Цветы на чужбине

Отец Монтанелли вместе с двоими местными священниками шли по темным узким улочкам вечерней Праги. Это был весьма неблагополучный квартал, вдалеке от туристических маршрутов. Последнее время район особенно часто оправдывал свою репутацию. То и дело случались нападения с избиениями, и можно было бы счесть это обычными разборками подростковых банд, но ходили упорные слухи, что избивают именно екаев – куда только не заносит судьба этих несчастных существ! Хотя отец Монтанелли, при всей своей легендарной доброте, за «существ» всегда ругался. Его потому и определили в эту комиссию, что он много лет служил в единственной стране двух рас. Единственной официальной. В остальном мире екаев якобы не было, но церковь-то всегда знает больше. Шептались чуть ли не о новой инквизиции. Не признанной, конечно, абсолютно никем, нечего и говорить о том, чтобы Ватикан или кто-то еще благословлял такое. Правда, с преступлениями на ритуальной почве пока сталкиваться не приходилось… Но нехорошие мысли мелькнули сразу, как только из ближайших кустов донесся детский стон. Девочка. Совсем малышка. Темненькая, смуглая, как цыганка. Всхлипывающая, сжавшаяся в комочек. Рядом валялся покореженный браслет, который уже явно не мог защитить свою хозяйку, не скрывал больше от посторонних глаз характерные екайские ушки и узоры на нежной коже. Монтанелли склонился над малышкой. Это у кого же рука поднялась так избить… Она что-то шептала, только он не понимал ни слова на ее языке. Один из местных священников уже достал телефон – вызвать «скорую», а вот второй, старший из них, отец Йозеф Крушина, тоже наклонился к девочке. И громко крикнул что-то по-чешски. И тут же пояснил на международном общепонятном: – Она говорит – не надо «скорую». Ее не должны такой видеть – тогда плохо придется и ее семье. Она сама отлежится… – Сама? – нахмурился, непонимающе глядя на местных единоверцев. – Она так говорит. Монтанелли только головой покачал: – Отнесем ее в храм. Тут ведь недалеко? – Да, недалеко, – отец Йозеф подхватил девочку на руки. Очень осторожно, но и легко, как пушинку. – И вы же знаете, как они… Как мы восстанавливаемся, – добавил он тише, – когда не носим это, – указал глазами на сломанный браслет малышки. А что же у него самого, невольно мелькнула мысль, – неужели четки? Впрочем, было не до того. Донести несчастного ребенка до храма, осмотреть, промыть и перевязать раны… Девочка терпела боль, не издавая ни звука. К слову, она оказалась постарше, чем на первый взгляд, лет, может, даже двенадцати, просто худенькая, хрупкая и совсем маленького роста. – Нужно сообщить семье, – выдохнул Монтанелли, спустя, кажется, очень долгое время. – Я схожу, они мои прихожане. А вы побыли бы с ней. Чувствуется, что доверилась. – Сделаю, что могу, а вы, выходит, ее знаете, и ее семью? И… те, кто сотворил это с ней… тоже? Ходят в ваш храм, а потом… – Да, я их знаю. Не могу прямо сейчас назвать лично каждого, но должны быть тоже из нашей общины. И хорошо бы они сами признались в том, что сотворили. Насколько я знаю свой приход, это вполне возможно. Особенно если… – глаза клирика вдруг сверкнули. – Если они узнают, что девочка не выжила. Монтанелли открыл было рот, чтобы возразить – и тут же его пронзила мысль: не ему, вот не ему осуждать кого-то за ложь. Тем более такую. А священник-екай добавил: – Ей ведь и правда не жить, если эти негодяи решат, что она их выдала, – и перешел на чешский. Девочка, бледнея еще больше, отчаянно закивала. – Конечно, это всего лишь мальчишки, – отец Крушина снова повернулся к Монтанелли. – Но когда такие сбиваются в стаю… Словом, лучше будет если они ее никогда больше не увидят. – А если… – мысль вспыхнула мгновенно и показалась единственно правильной сейчас. – Если мне забрать ее с собой? – В Тогенке? В землю обетованную всех екаев Земли? Это было бы прекрасно. Сейчас, пока малышка еще не уснула… – он снова зашептал на родном, а девочка ему отвечала, тихо, но глаза и все лицо светились надеждой. – Она согласна. Осталось только договориться с ее семьей, я этим займусь. Присмотрите пока за девочкой? Монтанелли кивнул, не отводя от ребенка глаз. – Да, кстати, ее зовут Млада. Млада Калинова. – Мла-да… – повторил отец Лоренцо, запоминая, вписывая это имя в свое сердце. Пока только и мог он из ей понятного, что позвать по имени. И обнять тоже не мог, даже дотронуться, чтобы не добавить девочке боли. Только стоять рядом на коленях и шептать молитвы. И не только. Затаенные мысли, проснувшиеся при виде этой несчастной малышки, рвались наружу. – Доченька моя… Ей ведь сейчас столько же, сколько и тебе. И если вдруг что-то случится, только и остается просить, чтобы Бог и добрые люди ее не оставили, раз уж я сам не могу быть рядом, не могу защитить ее… Он сам едва осознавал, что говорит это вслух. Но что с того? Ведь они одни, и едва ли маленькая Млада понимает хоть слово по-итальянски. Хотя смотрела так, будто все понимала – напрямую сердцем. Пока не уснула – смотрела. Удивительными светло-карими, почти золотыми глазами. Еще бы чуть больше золота – и даже в Тогенке сказали бы, что это метка еретика. Когда же все это кончится, думал Монтанелли, когда же люди наконец перестанут истреблять тех, кто хоть чем-то на них непохож? Мысли унесли его так далеко, что в реальность смог вернуть лишь голос отца Йозефа: – Вам лучше отдохнуть. Поверьте, делами вы сегодня сделали больше, нежели молитвами. – О, благодарю, я же только рядом постоял… – И тем не менее. Вы теперь последняя надежда, отче, и Млады, и ее семьи. Идемте, я вам покажу, где можно переночевать. – Может быть, мне лучше устроиться рядом с ней? Возражений не последовало. Устроиться получилось вполне удобно, а вот заснуть… Сон не шел, к горлу подступали слезы, мысли кружили растревоженными птицами – и общие беды, и жестокие людские сердца, и дочь… А мог ли он быть для нее другим, лучшим отцом? Должен ли был соглашаться уехать? Конечно, так ему посоветовали, даже предписали, когда исповедовался в своем грехе. И так хотела Валери. Но если бы только тогда они поговорили все втроем – она, он и ее муж, ну пусть даже это была бы безобразная сцена, пусть даже с рукоприкладством, но во время нее могло бы выплыть, что Валери готовится к смерти. Может быть, врачам и удалось бы что-то сделать. Может быть, они с Этьеном Визоном смогли бы что-то решить для девочек. Но он тогда не пошел с Валери, и вот чем все кончилось. А теперь… Что теперь? Может быть, попытаться написать на их старый адрес в Авиньон и узнать хоть что-нибудь? Это решение успокоило. Давно пора было это сделать. А еще сильнее успокаивало ровное дыхание девочки, спавшей на соседнем матрасе. Она не стонала, не вскрикивала, даже почти не вертелась. Это было странно, но так умиротворяло…

