Скала и голубь

— Не куколка. Пьяный товарищ... Хотя, премиленький, признаться... — Отозвался Маяковский, цокнув языком — Ты, пьяный в стельку точно будешь аккуратнее меня. (Мужчина по-доброму улыбнулся, закатывая глаза.) — Отнесу и поставлю. Не бойся. А то споткнешься ещё, нос разобьешь.. а завтра подумают, что это мы с тобой так ругались.. или мирились? Кто его знает. Да и жалко будет твоё личико.. Смеясь, он понёс поэта до нужного дома. Приметного, двухэтажного, да там и поставил на землю по недовольное ворчание. — Да не ворчи ты. Пришли уж. Однако каким бы пьяным Есенин и ни был, но ещё адекватно вести беседу умел. Ещё и в историю углубился немного. — Это здание было построено, кстати, достаточно недавно. Сначала здесь было общежитие, о чём и выдаёт одна его форма да размеры, но сейчас.. ай, плевать, какая тебе вообще разница? Есенин покопался в одном кармане, во втором.. благо, ключи искать долго не пришлось и он наклонился, щурясь, но всё же аккуратно отпирая дверь. — О-па.. а ты говорил, что я не аккуратнее! Есенин довольно улыбается, легкомысленно облокачиваясь на дверь, что под весом поэта открывается вперёд и имажинист чуть заваливается назад. Благо, вовремя успевает переступить с ноги на ногу и опереться на лестницу, дабы не упасть. — Почему же? Весьма интересно... Владимир тянет было руку, чтобы удержать, когда он едва не падает, но вскоре, успокоившись, убирает за спину. — М-мгх! Пойдём.. нам на второй этаж. Вообще здесь уже почти никто не живёт, в правой части здания есть люди, парочка на первом этаже есть.. но рядом со мной! Никто! А значит мы можем спокойно.. петь.. петь. И пить хах.~ — Молодец, с дверью справился. С собой бы ещё справляться научился. И какое тебе пить? Совсем с ума сошел? Что мне с тобой, пьянью потом делать? В голову ему почему-то закралась парочка странных мыслей. Например, привести его домой, руки обработать... Да и уложить спать. Укрыть захотелось, за волосы потрепать.. чтобы он, сонный, ему улыбался. Но мысли эти были мимолётны. Прогнать их оказалось легко. — А спеть – идея хорошая.. хотя.. почему "мы"? Нет у меня голоса, а горло драть не люблю. Ты-то поёшь красиво.. и какой же из нас дуэт? Как скрипка с бубном или баяном... Звучать наверняка будет ужасно, да и я не пою.. прости уж, Серёж. Владимир усмехнулся, глядя куда-то в сторону. Вспоминая что-то и покусывая губы и без того истерзанные и полные. Заламывая длинные, мозолистые пальцы. Царапая кожу при этом. Ему вспоминалось что-то болезненное из прошлого. По нему это было видно. — Ну заставлять не буду, сам спою. Есенин улыбается, проходя по лестнице, следом по коридору и теперь занимаясь отпиранием двери в квартиру. С этим тоже он справился быстро, проходя в квартиру, где поспешил разуться. Коридор был всё-таки небольшой и толпиться не хотелось, так что при первой возможности Есенин пьяно пошёл в единственную комнату, ведя и гостя. — Пойдем.. живём худо, затрачиваться на жильё не люблю, но как есть.. сюда. В комнате была мебель и предметы начала двадцатого века: комод, стол, сундук, кровать с лоскутным покрывалом и подушечкой, вышитой руками матери поэта, старинные часы, этажерка с книгами и гармонь Сергея... На стенах комнаты были фотографии, рассказывающие о детстве Есенина: фотографии его родителей, самого Сергея с сестрами, с друзьями и односельчанами. В красном углу конечно же присутствовала икона Божьей Матери. — Располагайся, сейчас.. всё будет. Володя улыбнулся, проходя в квартирку. Тесную и уютную донельзя. Улыбнулся ещё раз, глядя на фотографии, икону, смятое постельное на единственной кровати. Подходя к единственной полочке над нею и разглядывая фотографии. — Какие же красивые.. — Вырвалось у него против воли, при виде на той потёртой карточки, где был Серёжа, ещё совсем юный, да его сестры. Глаза у него даже здесь красивые. Чёрные-чёрные, а не как в жизни – голубые, но такие выразительные-выразительные! Просто ужас какой-то. Это вырвалось тихо, едва ли не шёпотом, но даже это вряд ли можно было не услышать в такой небольшой квартирке. Хоть для приличия даже в столько поздний час и даже в таком состоянии Есенин не мог не накрыть на небольшой стол, который располагался ровно у окна, сейчас зашторенного. Белая скатерть уже покрывала круглый столик, так что оставалось дело за малым, к чему он и приступил. — А? Да, они всегда были красотками, – мечтательно отозвался поэт, вспоминая сестёр, – Катенька и Саша... — А-э...? – замялся Маяковский, рассеянно кивая сам себе, – И они тоже. – ляпнул он, даже не осознавая такой глупый для него и легкомысленной фразочки. — Прости, что? Серёжа с усмешкой посмотрел на футуриста, однако всё же упустил эту мелочь. Да и сам Владимир Владимирович, кажется, не собирался акцентировать на этом своего внимания, отворачиваясь от фотокарточки, да снова оглядывая комнатушку. — У