которого Нил, вероятно, заслуживает, но то, что происходит дальше, намного хуже, чем вопрос, было ли это ложью. Это болезненный вывод, который лишает Нила последнего шанса на отрицание и подрывает все, что он мог попытаться сказать в обратном: — Я тебе поверил. Нил отрывает взгляд от кусочков печенья на коленях и обнаруживает, что Эндрю не просто раздражен; он зол. И Нил за свою жизнь видел тысячи различных оттенков гнева: гнев, который исходит от боли, разрушения и агрессии. Реакционный гнев, опасный гнев, праведный гнев. Но это тот вид гнева, который пронизан предательством, и проблеск доверия во взгляде Эндрю было бы так легко погасить прямо сейчас двумя словами, которые оседают на кончике его языка: “Я в порядке”. — Я был в порядке, — удается ему, и Эндрю чертовски много нужно разгадать в этих двух словах. Для начала, в прошедшем времени. Эндрю подхватывает это. Его рука опускается в пространство между ними на диване, сжимая подушку до тех пор, пока костяшки пальцев не побелеют. Вероятно, винит себя, понимает Нил, если глубокие морщины на его лбу являются каким-либо признаком. — Ты был в порядке, — повторяет Эндрю, как будто перепроверяя свои воспоминания, чтобы убедиться, что он не пропустил какой-то красный флаг. Нил кивает, поднимая одну из пряничных рук. Он снова и снова разламывает его пополам, пока на его коленях не остается ничего, кроме пахнущей корицей пыли. Ему больше не хочется есть, особенно когда он знает, что Эндрю хочет поговорить об этом, хочет выяснить, что пошло не так, хочет убедиться, что это больше не повторится. — Скажи мне, почему я должен доверять тебе после этого. Нил знает, что будет дальше: ты должен был ответить на звонок, ты нарушил правила, ты должен был дать мне знать раньше, ты тратишь мое время, слишком неопытен, хуевый саб, бесполезный, ты все испортил. Это вариации на тему, конструкция слов Эндрю, построенная на фундаменте, созданном его отцом. Но проведение такого рода параллелей не помогает. Эндрю не делает поспешных выводов; он просто дает Нилу шанс объясниться. Горло Нила сжимается, его рука инстинктивно тянется к ошейнику. Ему едва удается удержаться, чтобы не схватиться за цепь, но он справляется. Вместо этого его пальцы вцепляются в ткань толстовки, натягивая ее до тех пор, пока она не сжимается вокруг его горла. С минуту Эндрю ничего не говорит. Он просто берет груду крошек печенья с колен Нила — безрукое, безногое туловище пряничного человечка и горку крошек корицы — и кладет все, что может, на кофейный столик. Он смахивает остатки на ковер, и Нил понимает, что ему, вероятно, придется убрать это, прежде чем Кевин увидит. Хотя, наверное, ему следовало подумать об этом, прежде чем расчленять печенье на диване. Когда Эндрю поворачивается к нему лицом, ранний вечерний солнечный свет отражается в его волосах, разливается по левой половине лица, отбрасывает тени вдоль правой. — Без доверия это не сработает. Что ... справедливо. Но в голосе Эндрю нет того отвращения, которого ожидал Нил. Только резкость в его тоне дает понять, что он не играет в игры, что он хочет серьезного ответа, что он ждет. Прислушивается. — Я знаю, — бесцветно говорит Нил. — Ты собираешься рассказать мне, что случилось? — Я не знаю. — Это значит “я не знаю, что случилось” или “я не знаю, собираюсь ли я тебе рассказывать”? Нил пожимает плечами. — И то и другое? Он не может позволить Эндрю увидеть трещины, которые образовались в его броне за последние два дня. Он не хочет просить Эндрю о помощи, что бы это ни было — одиночество, выгорание или просто избыток гнили, просачивающейся оттуда, где он оставил свои худшие воспоминания, чтобы гноиться в глубине его сознания. Возможно, у него развилась нездоровая привычка к созависимости, и ему нужно больше пространства между собой и людьми, которыми он себя окружает. Может быть, он забыл, как быть одному. Может быть, именно это и беспокоит Кевина. Может быть, впускать Эндрю опасно, но он в десяти секундах от того, чтобы ослабить свою защиту. — Иногда, — говорит Нил, делая глубокий вдох, — мне кажется, что я задыхаюсь. — Сейчас? Нил отрицательно качает головой. Эндрю освобождает руку Нила от того места, где он все еще туго натягивает толстовку на шею. Его пальцы опускаются во впадинку на шее Нила, прижимаясь к кошачьей морде, свисающей с его ошейника. На лице Эндрю мелькает удивление, когда он щелкает колокольчиком, и он тихо звякает, но через секунду он появляется и исчезает, и он снова впадает в серьезное беспокойство, прежде чем Нил успевает отреагировать. — Ошейник делает хуже? Нил не осмеливается ответить на это вслух. Он честно не знает ответа на этот вопрос, но он не хочет, чтобы Эндрю думал, что он не создан для того, чтобы быть его сабом, потому что носить ошейник — это то, что делает каждый саб. Это должно быть самой легкой частью подчинения, и он определенно не хочет, чтобы Эндрю забирал свой ошейник обратно. Поэтому он позволяет своему молчанию говорить за себя. Он больше ничего не может с уверенностью признать, что могло бы сделать это лучше, и ему уже кажется, что это разрывает какую-то едва зажившую рану глубоко внутри него. Он не хочет видеть, что произойдет, когда все закончится. Как и наложение швов, он знает, что это не будет безболезненно. Но в этом, наверное, и весь смысл. — Я должен быть сильнее этого, — говорит Нил, и слова звучат достаточно тихо, чтобы их почти похоронили под звуком щелчка радиатора, скрипа труб, оседания здания. И это… Это чистая правда. — Не каждый нижний носит ошейник, — говорит Эндрю, и, прежде чем Нил успевает возразить, Эндрю вкладывает ему в ладонь маленький ключ. — Мы договорились, что ты будешь носить его в течение недели, и ты это сделал. Нил смотрит на ключ в своей руке, и это похоже на проклятие. — Но я хочу носить твой ошейник. Эндрю проводит рукой по волосам Нила, грубо откидывая его голову назад, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я пропустил ту часть, где я спросил, чего ты хочешь? Снимай, Нил. Нил делает это дрожащими пальцами и кладет ошейник в руку Эндрю. Неожиданно его плечи слегка расслабляются. Что-то в принятии решения Эндрю освобождает, как будто все, что ему нужно сейчас сделать, — это доверять Эндрю, чтобы он принимал правильные решения за них обоих. Лицо Эндрю ничего не выражает, когда ошейник исчезает в его кармане. Когда он наклоняется вперед, его рука обхватывает ухо Нила сзади, убирая волосы с дороги. Его голос едва слышен выше шепота, когда он наклоняется к нему. — У тебя есть другие ошейники, да? Те, которые не закрываются на замок. Иди и выбери любой. И Нил идет. Он заканчивает тем, что стоит перед своим комодом, уставившись на коллекцию бархата, кружев и мягкой кожи, и хватает первое, что бросается ему в глаза. Когда он снова устраивается на диване, он кладет выбранный им ошейник в руку Эндрю — молчаливая просьба. Надень его на меня. Эндрю не торопится застегивать