Цветы на чужбине

Мари зашла в кабинет гинеколога и тщательно закрыла за собой дверь. За дверью же такая очередь, плановые анализы… Прошлые несколько раз, кроме самого первого, ей удавалось сдавать отдельным порядком, в частной клинике, а вот теперь как-то внезапно все! – Иман, только не смейся, пожалуйста! Прошу, сделай все так же осторожно, как и пять лет назад! – Что?! – Тише! Сама сейчас увидишь! Но Иман было уже не остановить: – С ума сойти! Столько лет замужем! Да еще и за священником, у вас ведь это точно что-то из ряда вон, я вообще была уверена, когда ты только к нам пришла, что вы женились по залету, – и нате вам! Сюрприз! – Да не кричи ты! Про врачебную тайну не слыхала? Вроде молодая, прогрессивная, а мы что, для тебя до сих пор христианские собаки? – Какие собаки, это ты в девятнадцатом веке застряла, это я для тебя недочеловек! Мусульманка и к тому же чернокожая! – Глупости не говори, делай свое дело! Когда Мари наконец вышла из кабинета, ее встретило множество заинтересованных и не особо-то прячущихся взглядов. Ожидающие своей очереди в коридоре перешептывались, как море под ветром. Мари старалась этого не замечать, шла с прямой спиной и гордо вздернутым подбородком, как на костер – и только в кабинете доктора, у которой работала медсестрой, наконец позволила себе ощутить дрожь в руках. На этом еще и не кончилось. Под конец смены Мари заметила на выходе, на доске объявлений, свою фотографию, явно распечатанную на принтере. С надписью поперек: «Лучшее средство против СПИДа. Отбивает желание напрочь». Мари не помнила, как прибежала домой – все расплывалось в подступивших слезах. Просто врезалась в Лоренцо – хорошо, что он успел подставить руки. – Что случилось? – Я ухожу из поликлиники. Сегодня же. – Но дорогая моя, все же было хорошо… – Но они всегда завидовали! Потому что я профессионал. И не любили… Потому что я слишком дурна и зла, чтобы хоть кто-то любил меня. Они радостно, как гиены, выволокли на всеобщее посмешище… мои медицинские секреты. Наши семейные тайны, – не переставая плакать, она поведала подробности. Даже не особо стеснялась в выражениях. – Я иду, они шепчут – ему же, мол, не семьдесят лет, значит, это она все, кикимора… А, и еще, что кикимора для прикрытия, а так все, все святые отцы пользуют алтарников! Она захлебнулась в рыданиях, и он прижал ее к себе – мягкий, теплый и уютный, утонуть бы в нем, как в пуховой перине, выплакать все слезы без остатка… И она плакала, но все равно видела боль и обиду в его глазах. Не за себя. За нее? – Не надо, милая… Что тебе эти сплетни, если и ты, и я – оба мы знаем правду? – Какую правду? То, что я недостойная любви кикимора? Разумеется, знаем, потому и спим в разных комнатах! – Вот знаешь, – она давно не видела его настолько рассерженным, – если бы у меня к тебе не было никаких чувств, я бы не твои желания уважал, а свои! В конце концов, ты моя жена, и у меня есть права, о которых я мог бы вспомнить! И даже настаивать, но я… Я же все видел! – Видел что? – Что ты этого не хочешь, что не готова и вряд ли когда будешь, что тогда… Тогда ты отдавалась мне от нервов и с отчаяния, не в силах вынести того, как все повернулось… – Вот только не надо думать за меня, ладно? На самом деле я была уверена, что ты никогда не простишь меня и что между нами всегда будет стоять тень моей матери и… твоя дочь. И ты никогда не сможешь простить того, что я тебе сделала, а значит, не сможешь желать меня, а я… Не буду же я тебя насиловать! – А разве ты сейчас тоже не думаешь за меня? Да, забыть ту ночь я не смогу. Но понять и простить – да. – Лоренцо… Правду говорят, ты святой. – Да где мне. Я себя годами наказывал за все – и ты тоже. А ведь хотели говорить обо всем начистоту – и не смогли даже обняться крепче, чтобы ощутилось… – А зачем? У тебя же наверняка, стоило только обняться, воспоминания в голове мелькали – и падало все, что можно и нельзя! – Но сейчас-то… Разве не видишь? И она осознала – они уже обнимаются, кажется, давно перейдя ту самую черту. Не как тогда – он в полусне, заплутавший в своем прошлом, она бесстыдно обнаженная, решившаяся взять все с бою… Не как потом – почти невинно, если бы не его жаркие и ласковые руки. Сейчас на его стороне вдруг оказалась инициатива. Одним движением он распустил ее русалочьи волосы, спрятал в них лицо, зашептал на ухо: – Один человек, намного умнее и ближе к Богу, нежели я, сказал мне, что целибат не для меня и даже вреден. Это не может больше так тянуться! Мари слышала и не понимала, что с ней. Словно пол качался под ногами, и невидимые оковы, которые сама на себя наложила с первой брачной ночи, рассыпались в труху. – Хорошо… Ты стоил бы кого-то лучшего, но раз так, раз есть только я… Я твоя и душой, и телом. И он тихо ахнул-вздохнул, хватая ртом воздух, и по его собственному телу волной прошла дрожь, и, крепче прижимая Мари к себе, он только нашел в себе силы сказать: – Только если ты правда этого хочешь… Она не ответила – кажется, все силы ушли на отчаянный поцелуй, от которого она словно бы выпала из реальности. А когда вернулась вновь – осознала, что воздух касается совершенно обнаженной кожи, а одежда лежит на полу у ее ног. Одежда. И Лоренцо. То есть он не лежит, конечно, а стоит на коленях, и странно, и страшно думать, что такое выражение может быть на его лице не в церкви. – Вставай, не надо так… – Не могу иначе, это же так прекрасно… – Ну ты же не хочешь меня заморозить? Или уронить, например? Может, найдем местечко поудобнее? – Как скажешь… Даже не улыбнулся. А она хотела хоть чуть разрядить обстановку, не может же быть так торжественно, так завороженно – к ней… Впрочем, они уже шли в его спальню, точнее, Лоренцо мягко ее вел, будто в танце, и снова обнял, словно не решаясь уложить, и Мари поняла, что ведь ни разу толком не касалась его под одеждой. Да и как коснуться, если он вечно закрыт с головы до пят? И сколько усилий нужно потратить, чтобы поцеловать хотя бы в шею… Сейчас, правда, все шло быстро и само собой. Он ей помогал, направлял, еле сдерживая себя после стольких-то лет… когда, оказывается… Она едва успевала глядеть. Больше чувствовала, впитывала. Смуглый, горячий-горячий. Ее. Для нее. И, как ни странно, для себя. Он беспрерывно нашептывал что-то, но, похоже, сейчас позабыл все языки, кроме родного, который Мари понимала с грехом пополам. Впрочем, сейчас это было неважно. Ведь она точно знала, чего и как он хочет. Позволяла ему вести к вершине, даже знала, что дойдет, да, вот так, под ним… И лишь удивленно вздрогнула, поняв, что он замедлился, пристально глядя ей в глаза. И ответил ей, тщательно выговаривая слова: – Не испортить бы мне сейчас все… – Как испортишь, так и исправишь, дорогой, не останавливайся, потом… Потом просто сделай как всегда! Я же обожаю твои руки! Он вздрогнул. Глаза вспыхнули – и словно падающей звездой сорвался, несясь к самому сладостному моменту. Мари могла только ошеломленно и счастливо стонать – она сама не ожидала такого эффекта от своих слов. Знала, что самой будет так… Но что ему тоже – от одних только ее слов? Потом так ему и сказала, что боли вообще не заметила. Ей все затмило «меня любят». Долго лежали обнявшись, ласкались, очень нескоро Мари заметила: – А вот о чем мы вообще не подумали – так о предохранении. Ну и ладно. Если что, это к лучшему. – Ты права. Тем более, если ты уйдешь с этой работы, оградить от всех прочих тревог я тебя сумею. Даю слово. Обеспечу покой и все остальное. Все, что нужно. – Долго без работы я все равно не смогу, но спасибо, оценила. – Ты не зарекайся, если у нас правда будет ребенок, может, он всю нашу жизнь и заполнит. – Вот думаю, обидеться или нет… – она тихонько засмеялась, прижимаясь к нему, стараясь сплестись с ним. Не гадая, кто в мире для него главнее.

