white witch

Казалось, что Бору накрыло той волной вина в шиёновых руках. Вдобавок она испила несколько небольших сосудов перед тем, как Шиён ушла. Возможно, повлиял месяц на рассудок. Июнь — луна любовников — любовная магия. Может, поэтому Бору так тянет красться по следам Шиён и сломанным ветвям к её секретному месту на озере Селены. К нему можно попасть через еловый лесок и выйти на песок с землёй и илом. Сюда Шиён и пятилась у стола. Возможно, повлияло то, чем веет от её белых волос: синие, голубые розы с подожжёнными лепестками и воском; тёплая морская пена от её тела. Она охлаждается и смывает с себя соль пресной водой, а волосы снова обнуляют приобретённый аромат. Шиён неожиданно показывается из пустой ровной глади. Благо, что тяжёлая вода на закрытых ресницах мешает открыть глаза и всмотреться в ели, в освещающую её кожу луну и на берег, где за моховым камнем спряталась Бора с вопящим сердцем. Уши с драгоценными камнями не уловили шагов и хруста иголок из-за подводной заглушки. Шиёновы мокрые волосы, прилипшие друг другу сзади, образуют некий полумесяц — чистую, молодую луну. Она ей и является. Юная, красивая и белоснежная. Всё теми же словами можно описать её кожу, слух подтверждается, только Боре уже видно не только лицо, но и плечи, локти, чуть выше от них — лопатки с изуродованными метками, будто от длинных хлыстов; руки, одну из которых всегда скрывала себя коричневой перчаткой по той же причине. Белый. Красный. Оранжевый. В душе, сердце, как в камне с огненным небом, возникают, переплетаются и растекаются яркие цвета — чувства Боры от такой картины. Её множество вопросов к шрамам Шиён находит быстрый ответ в голове, неосознанно придуманный подсознанием. Он красится в тёмный алый и захватывает бушующее в пожаре сердце. Огонь явно потухает на бориных глазах и ещё остаётся на румяных щеках, куда попадает первая капля спасающего дождя. Ей правда попалась она первая, или туча обронила её где-то в лесу, или на местами покрытую черепицей крышу домика Боры? Весенняя ведьма явно не хочет это знать сейчас. За каплей последовала волна мурашек по спине. Ведьма бежит тихо, будто летит над иглами, после того как почуяла шиёнов запах сзади, справа, слева; её глаза с насторожёнными молниями будто смотрели и резали ей спину из лесной чащи, когда сгустилась рычащая перед грозой туча. «Она знает, что я тут?» — И в ответ Бора бежит. Бежит, проглатывая вместе с прохладным воздухом образ Шиён и внезапный ужас. \\\ Наутро и впрямь разразился гром. Тогда, когда начало светать и следы под окнами размылись в мокром песке. Благо птицы начали петь раньше и утешили еле уснувшую Бору, которая проснулась уже только днём при уже затухших с ночи свечах и сползшим воском. Первая «приветственная» затухла последней. Её разбудили уже не дневные пения, а голоса девушек, работающих как обычно на природное благосостояние. Бора почти не переодевалась. Она была готова к Шиён и снова бежать, если к ней неожиданно (ожидаемо) заявится старшая и будет испытывать долгим молчанием за тайное подглядывание. Несколько часов приходил рассудок, после бредовых мыслей о леденящей воде озера и камнях на его дне, куда ступала Шиён. Может, это был очередной сон? Из-за таких снов люди не отказывались бы от еды с утра. Её образ был реален, так же, как и блестящая от луны бледная-бледная кожа, словно снег горных вершин, куда не доходят пары фабричных машин. Нетронутый снег с глубокими щелями-шрамами. И вот снова ощущения любви от ужасной красоты. К вечеру она наконец-то открыла дверь Минджи. Её счастливое лицо заставило ответить на приветствие. — Бор, — Минджи приоткрывает сама дверь, услышав скрипящий звук железного задвига и хриплый