Акцептор

POV Чонгук Никогда в жизни я не испытывал ревность, поэтому тот укол в сердце узнал не сразу. Мне наплевать, какими словами Юнги назовет меня и сколько раз ударит, но слушать, что кто-то прикасался к нему, выше моих сил. Предохранители сорвало напрочь, взор заволокло красным. В голове билась единственная мысль - забрать свое, заклеймить. Паззл в моей голове наконец-то сошелся, фантом обрел лицо. И это не очередная игра воображения, я уверен. Сначала я решил, что снова провалился в галлюцинацию-воспоминание. Там, на террасе поднял глаза, и увидел того, о ком были все мои мысли последнее время. Теплый ночной ветер перебирал светлые волосы, тонкая фигура выглядела еще более хрупкой в черном, белая кожа лучилась мягким сиянием в свете фонарей. А потом наши глаза встретились, и я узнал его. Никаких сомнений, что парень из воспоминаний и Юнги - одно лицо. Как я мог быть таким слепым все это время? Мы очутились в клинике в одно и то же время, он сам сказал, что попал в аварию, а потом - что боится высоты. Меня тянуло к нему, притягивало, будто магнитом. Сердце билось о ребра каждый раз, как мы оказывались близко друг к другу. Раньше сбивало с толку то, что Юнги был скорее похож на восставшего мертвеца, чем на живого человека, сейчас же все очевидно - это он... ... — Тебе не кажется, что мы еще не закончили, Юни? — Ты все-таки совсем поехавший, Чон, — спокойно произнес он, разглядывая меня. — Что это за спектакль? — Садись в машину, я отвезу тебя домой, — предложил я, стараясь унять в голосе рычащие ноты. — Ты похож на маньяка, знаешь? Под чем ты на этот раз, Чонгук? — продолжал задавать вопросы Юнги, держа от меня дистанцию, что бесило невероятно. Я наконец нашел его, но все, что получаю - это явное пренебрежение. Но это пока... — Я чист, мышонок, — заверил я Юнги. — Садись, поехали. — Ты дохуя высокого мнения о себе, раз думаешь, что я поеду с тобой, — Юнги шагнул в сторону, обходя меня, как досадную преграду, и мое терпение закончилось. В один шаг преодолел разделяющее нас расстояние и сжал его тонкое тело в кольце рук, впечатывая в себя грудью и животом, ощущая резкий выдох на своей шее. Дыхание Юнги горячее и отдает алкоголем. Я не пил после пересадки, поэтому кажется, будто хмелею от одного запаха, но это просто его близость опьяняет. Перестав употреблять, я нашел замену всему тому дерьму, которым накачивал себя, и этот эксклюзивный наркотик будет позабористее самой ядовитой синтетики. Развернул нас, сплетенных вместе, и вдавил Юнги спиной в черный металл автомобиля. Он уперся ладонями в мою грудь, стараясь оттолкнуть, но я держал крепко. Так крепко, как никого и никогда. Будто от того, рядом Юнги или нет, зависит моя жизнь. Да разве я смогу отпустить его сейчас, когда все прошлые месяцы мечтал о том, чтобы прикоснуться наяву? Я прожил видения с ним от отрицания до принятия, задыхаясь сначала от похоти, а потом от нежности. И вот он в моих руках, этот белокурый фантом, обрел плоть, которую прошивает дрожь, стоит мне припасть губами к белой коже на шее и начать покрывать ее поцелуями. "Знаю, маленький, знаю..." - хочется сказать, но оторваться от него нет сил. Кожа Юнги пахнет чем-то сладким, и, не удержавшись, я прохожусь языком от яремной впадины до уха, прикусывая, а затем, посасывая мочку и играя с крохотным колечком в проколе. Юнги шипит и комкает мою рубашку, когда его пальцы сжимаются в кулаки, от чего кровь приливает к паху молниеносно. — Твою мать, Чонгук... Остановись... — выдыхает он, его голос слегка дрожит, и это заводит. Размыкаю объятия, чтобы перехватить его руки и зафиксировать у Юнги над головой. — Не сегодня, Юни, — отвечаю и слышу, насколько сбилось собственное дыхание, оно вылетает из легких с хрипом. Целую его линию челюсти и щеки, которые заметно заалели. Потираюсь о бедро Юнги ощутимым стояком. — Ты же чувствуешь, детка? Отвечай, — требую я, проталкивая колено Юнги между ног, и с восторгом понимаю, что что бы он ни сказал, тело выдает его желания с потрохами. Мышонок с силой жмурится и роняет голову