Скала и голубь

Сергей ещё что-то хочет сказать, да только вздыхает – снова плакать хочется, вон, глаза влажные, – и наконец вытягивает лад, следом начиная петь и одну из своих любимых старорусских песен. — Снова замерло всё до рассвета, дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь... Наверное, только при пении у Есенина складывалось в груди полное спокойствие. Он погружался в инструмент, погружался в музыку, погружался в этот свой маленький мир, ни о чём не думая, да только вытягивая ноты сейчас ещё и вовсе охрипшим голосом, сипя. Горло болело, он бы выпил ещё чего-нибудь, так, сидя на кровати. А эта песня-то «Одинокая гармонь» называлась. Он ведь её ещё на свой лад переделал... Последнюю строчку, ту, что сейчас пел ему как-то приспичило изменить.. сымпровизировать! Впрочем, и для смеха, и хоть для "развеяния" обстановки. Песнь-то конечно была о вечном поиске любви, но.. разве это его остановит? Нет. Сейчас он может позволить себе, не затрагивая толком-то смысл, изменить слова. — Может, статься он недалёко, да не знает – его ли ты ждёшь... Что ж ты, Серёжа, бродишь одиноко, что ж ты Володьке-то спать не даёшь? Тут же Сергей заливается добрым и совершенно светлым смехом, с очередным разладом чуть сжимая в руках тальянку. Грустно ему. Только грустить больше сил нет, вот и смеётся, так наивно, живо, стараясь придать хоть каплю комичности ситуации. А Маяковский тут же смеётся с ним, смеётся в голос, позволяя себе на недолго отвлечься от пакостных мыслей. Чуточку тянется и за волосы треплет, подзатыльник даёт. Слабый, как нашкодившему мальчишке, затем отстраняется, возвращаясь на место. — Серёж, ты совсем рехнулся? И чего это ты мне спать не даёшь? Да и песня то не об этом.. балда ты! Хотя... Господи, о чём я? Плевать. У нас тут сумасшедший и мёртвый. А в сумме два идиота. – Тихонько хихикнул, отворачиваясь, Маяковский. — В следующий раз вместе напьемся. Трезвый образ жизни мне явно не на пользу. В голове бардак. Устал уже трезвенником жить. Футурист снова засмеялся – будто бы ожил! Странно было, что такой человек, тихий, как мышь или девушка, а может и того тише.. видится ведь, кажется голос его такой громкий, красивый, живой.. а он его давит. Давит его, держит в, как бы сам сказал, «рёберной клети». Себя мучит, ломит, а голосить боится. Голосить себе не даёт. Лишнего руками махать, как ему свойственно. Высказать мысли, чувства. Кажется ему, что он действительно пьян и болен, что в общем-то правда. Пьян он и без очередной, залитой в себя, дряни, а болен душой и телом, потому, что давеча по ошибке сделал две вещи: позволил в душу проникнуть и влюбился по уши как школьник. Так и ходит теперь. А что влюбился – и сам не понял. — Действительно, много я говорю. Да всё бред. Прости, Серёж, видимо действительно болен, а то такую ерунду говорю. И замолк. Замолк надолго. А может на целый вечер. Угас. Усмехнулся, отговорился что болен и у него должно быть горячка.. и умолк. Решил, что спорить не хочет, говорить не хочет. Только шуточки его слушать и песни. И пить чай. Приторно-сладкий, почти остывший. И хочет ещё дышать.. глубоко и устало. Может изредка только тихо посмеиваясь. Он не возвёл стену, не сделал мысленно шаг назад. Наоборот. Стал ближе, но молчать теперь хочется. И думается, что за странные чувства в нём вызвал Есенин. Почему ум его, вечно трезвый, притом в любых обстоятельствах, сейчас будто помутился. И почему появляются мысли.. странные, ему не свойственные. Почему говорил он без умолку и говорил то, чего не следовало. Он думал, что действительно сходит с ума. Совершенно точно сходит, правда не без помощи этого пьяного балагура. Отчего же так больно в