его. Ошейник темно-фиолетовый, кожаный, с единственным амулетом в виде полумесяца, свисающим с него. Нил настолько отвлекся, что почти не замечает, как рюкзак Эндрю таинственным образом переместился с кухни на диван. — Сними свою толстовку, — говорит Эндрю, подталкивая Нила коленом. На этот раз Нил не двигается. — Нил. — Я думал, мы не собираемся этого делать, — говорит он, размахивая руками в пространстве между ними, как будто это что-то объясняет. Эндрю может интерпретировать это так, как ему нужно, потому что Нил не может сказать, насколько он сломлен из-за того, что не может разобраться в этом самостоятельно. Все, что он знает, это то, что он не должен позволять Эндрю помогать ему собирать кусочки себя вместе. Между ними должна быть более безопасная почва, что-то меньшее, что Эндрю мог бы сделать, чтобы помочь забыть о беспорядке в его голове, вместо того, чтобы пытаться его исправить. Тем более, что он не хочет быть тем, кто продолжает брать, брать и брать у Эндрю, не принимая во внимание затраты. Но ответ Эндрю достаточно холоден, чтобы по спине Нила пробежал холодок, потому что он решил интерпретировать колебания Нила в самом широком смысле. — Я все еще твой Дом? Это тяжелые слова, брошенные в комнату, как гранаты, пока Эндрю ждет, пока они вселят в Нила хоть какой-то смысл при ударе. — Да, Сэр. — Ты доверяешь мне позаботиться о тебе? — Вы не поэтому мой Дом. — И это не ответ на мой вопрос. Если тебе есть что сказать, скажи это. — Вы не заботились о других своих нижних. Челюсть Эндрю напрягается, и он открывает рот, затем закрывает его, прежде чем коротко сказать "нет". Нил принимает это. Он знает, что это чувство в конце концов пройдет, с помощью Эндрю или без нее. — Но это не имеет значения, — добавляет Эндрю. — Я уже говорил тебе однажды, Нил: я защищаю то, что принадлежит мне. В его груди зарождается болезненная надежда, смелая, ожидающая и опасная. Принадлежит мне. Он хочет попросить Эндрю повторить это еще раз, но ни один из них не готов к этому, тем более он изучил разные формы настроения Эндрю. Он учился больше прислушиваться к тому, что осталось невысказанным, и, хотя он изо всех сил пытается выучить этот новый язык, это начинает обретать смысл. Он допускал ошибки, неправильно сочетал глаголы и разделял инфинитивы, но на этот раз ему не нужна мигающая неоновая вывеска, чтобы понять это. Мне. — Ты хочешь этого, — медленно говорит Нил. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, — уточняет Эндрю. Уверенность в его тоне тревожит Нила так же сильно, как и успокаивает. Он не знает, что будет дальше, но хочет это выяснить. Эндрю расстегивает молнию на рюкзаке, достает тонкую веревку, выкрашенную в темно-синий цвет, и кладет ее на колени Нила, прежде чем накинуть сверху презерватив. — Это то, чего ты хотел раньше, — говорит Эндрю. — Веревки. Кокворминг. Унижение. Прежде чем Эндрю успевает объяснить, что именно предлагается, Нил кивает. — Я все еще хочу этого. — Тогда снимай свою толстовку, — говорит Эндрю. Нил делает, как ему говорят, и прохладный воздух касается его кожи. Любопытные пальцы пробегают по шрамам на его руке, полные осторожного намерения, пока Эндрю осматривает его запястье, ладонь, кисть. Нил все еще не понимает, что происходит, но, вероятно, это не имеет значения, так как прикосновение Эндрю расслабляет его таким образом, который Нил не может понять. Эндрю поднимает веревку и медленно разматывает ее на коленях Нила. — Цвет, — тихо говорит он, прижимая конец к внутренней стороне левого запястья Нила, располагая его так, чтобы центр идеально совпадал с сухожилиями под кожей. Эндрю останавливается, его глаза встречаются с глазами Нила, ожидая ответа. Разрешения. — Зеленый, Сэр, — говорит Нил. — Подержи это, — инструктирует его Эндрю, и пальцы Нила сжимаются вокруг петли веревки, прижатой к его коже. Рабочий конец веревки просунут в петлю, обернутую вокруг внешней стороны запястья. Эндрю вытаскивает его, прежде чем Нил успевает понять, как работает узел. — Глухая круговая петля, — говорит Эндрю, когда видит, что Нил наблюдает, повторяя процесс с нарочитой медлительностью. — Раньше я практиковался в этом на себе. Это не для бондажа. Нил наблюдает, как Эндрю продолжает тянуть веревку, образуя сцепку за сцепкой вдоль внутренней стороны его руки. С каждым дополнительным поворотом веревки кожа Нила исчезает, пока не покрывается все его запястье. Работа Эндрю не плотная, но не хватает отдачи, чтобы веревка соскользнула с места. Это преднамеренно, думает Нил, как и большинство из того, что делает Эндрю. Когда он напрягает мышцы, веревка мягко касается его кожи. — Из чего она сделана? — спрашивает он, обводя веревку свободной рукой. — Конопля. Эндрю отбрасывает руку Нила, его предложения разделяются дополнительной обвязкой вокруг предплечья Нила, осторожно продвигаясь вниз. — Она уже старая. Я больше не использую ее для связывания. Обычно только для отработки узлов. Нил проводит пальцами по узору, который начинает проступать на его коже, и на этот раз Эндрю его не останавливает. — Или для декорирования, — говорит Нил. Ему нравится это слово. Декорирование. Оно также довольно точное; Эндрю явно не пытается его обездвижить. Пока он разбирается с веревкой, царит приятная тишина, и между ними витает пассивность. Нил чувствует, как его дыхание замедляется, когда тело расслабляется в предсказуемости размеренных движений Эндрю. Когда Эндрю завязывает веревку перед локтем Нила, тот пару раз сгибает руку, оценивая, как натягивается веревка, образуя барьер над ожогами и шрамами вдоль его кожи и эффективно стирая их из поля зрения. Эндрю снова кладет руку Нила себе на колени для осмотра, дергая за одно или два места, прижимая веревку ровно, просовывая два пальца под изгиб запястья Нила, чтобы убедиться, что у него не нарушается кровообращение. — Это выглядит мило, — говорит Нил. Выражение лица Эндрю меняется от сосредоточенности к скуке, когда он отпускает руку Нила, очевидно, удовлетворенный своей работой. — Что-нибудь покалывает? — Нет, Сэр. Эндрю разрывает упаковку презерватива. — Я тебе не доверяю, — говорит он. Нил замирает; это не то, чего он ожидал, не после того, как его тщательно завернули в самую мягкую веревку Эндрю. С другой стороны, он не может возражать против того, что Эндрю не доверяет ему; он прирожденный лжец, не способный винить кого-либо, у кого достаточно инстинктов, чтобы разгадать его обман. Тем не менее, это больно слышать, потому что он не пытается лгать своему Дому. Это не значит, что правда дается ему легко. На мгновение он задается вопросом, насколько другой была бы его жизнь в этот момент, если бы все, кто осмеливался прикоснуться к нему, относились к нему с нежностью Эндрю, а не с агрессией. Он задается вопросом, кем бы он был: Натаниэлем, Нилом или кем-то совершенно другим? Эндрю вытирает два пальца о край презерватива, собирая смазку на кончиках пальцев, которые