на грудь с каким-то грудным и надрывным "мммм", когда трение, которое создают наши тела даже через слои ткани, становится слегка слишком. — Отвечай, Юни,— продолжаю настаивать, потому что хочу это услышать. — Ч-чувствую, — наконец шепчет он, глядя исподлобья, и я ухмыляюсь, когда вижу его закушенную губу и слегка затуманенный взгляд. Подхватываю его ногу и забрасываю себе на бедро, прижимаясь еще ближе, чтобы ни миллиметра между не осталось. Освобождаю его руки, которыми он тут же хватается за мои плечи, оплетая тело, словно лоза. Запускаю пальцы в его волосы, сжимая и заставляя поднять голову. Он поддается и запрокидывает ее, следуя за моей рукой, назад и чуть вбок, позволяя увидеть, как бьется жилка под белой кожей, которую я дико хочу раскрасить градиентом от розового до фиолетового. Все так же удерживая его за волосы, направляю лицо Юнги ближе к своему, чтобы наконец ощутить вкус его губ, но он дергается и слегка отворачивается, подставляя щеку, по которой я мажу приоткрытым ртом. Упрямец. Гордец, который буквально дрожит, прижатый к моему телу, горячий и дышащий поверхностно. Его бедра непроизвольно толкаются в мою ногу, которая находится между ними, требуют внимания. И я опускаю свободную руку к ширинке Юнги, где под слоями ткани - абсолютное доказательство, что он не против того, что происходит. Сдавливаю плоть пальцами, насколько позволяет плотный деним, чем выбиваю изо рта Юнги судорожный выдох и тихое похныкивание. — Позволь мне, Юнги, — не уточняю, о чем именно прошу, потому что в двух словах не объяснишь, а пугать не хочу. О моей одержимости знать ему рано, возможно, что и вовсе не нужно, ведь есть между нами обстоятельство, способное перечеркнуть любое сближение, и раскидать по разным меридианам на веки вечные - это то, что в данный момент пробивает мою грудную клетку изнутри. Одному богу известно, как отреагирует Юнги на информацию о том, в чьей груди теперь бьется сердце его любимого. Поэтому все, что я делаю, это легко целую его лицо и шею, ожидая, пока Юнги примет решение. И он делает это. Медленно поворачивает голову, поглядывая на меня из-под полуприкрытых век. Его губы приоткрыты и блестят от слюны, а нижняя еще и припухла, потому что он кусал ее. Неспеша провожу кончиком носа по его мягкой щеке, втягивая аромат кожи, и устремляю взгляд глаза в глаза, невесомыми движениями большого пальца поглаживая его висок и скулу. Юнги не отворачивается, а лишь мимолетно облизывает уголок губ кончиком языка, а я приближаюсь и наконец накрываю его губы своими. Сначала нежно, на пробу, посасывая поочередно вначале нижнюю, а затем и верхнюю, но с каждой секундой сдерживать себя становится все труднее, и уже через мгновение я вторгаюсь в его рот языком, вылизывая изнутри и ощущая, как Юнги сдается под моим напором. Это какое-то новое откровение - целовать его. Я будто блуждал по пустыне бессчетное количество времени, почти умер, но сумел доползти до оазиса и глотнуть воды. Кровь в венах забурлила с новой силой, ударяя очередной волной возбуждения по нервным окончаниям. Не давая Юнги опомниться, я потянулся к задней дверце машины и открыл ее, слегка вталкивая тонкое тело внутрь и придерживая, чтобы не упасть. Оказавшись в салоне автомобиля, скрытые тонировкой, мы оба замерли. Пришлось оторваться и от тела, и от губ Юнги. Мы сидели друг напротив друга, тяжело дыша и ища в глазах ответы. Я надеялся, что Юнги видит во мне то, что ему необходимо сейчас. Практически впервые я намеренно старался быть открытым, не боясь показаться уязвимым, потому что чувствовал, что с Юнги нельзя иначе. Не в этот раз. Не отныне. Вероятно, он что-то прочел в моем взгляде, потому что я услышал: — Я думаю, ты спятил, — прошептал мой оживший бред, прикрывая глаза. Что ж... На это я мог лишь утвердительно кивнуть, ухмыляясь уголком губ. — А я думаю, что теперь мы квиты, — все же ответил я. — Взгляни на меня, Юнги. Независимо от того, кто из нас сверху, а кто снизу, ты меня уже поимел. Юнги отзеркалил мою кривую ухмылку, а я приблизился к нему вплотную, хватая