Скала и голубь

— Ты только что сказал, что люди не любят смерть. Тем более в других. Знаешь, это то единственное, с чем я не могу не согласиться. – Маяковский впервые засмеялся, утирая слёзы. — Я такой эгоист... Прости Серёж, я перегнул. Знаешь ведь, что готов видеть тебя любым только больно так... Хотя, могу предложить тихо умирать вместе... Как тебе идея? Но Есенин его не слышит, отрывается с тяжёлым русским «Э-э-эх!!» от земли, чуть покачивается и, точно птица, начинает совершенно пьяно кружиться по дороге, пританцовывая цыганочку, напевая очередную оппозиционерскую.. частушку. — Сапоги на мне худые, сам их Ленин подарил! При царе при Николае в лакированных ходил!!! Он переводит дух, копаясь в памяти да вспоминая что ещё дурное. Такое же как он сам. С дуба рухнувшее. — Ленин музыку играет, Сталин пляшет трепака! Развалили всю Россию два "весёлых" мудака!! Он хочет продолжить, но.. что-то его останавливает. Есенин и сам останавливается, однако тут же быстрым шагом подходит к Владимиру, как-то закадычески-коварно обнимая его за плечо и вновь так весело смотря снизу-вверх на эту грозную скалу. — Владимир Владимирович! А давайте.. а Вы ведь... Сложно формулировать свои мысли... Есенин как-то щёлкает пальцами, разочарованно и обиженно скорее на самого себя, чем на кого-то другого вздыхая. — Подожди? Про Ленина поёшь!? Во дурак! Маяковский засмеялся ещё пуще, поднимаясь на ноги и поправляя на себе одежду. Как же порой хочется дать ему подзатыльника за такие песни, да руки уже не поднимаются. Имажинист пьяно и тяжело вздыхает, перебарывая желание просто упасть лицом в землю от усталости и продолжая плести свою нить, всё же собирая с грехом пополам свои мысли в кучу. — Так ты не был никогда у меня! А пойдём-ка ко мне, я тебе на тальянке сыграю! Не пожалеете, Владимир Владимирович! Что угодно спою, ха-ха! Там же у меня и отдохнёте, правда! Тут недалеко, я... Он срывается на тихий кашель. Горло-то сухое, сложно говорить. Рассудок мутнеет. Эх, сейчас бы шампанского или чего покрепче... — Правда, пойдем.. -те.. же, товарищ Маяковский! — Полно, Серёж, ну какой Владимир Владимирович? Какой товарищ? Володя и полно. Ей богу, пойдём... Ещё мне частушек своих споешь, дурачина. Владимир ещё не был при нём таким. Не был сломленным, как пару минут назад, не был счастливым, как сейчас. Не был живым. Был лишь спокойной каменной глыбой. Или может быть куском гранита? — Да только сыграешь-то ты как? Руки поди болят жутко... А, знаешь, не дам тебе играть, пока руки мне свои не дашь в порядок привести! — Как же я сыграю, когда руки болят? — вопросом на вопрос отвечает Есенин, тут же отвечая на него, — Ха, да очень просто! Как же я иначе пою, когда душа болит? Есенин смеётся, хотя здесь не смеяться надо. Здесь надо плакать. Но это что-то нервное, какой-то болезненный смех, который не даёт покоя, режет по груди. Но не может Сергей без грустных самоироничных шуток.. не может и всё тут. — Но раз настаиваешь, руки позволю тебе обработать. Футурист поднял свой пиджак с земли, затем его, а заодно и галстук, дурачась, оборачивая его вокруг шеи на подобии петли. — И вообще, вот что с тобой будет за такие песенки. Вздёрнут и не заметишь... Имажинист оборачивается, смотря на Владимира и тихо, по-ребячески смеётся. — Не-е-ет, – тянет он, довольно улыбаясь и сводя руки за спиной, — Я им так просто не дамся! Не посмеют птицу вздёрнуть в петле! Я себе перья повыдёргиваю, я их самих пощипаю, самих заклюю! Но в петле – нет, не вздёрнут! Пусть уж лучше прострелят мою грудь, чтобы вылетел мой огонёк оттуда...! Может до тебя хоть долетит тогда, а, Володь...? Мы коли как-нибудь разойдемся надолго... ты... если неожиданно тепло вокруг себя это... почувствуешь, так знай, что это я к тебе пришёл. Есенин как-то грустно улыбается, но настроения грустить нет. Он снова бессмысленно смеётся, равняясь с Маяковским, вытаскивая из его рук свой пиджак, а вместо него сам беря его под руку. — Ей богу, Серёж... Не тронет тебя никто. Не дам попросту. Не отдам птицу твою, твоё тепло тебе самому нужнее. Но Есенин его и не слушает вовсе. Знает ведь, что это не так. Знает, что сожрут его ястребы, исклюют всю белую грудь. Поэт сонно оглядывает улицу, кивая в сторону переулка. — Там можно сокра.. – он прервался на неслышное икание, — ..тить... Всё-таки.. надо было меньше пить... Владимир снова замолкает. Вздыхает тяжко, продолжая слушать. Помогает идти, не запнувшись. А затем и вовсе, вполголоса говорит: — На руки возьму, слышишь? Ты идти-то нормально можешь, пьянь? Держись покрепче, придурошный ты.. цвет имажинизма. Говорить будешь, куда брести. И, ухмыляясь, мужчина легко подхватывает друга на руки. Сначала держит как ребенка, а затем, недолго думая, закидывает на плечо. Не грубо, не резко. Просто. И снова тихо смеётся. — Хоть что делай, не поставлю! Достал ты меня, дурной. Ей богу, так и шлёпнешься. Так и шлёпнешься, тебе отвечаю. — Чего-о...? Однако не успевает Есенин опомниться, как он тут же отрывается от земли, изначально сразу же и как-то инстинктивно вскрикивая да хватаясь за плечи поэта. — Володя блять...! Я тебе кукла или кто?! – негодует литератор, но стоит ему оказаться на плече, как пыл стихает, и он просто обмякает, смирившись со своей горькой судьбой. — Большой.. сороч.. строчо.. сторо.. да ёшкин кот, стро-чен-ов-ский.. переулок. С грехом пополам Есенин называет адрес, устало закрывая глаза и добавляя: — Дом.. двадцать три или двадцать четыре, не помню. Двухэтажный маленький такой. Он выделяется сам по себе, заметишь. Ай, только на ноги поставь меня тогда уже, а? Там замок сложный, надо.. аккуратнее..