он трет друг о друга. — Вам не обязательно доверять мне, чтобы меня трахнуть, — говорит Нил, защищаясь, надеясь, что это не значит, что их сессия уже закончилась, надеясь, что Эндрю не имел в виду унижение, потому что это слишком заденет за живое. — Я имел в виду, что не верю, что ты не кончишь без разрешения, — невозмутимо произносит Эндрю, хмуро глядя на презерватив в своей ладони. — Но мы можем поговорить о твоей аллергии на правду, если ты хочешь. Нил чувствует, как его лицо вспыхивает от смущения, но это только еще больше подогревает веселье Эндрю. Нил качает головой, и Эндрю натягивает веревку на запястье, пока она не впивается ему в кожу. — Тогда мы могли бы поговорить о том, как сильно ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, — предлагает Эндрю, и насмешка в его тоне ясно дает понять, что они не собираются делать ничего подобного. — Это то, чего ты действительно хочешь, верно? Не только мои пальцы, или мой рот, или мой язык. Ты хочешь … Нил дрожит, изо всех сил стараясь не показывать своего растущего возбуждения. Он ерзает на месте, но Эндрю слишком наблюдателен, чтобы не заметить этого. — ...большего, чем это, — категорично говорит он, его рука теперь движется вверх по бицепсу Нила, мучительный темп, от которого у Нила сводит живот. — Я мог бы разорвать тебя на куски, умоляя об освобождении, как и любого другого саба, которого я трахал, потому что ты явно хочешь, чтобы я обращался с тобой, как с ними. Мы могли бы заключить сделку только на одну ночь, и я трахну тебя, кончу тебе на спину и брошу тебе полотенце, чтобы ты помылся в одиночестве. Ты хочешь, чтобы я ушел, пока ты все еще дрожишь от внезапного прилива адреналина, слишком слабый, чтобы стоять от подкосившихся коленей. Ты хочешь, чтобы я был жесток, потому что ты жаждешь саморазрушения, которое последует за этим. Ты хочешь, чтобы я унижал и причинял тебе боль, потому что это та боль, которую ты можешь осмыслить, та боль, которую ты можешь контролировать. Такой, какой ты хочешь заглушить боль, которую чувствуешь здесь. Эндрю кладет руку на шею Нила, его большой палец огибает ключицы и опускается в то место на горле Нила, где тонкий шрам от топора его отца почти полностью исчез. Но это воспоминание преследует его, и каким-то образом Эндрю улавливает любые подсказки, которые невольно раскрывает Нил. Все, что он сказал, слишком точно. Нил раздвигает ноги, чтобы поудобнее устроиться в штанах, разрываясь между желанием, чтобы Эндрю провел с ним психоанализ или трахнул его, или и то, и другое, но Эндрю хватает его за лодыжку и тянет Нила вперед, пока тот не оседлает его колени. — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя вот так?— Эндрю рычит, его хватка впивается в мышцы спины Нила прямо над бедром. — Ты выглядишь так, словно тебе это слишком нравится, принцесса, но мы только начали. Нил почти не замечает слов, слетающих с губ Эндрю, не тогда, когда его еще больше затягивает на колени Эндрю, не тогда, когда он чувствует, как собственная эрекция Эндрю прижимается к нижней стороне его бедра, представляя ее вес внутри себя. Но слова Эндрю насмешливы и резки, и Нил тает, когда наконец замечает их. Он едва удерживается, чтобы не попросить Эндрю повторить все это еще раз. — Ты дразнишь, — говорит Нил, уже чувствуя головокружение от предвкушения. Он забывает добавить "Сэр", переходит на “ты” и не утруждает поправить себя, как только осознает свою ошибку. Эндрю крепко затягивает веревку вокруг запястья Нила, свирепо глядя на него. — Что это было? — Я сказал, что ты дразнишь. Он изо всех сил пытается сохранить контроль, особенно когда Эндрю проводит одной рукой по его бедру, медленные круги, которые начинаются с малого и начинают увеличиваться в размерах, пока его пальцы не обхватывают края живота Нила, складку на бедре. — Разочаровывающе, — говорит Эндрю, зацепляя кончиками пальцев одну из петель для ремня на джинсах Нила. — У тебя есть только несколько правил, которым нужно следовать, и было бы обидно, если бы мне уже пришлось остановиться, потому что ты нарушил одно из них. Он проводит пальцем по полоске кожи под рубашкой Нила, отчего у Нила перехватывает дыхание. — Я же говорил тебе, что хочу, чтобы тебе было хорошо, — говорит Эндрю. — Это то, чего ты все еще хочешь? Нил закрывает глаза и кивает, слишком отчаявшись, чтобы больше заботиться о внешности. Он не уверен, что Эндрю задумал, но он хочет всего этого: все, что Эндрю даст ему, на каких бы условиях Эндрю ни поставил. Эндрю знает свои пределы, и Нил доверяет ему достаточно, чтобы остановиться, когда его спрашивают, изменится ли что-нибудь. — Тогда ты не хочешь перефразировать то, что сказал? — спрашивает Эндрю. Нил выдыхает, когда чувствует, как пальцы Эндрю скользят по его бедру, скользят под джинсы Нила. Одно это не должно вызывать у него реакции, но его бедра дергаются вперед, и он не может помочь тому, как его спина слегка выгибается. Эндрю слишком легко его расколоть. Вот в чем настоящая проблема — ему следовало бы играть в эту игру дольше, чтобы Эндрю было труднее разобрать его на части, но сейчас он отчаянно нуждается в большем и ничего не может с собой поделать. Сотрудничество дается легко, даже если оно не совсем искреннее. — Вы дразните меня. Сэр. — Хороший мальчик, — тихо говорит Эндрю, кусая Нила за шею и одним плавным движением расстегивая молнию на джинсах Нила. Время, кажется, размывается, когда Эндрю берет его за руку, и Нилу уже не так хорошо. Когда-либо. Но он не может сосредоточиться на ошеломляющих ощущениях, когда голос Эндрю тихо грохочет ему в ухо. — Я всегда предполагал, что ты хочешь проверить меня. И это больше сбивает с толку, чем помогает; Живот Нила сжимается, когда Эндрю сжимает пальцы вокруг основания члена, почти до боли, и это заставляет Нила задыхаться. — Что? Эндрю вынимает руку из штанов Нила и проводит пальцами вдоль линии челюсти Нила, засовывая два пальца ему в рот, чтобы заставить его попробовать себя на вкус — соль, пот, кожа, мыло и смазка. Это более чем немного отвратительно, но Нил позволяет своей челюсти отвиснуть, беря все больше пальцев Эндрю каждый раз, когда он глотает. И Эндрю не дает Нилу дышать. Он прижимает подушечки пальцев к основанию языка Нила, покрытого слюной, шершавого и слегка отдающего смазкой от забытого презерватива, так что Нила почти тошнит. Как будто он точно знает, что это слишком далеко, Эндрю в последнюю секунду вытаскивает пальцы и резко ударяет Нила по бедру. Боль отвлекает его от прерывистого дыхания, когда он глотает вокруг ничего. — Это был вопрос, — напоминает ему Эндрю. Нил больше не понимает, о чем, черт возьми, говорит Эндрю. Ему нужны пальцы Эндрю — вокруг его члена, вниз по горлу, медленно, дюйм за дюймом, вдавливаясь в него, — и ему все равно, как это произойдет. Ему нужно прикосновение Эндрю, и чем дольше Эндрю откидывается назад, чтобы понаблюдать за ним, тем больше Нил убеждается, что