за подбородок так, что наши губы почти касались друг друга. Держал за челюсть крепко, но мой палец мягко скользил по его губе. Близость наших тел в замкнутом пространстве рождала сладкое томление внизу живота. Я прислушался к себе: сердце радостно трепетало и сжималось. И я подумал, что у того везучего ублюдка, которому оно принадлежало, был слишком хороший вкус. — Это отвратительная традиция - трахаться на вечеринках, Чонгук, — сказал Юнги хрипло, заглядывая в мои глаза. — Отвратительно, когда между вечеринками проходит дьявольски много лет, Юни, — в тон ему ответил я, пропуская этот его взгляд прямо в душу. И поцеловал. На этот раз я был согласен разорвать поцелуй только для того, чтобы стянуть футболку с Юнги, попутно огладив каждый сантиметр открывшейся кожи, или подцепить из бардачка тюбик со смазкой и презерватив. Я своих намерений не скрываю и думаю, он чувствует, что в этот раз все иначе: он нужен мне больше, чем даже я сам себе готов признаться. Может, он и обижен на меня за прошлое, но именно сейчас я знаю, что его тело нуждается во мне. На коже уже ожоги от этого горящего желанием взгляда - открытого, голодного, пробирающего до самого нутра. POV Юнги Я не понимаю, что именно мне мешает вырваться из этого плена. Всего слишком много. Тянет... как же тянет к нему. "Юни, Юни, Юни...", - бьется прямо в сердце в такт его ритму. Его руки хозяйничают уже просто везде, и все это ощущается правильным, будто так и должно быть. Я закрываю глаза и растворяюсь в ласках, потому что он знает, где и как ко мне нужно прикоснуться, чтобы свести с ума. Откуда, мать его, он знает? Словно у него есть карта всех моих эрогенных зон, и он планомерно уделяет внимание каждой, не пропуская ни одной, как одержимый. Как - то отдаленно осознаю, что веду себя бесстыдно, развратно и легкомысленно. И ни с кем-нибудь, а с Чон Чонгуком, с которым мы уже такое проходили однажды. Это был тот урок, который стоило усвоить, но я вновь наступаю на те же грабли, позволяя соблазнить себя. Тягучее сладкое возбуждение, рождаясь в паху, прокатывается волнами по телу каждый раз, стоит Чону коснуться меня. Все его поведение можно описать единственным словом "дорвался", я не ожидал, что Чонгук может предстать перед кем-либо таким нуждающимся и уязвимым. Когда он тянет мой ремень, чтобы расстегнуть, то смотрит пристально и внимательно, будто давая последнюю возможность прекратить все, но я так слаб, черт побери, он был прав тогда, в клинике, я - слабак, который идет на поводу у желаний собственного тела, испытывавшего в последнее время только боль и изголодавшегося по ласке, особенно, когда эту ласку так умело дарят. Поэтому я не ухожу, не останавливаю, а лишь позволяю себе забыться, и пусть завтра снова останусь один, сейчас у меня есть эта иллюзия не-одиночества. Чонгук раздевает меня с жадностью, присущей давно голодающему, осматривает с немым восхищением в глазах, не переставая трогать и гладить, и это не может не льстить. Мое тело отзывается, оно уже просто гудит от желания, выгибается, стараясь создать больше трения, поэтому я беззастенчиво подцепляю пальцами свое белье, стягивая вниз, и давая понять Чонгуку, что пора перейти к более активным действиям. Кажется, что в этот момент он близок к умопомешательству, потому что все, что делает Чон, - это сгребает меня в охапку, сжимая в объятиях, утыкается носом в изгиб шеи и замирает. Я-то ожидал увидеть в его глазах что-то сродни жажде обладания и триумфу, а разглядел все то же восхищение, смешанное с... благодарностью? Отстраняюсь сам, прогоняя наваждение, и тянусь к пуговицам на рубашке Чонгука, потому что он еще полностью одет, но тут меня ждет второй сюрприз: Чонгук мягко перехватывает запястья, подносит к губам и целует ладони, от чего мое глупое сердце начинает трепетать и заходиться от нежности, о чем его совершенно не просили, а затем Чон опускает мои руки к ремню своих брюк, побуждая уделить внимание этой части его одежды. Что ж, я, признаться, хотел бы детальнее рассмотреть его татуировки, но раз Чонгука