* * *

Следующим утром она отправилась на работу подавать заявление об уходе. Процедура прошла гладко, и лишь на выходе ее поймала Иман: – Мари, прости! Честное слово, я совсем не хотела, чтобы все узнали, так глупо вышло! – Да знаю, просто другим разом не ори, как больной слон, когда видишь что-то странное! Дальше-то, я знаю, уже не ты раздувала. – Ничего себе, какая ты благостная! Что-то случилось? – Ну как тебе сказать, за то, что ты устроила, готовься вскоре вести мою беременность! – Эй, это очень круто, но я же не врач, а только медсестра! – И все равно прошу поучаствовать. Кому ж еще-то я могу доверять, ты же мне, считай, подруга. Хотя и вредина. Но лучше быть врединой, чем бесхарактерной! – Уж точно, и ты об этом знаешь лучше всех. Кстати, я уверена, что заявление тебе не подпишут и правильно сделают. У тебя руки откуда надо, и увольнять надо в этой ситуации не тебя, и тебе не помешает по случаю беременности поиметь с конторы все, что можно! …Собственно, эти слова оказались пророческими – хотя Мари благоразумно не стала выяснять у Иман, как та этому поспособствовала и насколько глубоко ввязалась во внутренние разбирательства. Так же как и не рассказывала Мари, конечно, подруге всех своих обстоятельств, повлекших за собой пять лет девственного брака. Сказала так: – Я вообще хотела стать монахиней, но мой отец духовный считал, что я не вынесу. И легко стану падшей женщиной. Вот и отдал меня отцу Монтанелли, и все это время мы оба боялись настаивать на близости. – И при этом столько времени в браке? Странные вы, ей-богу! Ну, хоть на сторону не смотрели, и то хлеб. Хотя, если подумать, это для некоторых сейчас еще страннее… После этого разговора Мари поняла, что теперь у нее, кажется, есть не «почти», а вполне себе подруга. Общались когда и как могли – «Лоренцо, да с ней в кафе безопасно, она ж не пьет, религия не позволяет, а я теперь не пью тоже», называли друг друга, правда, не иначе как «моя любимая собака», хотя, например, Монтанелли это коробило и даже ужасало. Зато теперь он мог выдохнуть, понимая, что, если в самый ответственный момент его не будет рядом, о Мари позаботится эта впитавшая в себя французский дух марокканка. Иман ведь даже родилась во Франции, просто в какой-то момент решила, что её знания будут нужнее на земле предков…