* * *

Он все же заснул. И спал спокойно и без сновидений – и лишь утром, проснувшись, обнаружил Младу, свернувшуюся в клубочек рядом с ним. Теплая, как котенок. Может, и сама не осознала, что вот так подкатилась под бок. А вот Монтанелли в изумлении осознавал, что ее раны затянулись. Почти исчезли. Многое успел он узнать о екаях, но вот так увидеть воочию… И сейчас с особенной ясностью понял – нельзя, чтобы их увидели вот так, а главное, чтобы посторонние увидели ее живой. Он поторопился встать. Млада тем временем открыла глаза, посмотрела на него – и еще полусонным голосом произнесла что-то по-чешски. Он беспомощно улыбнулся – прости, мол, не понимаю – и знаками показал сидеть здесь. И пошел искать отца Йозефа или еще кого. …День выдался напряженным. Главным образом, эмоционально. Проповедь отца Крушины Монтанелли смог оценить сполна – благодаря синхронному переводу. А уж что она творила с прихожанами! Он, гость из Тогенке, не мог оторвать взгляда от людских лиц, когда в церковной тишине нарастал голос проповедника, гневно вещавшего о пяти малолетних подонках, которые избили и бросили на улице двенадцатилетнюю девочку, вскоре скончавшуюся от побоев и холода… – Может, их было и не пятеро. А больше или меньше. Но каждого из них я знаю с рождения. Всех их я крестил. И если хоть в ком-то из них осталось что-то человеческое, этот кто-то встанет и покается! В наступившей звенящей тишине он воздел руки – и в такт этому движению, словно вздернутый за невидимые нити, вскинулся захлебывающийся в истерике тринадцатилетний мальчишка: – Мы не знали! Не думали, что она умрет! Думали, она даст нам сдачи, когти выпустит или… Она же хвалилась, что это умеет, что вообще сильнее нас всех! Тут завопили все разом, совершенно не подобающим для церкви образом, Монтанелли так и вовсе ничего не понимал какое-то время, слышно было и мальчишек, и взрослых. Громко рыдала какая-то женщина. Отец Йозеф снова воздел руки, прося тишины. – Нет никаких не-человеков со сверхчеловеческими способностями! Здесь, у нас, в доме Божием, точно нет, все мы здесь равны! И вот кто ответит – ложь ли это с амвона или все же высшая истина, в том числе и для самого священника-екая… – Дети могут играть, – продолжал он. – И говорить при этом что угодно. Надо ли всему верить? А уж тем более – набрасываться, как звери… Девочку будут хоронить в закрытом гробу. Такого никто не должен видеть. Хотя полиции бы не помешало. Это их компетенция. Вот тут отец Крушина страшно рисковал. Гроб-то будет пустым. Только и надежда на то, что вмешательства полиции никто не захочет. На это настоятель и упирал: – Молодые люди, если вы признаетесь, то это останется в стенах храма. Тюрьма может совсем сломать ваши судьбы, а если осознаете и будете жить дальше как подобает и достойно… Он еще не договорил, когда они поднялись со скамеек и шагнули вперед. Пятеро, как настоятель и вычислил. Напуганные, озленные, несчастные, но, кажется, понявшие все. Отец Йозеф перекрестил каждого. – Дети мои, вы сотворили ужасное. Но Господь вас не оставит, а люди не спросят больше, чем Он. И снова тишина. Никто не осмелился возразить, даже родители Млады не требовали возмездия – лишь отец Йозеф понимал, почему, да еще пара посвященных. Так, в молчании, все и разошлись. Дальше день покатился тихо и странно. Монтанелли сидел с малышкой и пытался с ней пообщаться по-английски, сам хоть язык знал. Да и Млада, к счастью, оказалась из способных и в школе на уроках ворон не считала. И вполне способна была понять, что ждет ее новая жизнь, не такая опасная, как сейчас. Если бы только они могли уехать всей семьей! – Они не поедут, – девочка четко выговаривала слова чужого языка. – У них тут все, работа, налаженная жизнь, родные. Вот других детей нет. Но они часто говорили: хотели бы, чтоб хоть я жила по-другому. Они отпустят. Только я хочу с ними попрощаться… – Обеспечим. Мы уезжать будем ночью, без лишних глаз и ушей. И лимитер тебе одолжат, дитя мое, а вот на месте можешь хоть и вовсе больше их не носить. Пока разговаривали, Монтанелли еще и письмо в Авиньон написал, отсюда и отправил.