одолела необъяснимая стыдливость, то пусть так... — Повернись, Юни, — услышал я тихое и хриплое, когда наконец он выпутался из брюк и боксеров, явив миру гордо стоящую плоть, от чего я гулко сглотнул. Я и забыл, какой он... внушительный. — Я буду нежен, клянусь, — прошептал Чонгук, обхватив руками мое лицо. Господи, это даже смешно! Нежный, трепетный Чон Чонгук. Я вдруг понял, почему он оказался в клинике: очевидно, его нехило приложило головой, и он слегка не в себе. Точно! Уверен, все так и было. — Чон, заткнись и просто сделай это, — скомандовал я, разворачиваясь к нему спиной и упираясь коленями и локтями в сидение, насколько позволяло пространство салона. Сквозь собственное шумное дыхание я услышал щелчок крышки тюбика, а затем почувствовал, как Чонгук целует мою поясницу и касается колечка ануса, неспеша и обстоятельно размазывая смазку. — Постарайся расслабиться, — выдохнул он и тут же скользнул внутрь влажным пальцем, раздвигая стенки. Мой последний секс был с Хосоком накануне аварии, после этого я не прикасался к себе ни пальцами, ни игрушками. На фоне стресса и перманентного болевого синдрома у меня даже на время пропала утренняя эрекция, не говоря уже о желании физической близости. Но Чонгуку удалось разбудить во мне уснувшую чувственность, поэтому сейчас, как только я ощутил движение внутри себя, зародившийся глубоко во мне стон вырвался наружу, а задница непроизвольно качнулась назад, насаживаясь на длинные пальцы, которых, по ощущениям, стало больше. Тело, распаленное такими простыми в своем бесстыдстве действиями и изнеженное ласками, уже не просто гудит, оно вибрирует в ожидании разрядки. А Чонгук планомерно ощупывает меня изнутри, не переставая целовать спину, свободной рукой он легонько, скорее дразняще, поглаживает мой член, потираясь собственным о мое бедро, и когда его пальцы входят под нужным углом, кажется, будто прямо в пах меня уколола горячая, тонкая игла, от чего я вскрикнул. — Да, детка, — голос Чонгука звучит низко и напряженно, посылая по телу стаи мурашек. Он толкается снова в то же место, а затем еще и еще, запуская цепную реакцию удовольствия, которое резонансом расходится в стороны, вырывая из груди стоны и вскрики. Я на грани, не хватает всего лишь чуть - чуть, самой малости, и перенеся вес на одну руку, второй я тянусь к своему стояку, но глубокий и властный голос приказывает: — Не смей! А затем пальцы, дарившие такое наслаждение, покидают мое тело, от чего я готов расплакаться. Но почти сразу Чонгук обхватывает меня поперек туловища и тянет на себя, разворачивая и перетаскивая на свои колени, к себе лицом. Я стараюсь потереться своим членом о его, подаюсь бедрами вперед, но он не позволяет, удерживая на некотором расстоянии. Думаю, в этот момент я выгляжу жалко: взмокший, растрепанный, подрагивающий от того, что внутри скрутилась тугая пружина, не дающая случиться долгожданной разрядке. Но и Чон - тот еще красавец - с взлохмаченными волосами, завернувшимися в мелкие кудряшки от пота, тяжело дышащий и глядящий на меня абсолютно невменяемыми глазами. — Сделай что-нибудь, или я тебя убью, — выдыхаю я, глядя на него сверху вниз, хватая за шею и сдавливая, подтверждая тем самым серьезность своих намерений, а он улыбается, как полный кретин, забавно морща нос. Тянется за презервативом, разрывая упаковку и медленно раскатывая по члену, заставляя меня в нетерпении ерзать на его коленях. Эта горяченная картина ни разу не делает лучше, все происходит, на мой взгляд, крайне неспешно, поэтому я нащупываю под коленом тюбик со смазкой, нетерпеливо открываю и выдавливаю изрядное количество на член Чона, закусив губу от усердия. — Юни, — зовет Чонгук низким, хриплым голосом, и я поднимаю на него взгляд, — я так хочу тебя, что это причиняет мне боль, — выдает мой дважды случайный любовник, а мне хочется уточнить, какого же хрена он не торопится облегчить свое, а заодно и мое состояние, но следующая его фраза заставляет закрыть рот: — Не могу поверить, что это действительно ты! О, это такое искушение, выспросить