голос ведьмы по ту сторону, — тебя приглашает к себе верховная. Темная голова кивнула, и старшая ведьма, прикрыв дверь, с румянцем на щеках отдалилась в середину пустующей поляны к Юхён. Не то что Боре страшно, но находиться с Шиён — значит идти по осыпающемуся пути из песка и неизвестно, оступишься ли ты, сделав шаг вправо, заберут ли тебя властители песчаного царства, или наткнёшься ли ты на твёрдую каменную тропу на пути в неизвестность. Бора не может отказать, иначе это покажется странным и к ней уже придёт верховная в ночи, хуже, если не в настроении. Поэтому остаётся надежда на что-то лучше. Она всегда остаётся у Боры, хоть и знает, что её влечение не имеет ответа. Также и не слышит ответа Бора, когда стучит кулаком об старую древесину. Её сердце стучало уже быстрее, прислушавшись к тишине. Молчание продолжается и после второго круга постукиваний. Кажется, что уже быстрее прошло длинное облако сверху, тон неба стал темнее, и Боре наскучило стоять на пороге. «Её нет?» — Бора приоткрывает дверь, увидев в ключной щели свет от большого канделябра. И правда. Не слышно ничего, кроме девушек на недалёкой поляне, но дверь сама закрывается до конца по инерции, и глушь. Алтарь шиёнов с зеркалом не тронут, кровать заправлена, слева — в конце помещения — всё та же тьма, там реже всего горят свечи. Непонятно, что там у Шиён. Бора подходит к алтарю и рассматривает пару книг, лежащих друг на друге, первая, скорее всего, по травам, а вторая — чёрная, с почти проеденной обложкой. Бора топчется на месте, осторожно поднеся свечу и пытаясь прочитать название. Ей всегда была интересна магия книг в особой шиёновой библиотеке, по рассказам Минджи, даже она к ним не притрагивалась, так как Шиён запрещала. Ещё непонятно было, откуда взялась одна пара рукописей, будто верховная пишет о новых обрядах и действиях трав. — Не понимаю. — Её шёпот тихий, как и прохладный ветерок от озера Селены с тинным запахом в этом полумраке. Ведьма пытается открыть книгу, но скоро огорчается — она на замке с красивой узорной скважиной. У Боры затряслась свеча в руках. Неожиданно сзади приветствуют скрипящие шаги и знакомые металлические звенья цепи на поясе. У Боры пробегают волной снова мурашки то ли от тяжести стали и случайного удара об ногу, то ли от хладности шиёнового воздуха. С ней будто гуляет наследник морозных веяний, иначе не объяснить такой холод в начале лета. Она даже ничего не говорит, за неё колышится пламя свечи. Ветер со сладким ароматом обволакивает Бору, когда знакомая правая рука в перчатке показывает и отдаёт шалфей. — Сделай мне чай. Бора успокаивает внутренние, колющие у сердца мурашки и принимает траву. Слышать умиротворение её в голосе не так и плохо, если оно ещё имеет запах растущей сирени из сарая за домом. Видимо, Шиён оттуда. Боре не впервой приходить по зову верховной, варить ей жидкие напитки, зелья, готовить еду к праздникам и к полнолуниям, выслушивать её молчание и испытывать нечто смотрящее в спину, когда та снова читает запретные книги, расположившись на удобном пёстром покрывале кровати. То же и сейчас. Весенние руки с шершавыми подушечками пальцев и с тепло-бежевыми оттенками оставляют котелок на работающей горелке, измельчают шалфей и после забрасывают его в кипящую воду, высвобождая аромат по тёмной комнате. Вдобавок стало чуть душнее от Шиён. Что-то холодное снова тревожит спину. Её глаза будто проводят серебряным лезвием ножа, прорезая слоевую, горячую пыль, поднявшуюся от готовки. По окончанию Бора как обычно присаживается к Шиён, сближая их тела в заколоченном досками пространстве. На самом деле борино тело чувствует их, как гвозди входили в твёрдый древесный материал так же, как