* * *

А когда вернулся в миссию, первое, что увидел, – это свой же конверт. С пометкой «адресат выбыл». И руки опустились. Опоздал. Надо было думать раньше, а сейчас, похоже, оставалось только смириться с тем, что единственной радостью в этой жизни будет его новая воспитанница. И то, конечно, она ребенок, ей нужны друзья-ровесники, да и он, если и хотел бы, не смог бы проводить с ней дни напролет. Но хотя бы верил, что Млада ему все-все рассказывает. Верил до того самого дня, когда, идя через двор миссии, увидел девочку с длинными платиновыми волосами. Совсем как у Валери, мелькнула мысль, но успела только мелькнуть – все чувства перебил голосок Млады. По-китайски она изъяснялась так же старательно, как и по-английски, но сейчас еще и очень громко и четко. Как с кафедры. – Не смей так говорить об отце Монтанелли, он святой! – Да ты знаешь, что он вообще сделал? – кричала в ответ другая девочка. – Он моего отца угробил! Потому что коварная змеюка! Как все они! Лицемерный негодяй, укравший твое сердце! Это бесчестно! Ты достойна лучшего! Да я… Я сама на тебе женюсь, когда вырасту! Последними словами, кажется, она перебила эффект от брошенного минуту назад обвинения. Это Монтанелли уже почти не слышал дальнейшей перепалки, пытаясь сообразить, в чьей же смерти его обвиняют, и сам не заметил, как сполз по стене. – Окстись, безумная… – еще долетел голос Млады. Сильно приблизившийся. – Смотри, что ты наделала! Монтанелли открыл глаза. Над ним склонились обе девочки – Млада и та… Но как только оказалось рядом лицо в окружении платиновых волос, в глазах Монтанелли снова потемнело. – Валери… – только и смог выдохнуть. – Это моя мать, да, и что? – с вызовом начала девочка, пока Млада его обмахивала и помогала сесть поудобнее. – Теперь не только она, но и отец в могиле, еще года нет, как лег в эту землю, даже в лицо вам плюнуть не успел! А мы с сестрой теперь здесь, она, видите ли, решила остаться. Вся в вас, такая же лицемерка! А я… Меня никто и не спрашивал! Млада, не переставая гладить плечо Монтанелли, повернулась к подруге: – Ну хотя бы перейди на родной язык, весь двор ведь услышит! Да, – она снова повернулась к Монтанелли, – она моя лучшая подруга, но, честное слово, я и не думала, что… – Ну вот теперь знаешь. Это он во всем виноват! Втянул мою мать в разврат, разбил сердце отцу, свалил сюда, бросил свою кровинку, которая его святым считает… кикимора! Как и вот этот вот, самого тут не берет никакая зараза, а папа в первый же день заболел и быстро умер! Столько готовился к объяснению с вот этой мордой! Да пусть все знают! Скоро год притворяюсь, юбка в пол, глазки тоже, как иначе выживешь… Не могу больше. И Бога никакого нет, так папа говорил! – Дитя мое, – с трудом начал Монтанелли, – твоя сестра никак не может быть «в меня». Она родилась раньше, чем я, на беду, познакомился с твоей матерью. Ее зовут Мари, да? Сестру? А вот тебя – я даже и не знаю, как без меня назвали. – Да вы что вообще несете?! Я знаю, кто мой отец и кто повинен в его смерти! – Я не спорю, я виноват. Но ты… Ты не знаешь всего, – губы шевелились с трудом, он был близок к обмороку, и, кажется, Млада это заметила. – Довольно! Я сейчас позову кого-нибудь, чтобы вам помогли дойти до комнаты, вам нужно лечь! А с ней, – Монтанелли не увидел, скорее, почувствовал выразительный взгляд Млады в сторону подруги, – я сама поговорю! Решительно обняла ее за талию и повела прочь, тихо и внятно что-то ей выговаривая.