у него, что же он имеет в виду, или какого рода травма головы привела к такому плачевному состоянию крайней степени идиотизма, но, если я не кончу в ближайшее время, то взорвусь, поэтому все, что я делаю, это тянусь к губам Чонгука и утягиваю его в глубокий поцелуй, попутно обхватываю основание его члена ладонью, и, привстав, направляю в себя, плавно насаживаясь до тех пор, пока мой зад не встречается с его бедрами. Чон стонет мне в рот, напрягая мышцы живота и ног, а я замираю, распираемый изнутри. И это не только физическое ощущение. Кажется, будто в груди растет воздушный шар, наполненный чувствами, грозящий взорваться, если Чонгук еще раз посмотрит, или поцелует, или что-то скажет, вкладывая в это сверх того, что требует ситуация. Нет-нет, я не готов! Не готов снова поддаться его дьявольскому обаянию, обмануться, а потом жалеть и ругать себя одновременно, что не учусь даже на собственных ошибках. Но Чонгук не позволяет мне сильно задумываться, потому что его горячие ладони опускаются вдоль спины и обхватывают мои ягодицы, крепко сжимая и побуждая приподняться, чтобы в следующий момент снова насадить на свой член. От этого воздух стремительно покидает легкие у обоих. Я подхватываю и набираю темп, двигаясь вверх и вниз, запрокинув голову и цепляясь за плечи Чона, комкая ткань рубашки пальцами. Горячие волны удовольствия растекаются по всему телу, отключая мозги, выжигая ненужные мысли. В какой - то момент чуть меняю положение, и головка члена Чонгука ударяет прямо в простату, от чего из горла вырывается вскрик. Чонгук держит меня за бедра, стискивая все сильнее, толкаясь снизу в такт моим движениям. Его стоны больше похожи на рычание, а глаза приобрели абсолютно непроницаемый черный цвет из-за расширившихся зрачков. Они как обсидиановые зеркала, в которых я вижу собственное отражение. И это завораживает. В погоне за собственной разрядкой, ускоряюсь, ощущая в растянутой заднице удар за ударом, но и Чонгук не отстает - его пульсация говорит о том, насколько он близко. Он удерживает меня, сжимая бедра до боли, выгибается на сидении и с протяжным низким стоном кончает, толкнувшись особенно глубоко, сбрасывая за грань и меня. Перед глазами пляшут белые пятна, чувствую, как изливаюсь куда-то в пространство, и, ища дополнительную точку опоры, буквально заваливаюсь Чонгуку на грудь, ослепленный и оглушенный полученным удовольствием. Прихожу в себя от биения сердца Чона. Я лежу на его груди, крепко прижатый к ней его руками, потный и грязный, но сейчас это не имеет никакого значения. Впервые за долгое время, за те месяцы, что прошли с момента аварии, я чувствую себя, если не счастливым, то спокойным. Этот стук, что под щекой постепенно замедляется, приходя в норму, баюкает, убеждая, что я в безопасности, что в эту самую минуту ничего плохого случиться не может. Что я нахожусь в правильном месте. Осторожно поднимаю голову и рассматриваю мужчину, которого старался забыть как страшный сон: голова запрокинута на спинку сидения, глаза закрыты, ресницы трепещут, мощная шея с крупным кадыком блестит от пота. Рубашка Чонгука все же расстегнулась в процессе, кажется, даже верхние пуговицы отлетели, и моему взору открылись рисунки; сразу под ключицами раскинулись в обе стороны крылья - графичные и монохромные, они буквально излучают мощь, двигаясь в такт дыханию. Острые перья напоминают лезвия - тронь и поранишься. Пугающе и прекрасно одновременно. Но то, что я вижу потом, заставляет зажать рот ладонью, чтобы не заорать: прямо между крыльями берет свое начало послеоперационный рубец и тянется почти до пупка. Он такой огромный, что я даже не представляю, напоминанием о какой именно операции он служит... Ощущение, будто Чонгука выворачивали наизнанку. Я не могу удержаться и провожу пальцами вдоль рубца. В этот момент Чонгук вздрагивает, и наши глаза встречаются. Его губы поджаты, взгляд настороженный. Теперь я понимаю, почему он не позволил снять с него рубашку, у любого человека, увидевшего это, непроизвольно вырвется вопрос: — Какого хрена, Чонгук?