это каким-то образом еще одно повторение того, что произошло в туалете ресторана. С Эндрю, бросающим ему вызов не кончать. С Нилом, который не мог остановиться. С унижением. И, Боже, это все, чего он сейчас хочет. Он пытается успокоиться, но Эндрю тянет веревку вокруг запястья, пока она не впивается в кожу, и Нил не может решить, на каких ощущениях ему больше следует сосредоточиться. — Сэр, — скулит он, его голос звучит слишком жалобно, чтобы быть достойным. По-видимому, он прошел этот этап давным-давно. Он хочет, чтобы Эндрю поставил его на колени между своих бедер, чтобы, наконец, увидеть член Эндрю, потому что он немного завидует, что он его еще не видел. — Я хочу проверить тебя еще раз, — бормочет Эндрю, его слова щекочут волосы на затылке Нила, когда он вдыхает их на своей коже. — Я думаю, это было бы весело. Нил не знает, что это значит, не думает, что у них одинаковое определение веселья, но он хочет это выяснить. Он хочет, чтобы Эндрю испытал его, довел его самообладание до предела и дальше. Он хочет, чтобы его снова унизили, пока слезы не потекут по его щекам, а задыхающиеся рыдания не застрянут в горле, и он не забудет обо всем остальном. Он становится податливым в руках Эндрю, закрыв глаза, и позволяет себе погрузиться в плавающее чувство, когда его лоб упирается в плечо Эндрю. Он сгибает пальцы, и Эндрю, должно быть, краем глаза улавливает это движение, потому что он не поворачивает головы, когда говорит: — Цвет. — Зеленый, Сэр, — говорит Нил, и как только слова слетают с его губ, он чувствует холодное скольжение латекса по своему члену, что сбивает с толку. Прикосновение Эндрю задерживается, когда он растягивает движение разглаживания презерватива по всей длине Нила один, два, три раза. В этом совершенно нет необходимости, но он осторожен, уделяя Нилу достаточно внимания, чтобы стало ясно, что он не собирается так просто отпускать его. — Эндрю, — говорит Нил, в его решимости уже появилась трещина. Его тело, однако, на двенадцать шагов впереди, уже работает над тем, к чему Нил еще не готов. — Кокворминг, — повторяет Эндрю. — Твой член, мой рот. И, блять, все должно быть наоборот. Нил не выживет, находясь во рту Эндрю, когда он уже так взвинчен. Он просто не сможет. Кокворминг не предполагал Эндрю на коленях, но когда Эндрю выскальзывает из-под него и укладывает Нила на диванные подушки, становится совершенно ясно, что это точное направление, в котором они движутся. — Нил, — тихо говорит Эндрю, в его голосе нет ничего, кроме холодной точности, когда он садится на пол между коленями Нила. — Да или нет. И когда он смотрит на Нила сквозь ресницы ясными и неумолимыми карими глазами, все может быть уже кончено. Нил подавляет дрожь. Он не может победить в этом, и было глупо думать, что он сможет. Если он кончит, это не кокворминг; это просто минет без энтузиазма. Он делает глубокий вдох, пытаясь заставить себя прийти в более низкое состояние возбуждения, но Эндрю дразнит его пальцами по внутренней стороне бедра, и это имеет противоположный эффект. — Да, — выдыхает Нил. — Ты так стараешься упростить все, — упрекает Эндрю, грубо раздвигая колени Нила, пока не останется достаточно места, чтобы он мог устроиться, не чувствуя, как тепло бедер Нила смыкается вокруг него. Несколько секунд ничего не происходит. Затем рука Эндрю стягивает джинсы Нила до лодыжек, его большой палец возвращается, чтобы погрузиться в пространство ниже пупка Нила, прежде чем спрятаться в складке бедра, прижимая его к месту. — Не двигайся, — напоминает ему Эндрю в последний раз. — Не прикасайся ко мне. И не кончай без разрешения. А потом он без колебаний проглатывает Нила. Ощущение ошеломляющее, горячее и влажное, даже сквозь дополнительный слой защиты, притупляющий мельчайшие детали рта Эндрю. И все же он чувствует коренные зубы Эндрю, прикосновение его языка к нижней части члена. Эндрю издает глубокий горловой звук, когда Нил слегка подвигается, чтобы устроиться поудобнее. Вероятно, это напоминание ему оставаться на месте, и он делает это. На мгновение Эндрю выглядит чертовски потерянным. Он так же разбит, как и Нил, его рука впивается в бедро Нила слишком сильно, когда он держит Нила прижатым к дивану. Несмотря на давление, напоминающее ему оставаться на месте, Нил все еще борется с желанием придвинуть бедра к теплу рта. Ему было бы так легко прижаться к Эндрю сильнее, обхватить его бедра по обе стороны головы, запустить пальцы в волосы Эндрю и толкнуться вперед, но он не может. Как бы сильно он ни хотел, чтобы Эндрю пошевелился, как бы сильно он ни хотел притянуть голову Эндрю ближе, чтобы он мог скользнуть глубже в его горло, он знает, что не сделает этого. Дело не в этом. Все дело в контроле. Или что-то в этом роде, думает он. Все дело в том, что Эндрю контролирует ситуацию. Может быть? Он почти уверен, что обычно все наоборот, но он не собирается спорить, когда ему так хорошо. Он отпускает эту мысль, потому что он уже на грани того, чтобы сделать что-то глупое, например, простонать имя Эндрю и умолять его, блять, двинуться. Вместо этого он наблюдает за изгибом горла Эндрю, когда тот сглатывает, за тем, как свет на одной половине его лица углубляет тени на другой. Нил наблюдает за ним, тяжело дыша, когда он изо всех сил пытается успокоиться от осознания того, что это гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Потому что, возможно, дело вовсе не в контроле. Все дело в доверии. Вот только немного поздно это понимать, так как его член уже во рту Эндрю. Нил стонет, понимая, как много Эндрю дает ему прямо сейчас. Но когда Эндрю двигается, его взгляд на секунду встречается с взглядом Нила, и Нил клянется, что тот ухмыляется ему. Или ухмылялся бы, если бы его рот не был занят чем-то другим. Совсем чуть-чуть он прижимает свой язык к нижней стороне члена Нила. Это почти щекотно, но он все еще не поднимает голову, не уступает ни на гребаный дюйм, когда ложится на место между бедер Нила. Но через минуту Нил начинает расслабляться, сохраняя свой разум настолько пустым, насколько это возможно, пока член не встает только наполовину. Это отнимает у него все внимание, но он справляется с этим. И как только он доходит до этого момента, почти легко игнорировать ошеломляющие ощущения и забыть, что он сейчас во рту у Эндрю, забыть, как ему дают все и ничего одновременно. Однако Эндрю позволяет ему лишь ненадолго зависнуть в промежутке. Слишком скоро он внезапно сглатывает вокруг Нила, повторяя это движение несколько раз, позволяя какой-то гребаной магии, которую он держит под языком, невольно тащить Нила к краю оргазма, ни разу не отрываясь от него. Нил давится собственным стоном, чувствуя, что снова становится совершенно твердым, но Эндрю не сдается. Он снова сглатывает, прижимается носом к завиткам волос у основания члена Нила, глубоко вдыхает через нос, принимая каждый гребаный дюйм, как чемпион. И только тогда он, наконец, убирает