глубинный взгляд с прорезающими молниями — те гвозди — в неё. Присаживается вроде на мягкое, а от верховной колет, при этом что-то притягивает и норовит вогнать кол из осины в открытую для Шиён грудь, чуть выше кружки чая в маленьких бориных руках. От неё всегда веет чем-то тёмным и горьким с бордовыми колючками? Да, но это никогда не останавливало Бору. Кто-то любит сладкие чаи, а Шиён ищет травы постарее, после зная, что её весенняя сторона заварит с тем же чёрным, будто горелым осадком, и будет пить с ней это, как лекарство от всего плохого. Они схожи во вкусах, но разнятся, так как каждая противоположная планета на астрологической карте выбирает соседнюю в той же тьме, как и она. Шалфей развязывает язык и всё дальше и больше действует, как снотворное до забвения. Хочется вспомнить вчерашний ветер, до мурашек проходящий по спине, но это делают снова мёртвые шиёновы зрачки. Если в них правда, то шрамы усердно скрывались под робой, тёмной рубахой и многочисленными перчатками весь период взросления. Минджи обычно разгоняла всех по домам, а шиёновы волосы и тело раскрывались луне. А когда-то она была меньше и не замечала глаза, полные липкого, как мёд, интереса; случайно оставленных лепестков от цветов на пороге и следов, уходящих к сборищу домиков под утро. Бора долго училась на книгах, на рисунках Юхён, на движениях Минджи, на редких подростковых шиёновых эмоциях — она всегда удивлялась до увеличения зрачков расцветающим лесам, поодаль от гремящих людских механизмов, живности зелени и разнообразию цветов, взращенных руками Гахён и Хандон. Холодное дитя с чем-то цветущим внутри, будто синяя роза в многогранном кристалле. Мысли формируются в одну, больно выжженную на языке, как и на обратной стороне ладони Шиён, до которой Бора тянется фалангами в надежде поддержать, сгладить травму, пройдясь по этим шрамам мягким касанием, как облака по горному хребту, страдающему от вечных внутренних потрясений. — Я приму тебя любой. Бора часто несерьёзна в словах и действиях, её безмятежную натуру выдавали сжавшиеся уголки губ — означавшие улыбку. Её выдавал искрящийся солнечный свет, но сейчас только тусклая свеча на столике слева с заварным чаем. — Значит, помнишь. — Шиён хочет сточить чистая вода, но на стыке её камни до сих пор остаются такими же, как и были, — смотрят на всё, замечают всё, но следуют своим принципам и стоят намертво приросшие весом ко дну. Её голос будто с маленькими песчинками от малого, совсем незначительного сдвига неживого. Зернистый. Нельзя же слепо любить её, как последняя мать отца. Нельзя читать чёрные книги непросвещённым. Нельзя беспрестанно выслеживать и видеть то, что не положено. Нельзя быть такой настойчивой и прямой, когда Шиён отталкивает нижним этажом сил её от себя, но Бора всё смотрит и выглядывает глубинные мысли меж стеклянных перегородок, удерживающих шторм. — Тебя я не приму такой. Делает акцент на «я». Будто понимает, насколько отличается её мнение о весне ковена от мнения других очерёдных и сжигателей. Шиён вряд ли считала их всех за семью, когда материнский шёпот мешал наслаждаться совместной идиллией и звал в свою компанию пресных вод с высокой прибрежной травой. Вероятно, дитя взращивали в надежде отчуждения от внешнего мира и других как-либо влияющих людей — это объясняет такое странное расположение поместья семьи Шиён. Но правда ли то, что привязала мать? Шторм усиливается со скоростью противоречивых мыслей, которые толкает ей Бора извне с губ в бальзаме из воска. Они так блистают от тёплого пламени свечей, как вода и редкие зеленоватые волны озера. — Шиён… Бора замирает на месте без движения и в теле, и в сердце на секунды. Она забывает про