тебя здесь.. так уютно. Слов нет, Серёж, по-домашнему. Кажется одновременно, что в собственный дом попал и что чужой потревожил.. а я не умею уют создавать. У меня серо и пусто. — Да, уютно.. да я как-то привык. Только всё равно не то. В Константиново уютнее, теплее... Я скучаю по дому. Действия были смазаны, неверны, кривы... Сергей даже пару раз обжёгся, но всё-таки поставил на стол и чайник, и чашку с уже налитым ароматным чаем, и блюдо с недавно купленными плюшками. Следом он и поставил совершенно небольшой ящик на табурет, а после и сам бухнулся напротив, вытягивая руки. Он помнил про руки, помнил про договор и.. и не исполнить его просто не мог. — На. Только быстрее. — Во-первых, тише; Во-вторых, тебе их что, совсем не жаль? Мужчина нахмурился, садясь рядом. Взял его руки в свои и стал возиться с ними. Бережно, осторожно обрабатывая. Заботясь, затем перебинтовывая. Да так, чтобы ему было удобно. За долгие годы, сам он стал просто мастером до разных перевязок. Потому закончил быстро. Но.. ещё какое-то время рук его не выпускал, разглядывая. Думалось ему, что однажды, если будет такая возможность, сорвётся и зацелует их. Затем, он всё же отпустил, отсел подальше. Убрал обрывки бинта, скомкав и отложив в сторону аккуратным комочком. Убрал и прочее. Глянул ещё раз на его руки. — Неужто совсем не жаль, Серёж? Красивые же... – Он это произнёс более чем устало, глядя на собеседника, устраивающегося поудобнее, чтобы начать играть, — От тебя так теплом и веет. Да и от квартирки твоей... Что ж ты тёплый то такой на мою голову? Сергей сидел с совершенно спокойным и умиротворенным видом.. закрыв глаза. Доверяет значит, полностью доверяет, позволяя делать, что только душа пожелает. Однако от вопроса он как-то поднимает брови вверх и рассматривает руки. — Руки что ли? Да знаешь, на чувствах не задумываются. Мне вот может и нос свой жалко, однако не всегда могу предотвратить, коли меня бьют. Сергей тихо смеётся, поднимаясь и кивая на стол. — Угощайся, чего ты? Хоть чай выпей, согрейся. Сам Есенин отходит к другому столу. К рабочему. Совсем рядом с изголовьем кровати у стены стоял ещё один стол, на котором помимо разбросанных листов была гармонь. Он аккуратно взял ее, хотя она всё равно брякнула. — Что бы спеть тебе, Володенька... Что бы спеть... — Да хоть что. Мне голос твой нравится. – Прогрохотала Скала, потянувшись к кружке, вперившись в неё взглядом, да улыбнувшись собственным мыслям, — Хотя, что там голос? Ты весь – отдельная тема. Но сегодня лучше промолчу. Столько уж наговорил, даже стыдно хах. Футурист засмеялся, низко и заливисто. Смех его почему-то приносил не просто веселье, а скорее спокойствие. Смех у него, признаться, был обворожительный. Но мужчина впервые позволил себе смеяться при ком-то. Ещё немного и.. позволит как раньше орать во всё горло частушки? Матерные, да несуразные, как делал это в детстве. Вернее, как делал в тот период, что детством называли. Его тогда по тюрьмам бросало. А он в первых отсидках ещё добрым был, наивным. Потом повзрослел да так сильно, что себя не узнал. Потом стал молчалив и безэмоционален. Стал таким, как всё их с Есениным знакомство был. Только теперь, позволил себе хотя бы говорить, спорить, доказывать точку зрения, а потом.. всё больше и больше при нём позволял. Размышляя об этом, он сделал глоток и едва не обжёгся. Но это было не важно. Владимир вдруг выдал: — А я вот знаю теперь, чего к тебе людей тянет. Да и меня что потянуло. Понял сегодня... Ты мне, знаешь, о светлом забыть не даёшь. С тобой говорить можно. Действительно говорить, а не как обычно. Он перекатывал кружку в руках, смотрел в неё, испепелял взглядом, лишь бы не поднимать глаз на эту чистейшую невинную душу имажиниста. — А ещё ты до смерти красивый. И я не о голубеньких глазках или пшеничных кудрях. Я о том, что мысль твоя красива, душа. Я очарован, честно признать. Из тебя прекрасный собеседник.. и как тебя не слушай, упустить ничего невозможно. Ведь слушать хочется... Ты живой, ты переполненный, выстраданный, но ещё счастливый. Улыбаешься сквозь боль – не разучился. А мы разучились. И научиться не можем. Живой ты, Серёж.. давно я живых не видел... Сергей слушал внимательно и даже как-то зачарованно. Он вслушивался в эти слова как усердный ученик на уроке, только вот взгляд у него был неосознанный... Пустой. Смотрел он будто бы через Маяковского, через стену, а потом и вовсе через пол. — Владимир Владимирович, право.. вроде бы я пьян, а по ощущениям совсем иначе... – как-то совершенно тихо, непривычно для Есенина говорит он же, будто бы боясь нарушить повисшую тишину. — Вы ведь тоже живой... Вы все живые. Просто признать это боитесь! Вот говорите, птицам крылья ещё не отрубили, да какое там? Уже давным-давно всё отрубили, раз они, тьху ты, боятся признать себя, боятся жить чёрт вас дери!