руку с бедра Нила, медленно опускаясь между своих ног, чтобы глубоко прижать ладонь к себе, не сводя глаз с Нила все это время. Это уже слишком. Это “ты сделал это со мной”. Это “не смей пока кончать”. Каждый из нервов Нила напряжен, когда он глотает воздух, и он не сможет долго продолжать в том же духе с такой скоростью, особенно наблюдая, как Эндрю гладит себя сквозь штаны, зная, что он является причиной самого незначительного признака того, что Эндрю тоже может чувствовать то же самое. Он откидывает голову назад, его руки теперь раскинуты на спинке дивана, он смотрит в потолок и пытается не допустить, чтобы это был конец. Он не знает, сколько еще сможет выдержать, но Эндрю, похоже, думает, что сможет продержаться, поэтому Нил пока не просит разрешения кончить. К тому же ему на самом деле все равно, случится ли это. Эндрю — тот, кто использовал презерватив, потому что он не доверяет Нилу — это означает, что он так же верит в самообладание Нила, как и Нил, особенно после уборной,— так что никаких реальных последствий, если это произойдет, кроме тех, которые Эндрю может придумать. — Блять, — скулит Нил, чувствуя, как у него отвисает челюсть, когда дыхание Эндрю щекочет дорожку волос вдоль его живота. — Черт возьми, Эндрю, твой рот ... Для этого предложения нет безопасного места. Эндрю издает тяжелый, самодовольный выдох, и когда он смотрит на Нила, его глаза уже не такие мстительные, как десять минут назад. Они более жаждущие, более требовательные, более настойчивые. Это вызов, который Нил не совсем понимает, как будто Эндрю хочет, чтобы он кончил вот так. Но он не хочет нарушать правила сегодня вечером, и кончать ото рта Эндрю, что, вероятно, слишком сильно раздует самолюбие Эндрю, поэтому Нил будет играть по правилам так долго, как сможет. Он откидывает голову назад, и ему кажется, что он тонет, когда он закрывает глаза. Все его тело чувствует себя отягощенным, когда он перестает пытаться понять, что он чувствует, пока все его тело не становится слишком тяжелым, чтобы двинуться, даже его мышцы превратились в камень, когда он полностью отдается Эндрю. Вот так ему больше не нужно ступать, чтобы держать голову над водой. Вместо того чтобы бояться, что его затянет под воду, он в порядке с тяжелым и чужеродным чувством, которое приятно держит его на взводе, взвинченным и без усилий выжатым. Он в порядке с тем, что позволяет своим легким наполняться водой, когда он вдыхает, и он в порядке с тем, как его пальцы, кажется, проникают в темноту, которая окружает его, когда он снова закрывает глаза и вздыхает против постоянства рта Эндрю. Такое чувство, что тени пришли, чтобы объявить его своим и забрать домой, но он не боится их, когда они принимают эту знакомую форму. В его возбуждении есть приливы и отливы, и сейчас он успешно сдерживается. Он прислушивается к звуку глубокого дыхания Эндрю, наслаждается тем фактом, что его Дом вынужден втягивать воздух через нос, потому что его горло сомкнуто вокруг члена Нила. Он погружается невероятно глубже в рот Эндрю, как будто Эндрю пытается взять от него больше, хотя у него уже есть все, что можно иметь. Это нужда, требование, жажда. Когда мгновение спустя Эндрю медленно отстраняется, его губы влажны от слюны и смазки, и Нил лишь немного разочарован тем, что его собственная преякулят не размазан по подбородку Эндрю прямо сейчас. — Цвет? — спрашивает он. — Сэр, — говорит Нил, не в силах найти правильные слова, чтобы сказать больше, не звуча при этом нуждающимся и разбитым. Он не знает, сможет ли выдержать намного больше, но он хочет попробовать. Эндрю все еще держит одну руку вокруг основания своего члена, медленно двигаясь вверх и вниз, чтобы держать его в неловком возбуждении, пока он ждет реального ответа. — Мне нужен цвет, — повторяет Эндрю. Нил приближается к финишу, когда Эндрю как следует гладит его. Прикосновение граничит с болью, когда ногти Эндрю впиваются в изгиб его бедра, надеясь оставить после себя следы — маленькие красные полумесяцы, которыми Нил отчаянно хочет полюбоваться позже. И вот тогда его замыкает, он пытается сказать "зеленый", но это значит, что с ним все в порядке, но это не так. Или не было так. Он не был в порядке. Он не знает. Вот и та причина, по которой он попросил Эндрю приехать, та причина, по которой он разваливается на части, та причина, по которой он практически умоляет об этом прямо сейчас. И он не может выбрать цвет, потому что все они чувствуются неискренними. Все, что он знает, это то, что если Эндрю остановится прямо сейчас, Нил действительно может заплакать. Нил ничего не может сказать, потому что он не в порядке и не хочет, чтобы Эндрю знал, но по выражению лица Эндрю совершенно очевидно, что Нил больше не скрывает этого. Может быть, он думает, что Нил недостаточно силен для этого. Может быть, он собирается остановить сессию и заставить Нила рассказать о своих чувствах, и, черт возьми, Нил не хочет этого делать, когда изо всех сил пытается удержаться от того, чтобы не наткнуться на черные спортивные штаны Эндрю. И почему, черт возьми, Эндрю всегда носит черное? Боже, эти пятна. Вероятно, это красный флаг для его сознания, что Нил предпочел бы сосредоточиться на выборе гардероба Эндрю, чем столкнуться со своим внутренним кризисом, но он не может разобраться в панических мыслях, проносящихся в его голове, когда он одновременно так близок и так далек от того, чтобы чувствовать себя хорошо впервые за несколько дней. Рука Эндрю перестает двигаться. — Тебе нужно кончить? Тогда Нил чуть не плачет, потому что это именно то, чего он хочет. — Да, Сэр. Он задыхается, когда Эндрю нажимает одним пальцем на нижнюю сторону его члена, болезненно проводя по мягкой коже там, наблюдая, как меняется выражение лица Нила. — Тогда кончи для меня, — говорит Эндрю, снимая презерватив. Было бы неправильно сказать, что одного прикосновения достаточно, чтобы сломать что-то внутри Нила, потому что это гораздо больше, чем идеальное сочетание боли и возбуждения, которое заставляет его кончить, когда Эндрю в последний раз обхватывает пальцами свой член. Это из-за ужина с Ники. Это Мазерати и Эндрю, снимающий ошейник, квартира, которая была слишком пустой в течение целой недели, и свет, который он не может включить в ванной. Зеркала. Кровь. Кошмары, воспоминания, призраки, которые бродят в самых темных уголках его сознания. Его покойный отец. Его дядя. Сделка, которую он заключил, чтобы выжить. Это все то, о чем он не должен думать прямо сейчас, и это его доверие к Эндрю, чтобы собрать все свои части и удержать их вместе, пока он снова не сможет сделать это самостоятельно. Это все, что нужно, чтобы плотина наконец прорвалась. Год, десятилетие, целая жизнь боли разрывают его на части, когда он всхлипывает имя Эндрю и кончает, твердый, горячий и тяжелый, когда его мышцы напрягаются снова и снова, никогда не находя нужного облегчения, когда он ждет обычного кайфа, который