правило, оговоренное Минджи много лет назад, на запрет имени верховной. Даже не думает о нём сейчас — настолько всё равно. Бора срывается в чувствах и выплёскивает весь обволакивающий огонь небес на льдины — губы. Мёрзлые без какого-либо растительного масла, сухие. Очень приятные Боре, но не сейчас, уже поздно это понимать, когда шиёновы руки сжимают последние живые вены на шее до потери в них текучего пульса. Заморозить бы их на чуть-чуть. Уже поздно вообще что-то понимать, когда Шиён решила кончать до тёмных пятен пыли в глазах с «хранителем ненужной информации», с бедной влюблённой в неё ведьмой, непонимающей, чем заканчивается такая любовь с горечью. Лучше она закончится с привкусом шалфея на кончике языка. — Так трудно вспоминать о матери. — Шиёнов шёпот не велит нарушать тишину на одних душных вдохах. Бора не открывает глаза с сердоликом и размякает на пятнистом покрывале так же, как и в руках Шиён. Они — единственное, что держит почти невесомое тело в десятке сантиметров напротив, а борины губы были от нуля до десяти миллиметров пыли. Обжигающие лавины даже не смягчили сухой лёд, пусть в них и протекало тёплое, невинное течение, желающее спокойствия океана в шиёновых глазах. Шиён последний раз обдумывает решение. Её зрачки с обручем молнии в последний раз осматривают лицо весны вблизи, будто грозят обрушиться громом, но слабый нарастающий пульс под розовыми щеками заставляет поторопиться. Шиён решила освободить эту душу от греха. Весь песок с голоса Шиён ушёл Боре под ноги и, возможно, немного попал в слегка запачканные ботинки на тёмной шнуровке. А когда-то в борину обувь летел этот же песок, но светлым днём. И солнце отражало её улыбку от запаха сирени сарайчика. Часть последней минуты весенняя подошва ритмом отстукивает меж досок деревянного мостика, пока тащится по ним. Движение прекратилось в конце, с десяток метров от берега в нарастающий облаком туман под утро. Скоро проснётся солнце и покажется из другой части озера, лимонная трава потянет листья, но всего этого вряд ли сегодня получится увидеть из-за тумана. Малое солнце даже старается полностью проснуться и почувствовать влажный воздух с запахом скорого рассвета. Видится другое. Темнота с белым дымом, и в ней Шиён сидит на бориных бёдрах, в тяжёлом плаще. Так хочется перегнать кислород в теле через саднящую шею. Такой шанс дарят, но совместно с ним по глотке сползает щекочущее ощущение от магических когтей. Бора и пошевелиться не может — Шиён не даёт морально и уже физически ведьминскими, запретными в виккианстве, словами.

Хотела ли бы ты провести вечность в материнской любви и отдаться чистой в руки Артемиды?

Туманные слова заканчиваются срывом с ослабленной шеи подвески с огненным опалом. Ландыши — вечные спутники весенней ведьмы — не дрожат в заплатках бордовой накидки, как и тело хозяйки. Всё кажется таким чарующим сном, когда шея от обездвиживания перестаёт пульсировать неприятным, когда борины глаза так близко видят младшую Шиён и не могут вспомнить ничего с ней плохого из-за бурного сердцебиения, что так и вопит о любви. Вокруг облако и тёмная плескающаяся вода, а внутри тёплое успокоение шалфея с его горьким вкусом на языке. — Так будет лучше для нас. Ты будешь чиста и любима в нашей семье. Шиён без боли в синем сердце привставая сталкивает тело в озеро, как горящие ландыши тушит в бутылках для высвобождения прекрасного, любимого запаха Боры. Приятные ушам волны шиёнова голоса уходят в глубь весеннего сердца и на дно. Скоро оно прогреется летним солнцем. — Селена, прими её в свои объятия и отдай любовь её сердца мне. Капля крови из ладони с камнем звучно режет плёнку воды до восторжествовавших мурашек на спине Шиён.