* * *

В следующий раз Монтанелли увидел воспитанницу только под вечер, уже давно лежа у себя. Поскреблась в дверь, как котенок. – Как ты добралась? – удивился он. Млада в ответ только пошевелила ушками. – Как вы себя чувствуете? – было видно, что она робеет или даже боится спросить о главном. – Терпимо. И да… Именно тот грех я искупаю, служа здесь. Я ее искал, пусть и не так усердно, мне говорили, когда исповедовался, порвать все связи, но совсем все я не смог. И она сама нашла меня. – И она ужасно злится, – заметила Млада. – Но все-таки, думаю, вряд ли будет бушевать. Я с ней поговорила, мне кажется, она вполне поняла, что бросать вызов толпе небезопасно… Да, главное, было бы ради чего. Я ей рассказала, как вот так же по молодечеству вызвала на себя огонь и как потом пришлось умирать молча. И умерла бы, если бы не вы, и отец Йозеф, и его помощник. И знаете, она задумалась. Наверняка воображала себя Жанной д’Арк или даже Джордано Бруно, но даже не представляла себе, каким ужасом все это может обернуться… А еще – она церковь видит только инквизицией или чем похуже. Никогда не представляла ее с другой стороны. Я ей сказала – это все потому что у нее сестра инквизитор и ханжа, но не все же такие! – И что она теперь думает делать? – А что ей делать, она еще мала, чтобы отсюда уйти, и впридачу сказала, что даже если бы могла – не ушла бы. Потому что без нее, ее слова, мне тут промоют мозги. – Но ведь не только она увидела все с другой стороны, – заметил Монтанелли. – Тебе тоже довелось узреть весьма неприглядную истину. – Какую же? – Что я далеко не святой. – Отче, никто ведь не святой. Нельзя строго осуждать людей за то, что когда-то оступились, разве нет? К тому же благодаря этому она есть на свете. Она даже сама явно об этом не жалеет. – Дитя, я даже передать не могу, как благодарен тебе за эти слова. И также за то, что теперь я хотя бы знаю, как зовут моего ребенка. Жюли Визон. В его словах была горечь, и Млада поняла – судя по всему, святой отец уверен: имя дочери – это единственное, что ему суждено узнать, ведь едва ли она когда-нибудь простит его… Млада вздохнула. – Хорошо, что она хоть скандал не подняла. И слышала все это только я, так что опасаться нечего. – Ты настоящая героиня, моя девочка. Спасибо тебе. – О, ну полно вам, отче, спасибо будет, когда я буду уверена, что больше она не станет вот так… – Поверь мне, ты уже молодчина! А теперь тебе пора, дитя мое, нехорошо, если тебя тут увидят. Млада кивнула. Поцеловала ему руку, задев ушком чуть выше запястья – и неслышно исчезла.