приходит после оргазма, чтобы на несколько минут стереть его тревоги. Это никогда не проходит. Эндрю безмолвно гладит его, и когда Нил наконец поднимает глаза, ожидая апатичного выражения, он видит нечто большее. На секунду брови Эндрю почти сошлись вместе, его нижняя губа застряла между зубами, его лицо покраснело, когда он сделал последние несколько судорожных вдохов после оргазма Нила. На этот раз ему не нужно чувствовать возбуждение Эндрю, чтобы знать, что оно есть, но Эндрю игнорирует его. Разрешение. Это слово эхом отдается в глубине его сознания, но его язык слишком велик для рта, когда он пытается понять, как заставить его вырваться. — Позвольте мне, — в конце концов говорит Нил, пытаясь прояснить, что он имеет в виду, одной рукой неуклюже указывая на штаны Эндрю. Эндрю замирает. Возможно, он думал о весе рук Нила, веревка все еще была обвязана вокруг запястий. Возможно, он проверяет границы своих границ, перебирая варианты и прикидывая, какая из них будет самой рискованной. Он хмуро смотрит на свою руку, ту, которая все еще покрыта спермой Нила, но не двигается, чтобы вытереть ее. — Нет. И Нил предполагает, что это все. Неутешительно, но просто. Он двигается, чтобы освободить место для Эндрю на диване, чтобы дать ему место, но (чистая) рука Эндрю обхватывает его запястье, удерживая на месте. Очень медленно он устраивается на диване рядом с Нилом. Подушки прогибаются под его весом, пока их бедра не прижимаются друг к другу, хотя и через несколько слоев одежды. Нил чувствует резкую линию напряжения тела Эндрю напротив своего собственного. Он открывает рот, чтобы спросить, все ли в порядке, но Эндрю обрывает его предупреждением. — Не надо, — говорит он. Нил видит решимость в его глазах, то, как он внимательно изучает выражение лица Нила, когда тот устраивается на месте. Как будто он заземляется, давая себе разрешение прислушаться к любому импульсу, который говорит ему не уходить. Он напряжен не потому, что его мнение изменилось — он напряжен, потому что его мнение уже принято. — Мне позволено спросить стоп-слово, — напоминает ему Нил, потому что это, вероятно, единственное, что он сейчас понимает. Эндрю неохотно закатывает глаза. — Зеленый, — говорит он, прямо перед тем, как поднимает руку — ту, что все еще покрыта спермой Нила, — и засовывает ее за пояс. “Я бы сделал это лучше”, — думает Нил, но держит рот на замке. По всему телу пробегает дрожь, когда Эндрю начинает гладить себя, и Нил чувствует, что не заслужил такого доверия, такой близости, несмотря на то, что буквально несколько минут назад он был во рту Эндрю. Может быть, Эндрю знает, как это сделать, не лучше, чем Нил. Это может быть хорошо. Или ужасно. По какой-то причине Эндрю позволяет ему эти мимолетные моменты, и Нил знает, что не стоит протягивать руку или предлагать помощь, когда Эндрю грубо дрочит. Вместо этого он не издает ни звука, предпочитая вместо этого пристально смотреть на Нила, пока тот работает над собой. Что-то похожее на раздражение мелькает в его глазах, когда он приближается к краю. Нил чувствует, как волны напряжения накапливаются в теле Эндрю, когда его бедра напрягаются, и Эндрю откидывает голову на спинку дивана, его рот, наконец, открывается, когда он прерывисто выдыхает. Это безжалостно. Темп Эндрю не замедляется, как будто он не осмеливается дать себе шанс отступить теперь, когда он зашел так далеко. Нил задается вопросом, всегда ли так бывает с Эндрю, но он слишком увлечен тем, как напрягаются сухожилия на шее Эндрю, чтобы спросить. Эндрю все время держит глаза открытыми, наблюдая за Нилом, как будто он якорь, чтобы оставаться привязанным к настоящему, напоминание о том, что это не какой-то утренний влажный сон, что это не кошмар, не ошибка, не фантазия. Это не может быть более реальным, чем их общее тепло тела или использование спермы Нила в качестве смазки. Каждый его резкий выдох звучит как музыка по сравнению с его обычно молчаливым поведением. Этот момент принадлежит Нилу, и он почему-то хочет напомнить Эндрю об этом факте. — Скажи мое имя, — говорит он. Это глупо и смешно, но он думает, что Эндрю действительно кончит сейчас. Он хочет услышать заминку в голосе Эндрю, когда тот запинается об его имя, когда кончает, но Эндрю, похоже, не забавляет это предложение. — Заткнись, — цедит он сквозь зубы, прищурив глаза. Нил только улыбается ему в ответ, и он почти не понимает, что Эндрю кончает, потому что делает это в полной тишине, его лицо совершенно не изменилось. Как бы то ни было, единственная причина, по которой Нил что-то замечает, заключается в том, что рука Эндрю замирает, и он медленно расслабляется на диване, его глаза, наконец, закрываются, когда он издает долгий, низкий вздох. Они не спешат после этого. В конце концов Эндрю вытаскивает руки из спортивных штанов и подносит пальцы ко рту Нила, чтобы тот слизывал липкое месиво их спермы со своих пальцев, один за другим, пока его ладонь не станет скользкой от слюны, но относительно чистой. Нилу не нужно говорить оставаться на месте, когда Эндрю встает, и он устраивается в углу дивана, когда Эндрю исчезает в ванной, позволяя своим пальцам в последний раз провести по затылку Нила. Он ушел достаточно надолго, чтобы Нил начал дремать, и когда некоторое время спустя Эндрю снова устраивается рядом с ним, он поджимает ноги под бедра Нила. Это одновременно наводит мост через пропасть и сохраняет некоторую дистанцию между ними. Его движения ленивы и измучены, но все еще напряжены. — Ты в порядке? — спрашивает он Нила, как будто ему требуется усилие, чтобы заговорить. — Зеленый, Сэр, — автоматически отвечает Нил. — Это не то, о чем я спрашивал, — говорит ему Эндрю. Нил не хочет говорить об этом. Он не хочет иметь дело со всем, чего избегал. Каким бы грубым он ни чувствовал себя сейчас, он знает, что правда выпотрошит его. Он на мгновение задумывается, каково это — развалиться на части. Если желание отпустить является разрушительным или исцеляющим. Его голос звучит тихо, когда он спрашивает: — Это имеет значение? Зажигалка Эндрю, появившаяся почти из ниоткуда, щелкает один раз, прежде чем он закрывает ее, в другой руке у него незажженная сигарета. Он поднимает ее к потолку, медленно моргая, как будто высматривает следы призрачного дыма. Весь свет в квартире выключен, понимает Нил, что раньше не имело значения. Но сейчас уже становится поздно, и он не может видеть сквозь тени, которые начинают заползать в промежутки между ними, цепляясь за рукава рубашки Эндрю, собираясь вокруг его шеи. Инстинкт подсказывает Нилу протянуть руку и прикоснуться к Эндрю, чтобы убедиться, что он настоящий, но он остается совершенно неподвижным. Вероятно, есть объяснение этому порыву, причина, которая имела бы смысл, если бы Нил мог сосредоточиться на ней достаточно долго, но он слишком отстранен, чтобы понять это прямо сейчас. — Это важно для меня, — говорит Эндрю. Нил смотрит на сигарету в руке Эндрю, чувствуя, как соскальзывает в пропасть, которая становится все ближе с каждым разом, когда он моргает. Все, чего он хочет, — это оставаться неподвижным, маленьким и безмолвным, и желание никогда больше не двигаться с этого места подавляет его незнакомым ему способом. Он закрывает глаза, зная, что Эндрю молча бодрствует рядом с ним. Вероятно, наблюдая, как поднимается и опускается его грудь, или прослеживая путь угасающего заката по дальней стене кухни. — Нил. Ему хочется съежиться от этого имени, хочется заползти обратно в ту дыру, в которую он проваливается, но пальцы Эндрю начинают разматывать веревку, обвивающей его руку. Это медленная, методичная работа, и голова Нила наклоняется набок, его веки приоткрываются как раз в тот момент, когда развязываются последние кольца. Пальцы Эндрю не нежные, но все равно осторожные. Они не задерживаются на его шрамах, не рисуют фигуры на его коже и не передают магическим образом его уверенность. Это просто надежные руки, и это все, что сейчас нужно Нилу. Когда Эндрю снимает последнюю веревку, в комнате что-то меняется. Эндрю бегло прослеживает углубления вдоль внутренней стороны предплечья Нила, его отпечатки пальцев оставляют невидимые следы на неровной коже, когда он обхватывает запястье Нила. Он дает им обоим разрешение на этот единственный момент осторожной близости, и Нил не может не произнести следующие слова. — Зачем утруждать себя вопросами? Ты уже знаешь ответ. Он ненавидит, как раздражительно это звучит, ненавидит, что не может избавиться от чувства, что здесь происходит что-то более серьезное, ненавидит то, что он знает, что Эндрю пытается, ненавидит то, что он не может просто сказать эти гребаные глупые слова, как все остальные. — Потому что в тот день, когда ты ответишь, ты наконец скажешь мне правду, — говорит Эндрю. — Это не так просто. Реакция Эндрю почти мгновенна. — Я никогда не говорил, что это просто. И это не то, что Нил хочет услышать. Он хочет, чтобы Эндрю сказал ему, что он цел и невредим, что он нормальный, что с ним все в порядке, но он знает, что все это неправда. Он далеко не в порядке. Наверное, он уже давно не в порядке. Он не должен был иметь дело с этим после сессии. Он хотел бы, чтобы его мысли было легче заставить замолчать, легче игнорировать, чтобы его проблемы не были такими большими. Все, чего он хочет, — это еще немного побыть частью этой конкретной версии мира, версии, окрашенной в оранжевый цвет заката Южной Каролины. Он хочет мир, в котором Эндрю мог бы дать ему слова, за которые он мог бы держаться, слова, чтобы утешить его, когда он ночью лежит один в постели, вместо слов, которые потрясают его устои. Ему нужен якорь на тот случай, когда он почувствует, что его жизнь ни к чему не приведет, будет стоить меньше, чем говорил его отец. Он хочет, чтобы кто-то держался за него, когда он задается вопросом, лучшее ли это, что он когда-либо получит, лучшее, чем он когда-либо будет. И он хочет, чтобы этого было достаточно, хотя и знает, что этого никогда не будет. Но хуже всего то, что, хотя он и знает, что никогда не скажет "да", он хочет, чтобы кто-нибудь попросил его остаться. Сказать ему, что все это — разочарование, замешательство, двойственность и болезненное построение доверия из ниоткуда, блять, — что в конце концов все это того стоит. Он тоже хочет в это верить, но не может. Поэтому, когда Эндрю в последний раз проводит пальцами по руке Нила, и это разбивает что-то в его сердце, он не говорит об этом ни слова. Он переносит эту боль в ожидании, что это сделает все это более реальным. В этом есть что-то хреновое, думает Нил, но ни один из них не особенно хорош в словах, поэтому он поднимает ладонь вверх, прося большего. Сделай хуже. Эндрю переплетает их пальцы, и это почему-то причиняет еще большую боль. Не должно быть так сложно впустить кого-то. Но это так. Вот почему он бежал в первую очередь — он и его мама — все эти годы назад. В Балтиморе не было ничего, что стоило бы спасти, ничего не осталось от Натаниэля, что он мог бы перенести в свою следующую жизнь, кроме крови, бегущей по его венам, упрямого сердцебиения и непреклонного прилива адреналина, который шептал ему: продолжай бежать. Он так долго боролся с этим чувством, что не хочет признавать, что оно завладело его жизнью, потому что это все, что у него осталось от прежнего "я". Отпустить это похоже на поражение, как будто он проклинает мальчика, которым был раньше, до безвестности. И он не может этого сделать, потому что это сделало бы его не лучше, чем его отец, который посмотрел на Натаниэля и почувствовал то же отвращение, которое испытывает Нил, когда думает о себе в молодости. По разным причинам, но все же. Отвращение. Он не обязан говорить Эндрю эту правду. Он может пережить эту ночь в одиночку, как и все предыдущие, но с каждым днем он устает все больше и больше. Он не знает, как долго еще ему суждено это делать. Несколько месяцев. Год. Может быть, достаточно долго, чтобы получить диплом. В конце концов, он собирается отказаться от борьбы и снова стать Натаниэлем. Стать тенью его отца. Потому что он не может быть Нилом и Натаниэлем одновременно. Потому что он не может отпустить того человека, которым был раньше, но и держаться больше не может. Натаниэль неумолим, темпераментен и непостоянен, он не может оставаться на одном месте достаточно долго, чтобы осесть. Он незрелый и недоразвитый, вечно пойманный в ловушку мышления испуганного ребенка, и Нил — Нил устал. Нил — худший. Он заблудился и не знает, как это исправить. Он хочет своей свободы, но не знал бы, что с ней делать, если бы получил ее. Сейчас он все еще Нил, когда смотрит на Эндрю, но он и немного Натаниэль. Натаниэль будет тем, кто уйдет. Натаниэль не будет бороться ни за что из этого. Но Нил хочет попробовать. Он хочет остаться. Но он не может сказать это вслух, чтобы не показаться расстроенным, не может даже открыть свой гребаный рот, и он разочарован собой. Или Натаниэлем. И на мгновение он не знает, достаточно ли различия между ними, чтобы это имело значение, потому что он хочет, чтобы это закончилось, ему нужно, чтобы это закончилось. Присутствие Эндрю внезапно становится тяжелым, и ничто в этой комнате больше не кажется домом, и все это неправильно. Такое чувство, будто он заперт в багажнике машины, его окровавленные ногти царапают пластиковый задний фонарь в отчаянной попытке сбежать. Такое ощущение, что предплечье Лолы прижимает его к земле, перекрывая доступ кислорода. Это похоже на горячий ужас, пробегающий по его венам, и рука Эндрю, переплетенная с его собственной, становится синонимом неизбежной судьбы, которая вонзает свои когти в слабую человеческую плоть, когда Натаниэль подавляет крик, в то время как нож его отца разрезает его грудь. Он глотает воздух, как воду, чувствуя, как его легкие расширяются и сокращаются в быстрой последовательности, и каждый вдох разрывает его на части, ломая ребра одно за другим, пока его сердце не превращается в сплошное кровавое месиво, которое Эндрю может вытащить из разбитой пропасти тела, его окровавленные пальцы погружаются в измельченную органическую материю, которая когда-то была Нилом Джостеном, которая когда-то была Натаниэлем Веснински, и это прекрасно — Умирать — это великолепно. Натаниэль долгое время чувствовал себя темной стороной луны Нила, но сегодня вечером он весь в бархатно-черном и ночном небе, и это семь видов пиздеца, что, кем бы он ни был сейчас, он не убегает от обещания разрушения в его венах, когда он отпускает руку Эндрю и говорит: “Останови это”. Натаниэль копается под кожей Нила. Или Нил копается под Натаниэлем. Нет. Это определенно Натаниэль, пытающийся вырваться, и он разорвет Нила в клочья, чтобы ощутить вкус свободы, как будто свобода была тем, что Натаниэль знал с самого начала. С другой стороны, когда-то давным-давно Нил тоже не знал свободы. Таким образом, кем бы ни был Нил, он безнадежно потерян. И таким образом, они с Натаниэлем хотят одного и того же: остаться потерянными. Но он больше не может так жить. Он просто хочет найти место, которое можно назвать домом, среди доисторических папоротников, которые растут сразу за краями каждого шоссе Южной Каролины. Он хочет научиться сворачиваться в темные расщелины, которые укрывают скалистые сорняки в асфальтовых пустынях, пока его воспоминания не смогут причинить ему боль. И когда он больше не может оставаться здесь, когда его демоны гонят его отсюда, он хочет оставить кусочки своей истории позади, худшее из своего прошлого, надежно укрытое в кроне мертвых листьев лаврового дуба, которые покрывают лесную подстилку в это время года. Он хочет смотреть, как его слова рассыпаются, как выбеленные солнцем кости, по гребням и вершинам гор Блу-Ридж, размягченные дождевой водой, пока они безвредно не разложатся под тяжелой рукой времени, пока их составные гласные и согласные не станут едва узнаваемыми для непривычного уха. Он хочет, чтобы его кошмары высохли, превратившись в водопад, и наблюдал, как все, чем он был, все, чем он является, все, чем он мог однажды стать, уносится быстрыми движущимися водами. Он хочет наблюдать, как его секреты разжиреют на этих холмистых, поросших травой холмах, и он хочет наблюдать, как его ложь уносится прочь на мягком весеннем ветерке над озером Марион. Он хочет наблюдать, как новая жизнь зарождается из остатков каждого сожаления, которое он несет, зеленые побеги, выглядывающие из-за валунов, пока само его существование не впитается в изношенные дождем гранитные и известняковые вершины горизонта Южной Каролины. Он хочет стать окаменелостью мальчика, который когда-то жил в его теле все эти жизни назад, потому что прошли десятилетия с тех пор, как он чувствовал себя Веснински. Десятилетия с тех пор, как он чувствовал себя целым, как будто он был кем-то, кого стоит защищать, за кем стоит вернуться. Больше всего он хочет, чтобы Эндрю написал его имя в звездах над этим пейзажем — на самом деле подойдет любое имя, если оно означает и принимает форму человека, которым медленно становится Нил, ставшего острым как бритва из-за жестокости его отца, осторожности его матери и отчаяния его собственной хрупкой души. Он хочет наблюдать, как осколки его разбитого "я" разлетаются по небу, как осколки стекла, и его собственные новые сверкающие созвездия расскажут другую историю, чем старые. Но он не знает, как он должен просить Эндрю найти для него место в этом космическом беспорядке. Он не знает, было бы это сродни плевку в лицо богу — думать, что один человек мог бы построить ему дом среди звезд, когда он даже не может найти его здесь, на земле. Нил закрывает глаза. Он не знает, почему это кажется правильным, но это так. А потом он открывает их, и Эндрю смотрит на него в ответ с настороженным выражением лица, как будто он боится, что Нил собирается сделать что-то глупое, и Нил чувствует, что все это имеет смысл каким-то бесформенным образом, который он не может четко сформулировать. Может быть, Эндрю прав, что его нужно оберегать от такого высокомерного влечения, как это. Может быть, Нил собирается сделать что-то глупое, потому что он открывает рот, и слова вырываются, отдавая проклятием. — Я не в порядке. Это самый прерывистый звук, который он когда-либо издавал. Тишина между ними переваривает его слова, пока они не искажаются, приглушаются и искажаются до его собственных ушей, и он не уверен, сказал ли он то, что имел в виду, или имел ли он в виду то, что сказал, или вообще сказал ли он это, но это сделано. Эти слова. Он уже их сказал. И кто сказал, что они вообще когда-либо существовали? Эндрю переводит взгляд на окно, затем на Нила, лениво, как будто он привык вдыхать жизнь в свои самые темные тайны, как будто он привык разваливаться на части, и он говорит: — Как и я. — Я не думаю, что хочу пока оставить все это позади. — Мы не всегда получаем то, что хотим, — говорит ему Эндрю. — Но мы оба все еще здесь. Это самое близкое к отпущению грехов, что Нил когда-либо слышал. Взгляд в глазах Эндрю мог заморозить ад, как будто он зол на весь мир. Но Нил не может спросить, почему он открывает рот, поэтому он замолкает. Он не хочет испытывать глубину гнева Эндрю прямо сейчас, потому что наконец-то чувствует, что что-то становится целым, только за счет его самой трудной правды. Но это не совсем правильно. Потому что это тоже чего-то стоило Эндрю. Как и я. Нил слишком оцепенел, чтобы понять, что это значит, что означает “мы оба все еще здесь”. Он слишком оцепенел, чтобы заметить, как Эндрю ломается, пока не станет слишком поздно, а к тому времени ущерб уже нанесен. Все осколки Эндрю вонзились в ладони Нила, и на его руках столько же крови, сколько на руках Ники, Аарона и всех остальных в этом проклятом мире, кто наблюдал, как Эндрю борется за воздух, и ничего не сделал с этим. Эндрю молча вертит в пальцах незажженную сигарету. Это было не то, чего хотел Нил. Но он не знает, как все это исправить, когда ему кажется, что он пуст, поэтому он кивает и смотрит в потолок, проглатывая новую волну тошноты. “Я все еще здесь”, думает он, но это слабое успокоение, которое ничего не делает для тяжести мира, давящего на его плечи. “Я не в порядке”. Он не знает, произносит ли он эти слова вслух в тот раз, или это просто шепот в глубине его сознания, но Эндрю в любом случае ничего не говорит в ответ. Он больше не должен хотеть бежать, но он все еще хочет. И вот что забавно: он думал, что эти слова сломают его, или исправят, или изменят, но они ничего этого не сделали. Его беспокойство не исчезло, но и не стало хуже. Он все еще здесь. Все еще жду, когда все это обретет смысл. Все еще не ... в порядке. Он не знает, когда в последний раз так себя вел. “Я здесь”, — повторяет он. Но холодный голос Натаниэля добавляет: “Пока что”. Как будто это когда-нибудь могло быть так просто.