душе? Впрочем, ответ и так ясен... Люди не любят смотреть на смерть. Отчего же только ты, Володя, заставляешь его мучиться, страдать, видеть твою смерть и продолжать жить? Это же больно. Невыносимо больно и сложно... Здоровый человек на это не смог бы пойти. Он бы не вынес чёрт возьми такого!! Гармонь брякнула. Сергей поднялся вместе с ней и отошёл за угол, на кухню. Что-то там погремел какими-то склянками, бутылками... Так хотелось снова выпить да побольше этой гадости. Устал он трепыхаться внутри соей клетки, сдерживать себя общепринятыми правилами. Устал Есенин слушать чужие страдания, да молчать, кивать головой. Верно как-то Чёрный заметил: «В грозы, в бури, В житейскую стынь, При тяжелых утратах И когда тебе грустно, Казаться улыбчивым и простым — Самое высшее в мире искусство!» Мысли о Чёрном заставили его невольно передёрнуть плечами, содрогнуться, натянуть болезненную улыбку и поскорее налить в рюмку уже далеко не шампанское, нечто покрепче. Мотнув головой так, будто бы разогнав весь жар по телу, он выпил ещё раз.. и вернулся с долгими аккордами. — «Что-то стало грустно вдруг» – есть такое мнение. Мы частушечки споём, чтоб было настроение! Устал он жить. Устал он дышать, постигать это «самое высшее в мире искусство» рад других людей, устал, но надо, надо... Он тяжело вздыхает, стараясь не смотреть на Маяковского, быстро берет свой галстук и весело его заматывает у шеи на подобие петли. Дразнит. — Едет Ленин на свинье, Троцкий – на собаке. Комиссары разбежались: думали – казаки! Сапоги на мне худые – сам мне Ленин подарил. При царе, при Николае, в лакированных ходил, да и вовсе! – послышался оглушительный свист, который, пожалуй, хорошо бы звучал в поле, на свободе, а не в этой тесной квартирке. — При царе Николе ели белый каравай, а теперь новый режим – все голодные лежим! — Серёжа, завязывай выть и пить так много, я кому говорю, Серёжа. Маяковский даже чуть нахмурился, будучи явно недовольным происходящим с "больным" (хотя отчего же в кавычках?) человеком, поднимаясь, подходя вплотную, ближе чем дозволено, забирая инструмент и осторожно откладывая его в сторону, глядя в глаза, беря за руки. — Чего ж ты поёшь, когда больно? Чего ж ты воешь, смеёшься что есть сил? Ну ты же не клоун же, ей богу.. побудь собой, Серёж... Он лишь хмурится. Берёт его руки в свои, прислоняя к лицу. Ластится, будто бы требующий внимания кот. — Серёж... Не нужно со мной быть клоуном. Я любым пойму, только ради меня не надо, не надо ради других.. таким быть а если тебе так нравится, я пойму и примирюсь.. честно. Сидя перед ним на корточках, едва не на коленях, Владимир с ним всё равно почти вровень. Ведь, один сидит сгорбившись, другой прямо. Другой смотрит так пронзительно. Не удержавшись, целует руку, которую недавно только бинтовал. Давно он мечтал припасть губами к этой шершавой руке. Есенин умоляюще хватается за тальянку, но её всё равно отбирают. Он снова вынужден сдерживать ком в горле. А так хочется расплакаться. Причём не с рёвом, не с истерикой, а так.. тихо всплакнуть. Потому что сил на вой уже нет. Нет сил вопить и ныть, что есть мочи. И всё-таки.. он улыбается. Легко так смеётся, как деревенский дурачок. — Ну тебе прямо не угодишь... Есенин запрокидывает голову назад, чтобы слёзы вкатились в глаза обратно. Чтобы не упали, не обожгли его тёплые.. грубые и одновременно такие нежные руки с железной мужской, но такой мягкой хваткой даже сейчас. — Сам же говорил, что живые нравятся. Я вот может просто не хочу грустить, хоть убей. Мне веселиться приятнее, Господь Бог одну жизнь нам дал, одну... — Просто не нужно снова натягивать улыбку, хорошо? – Возражает Маяковский, – Да страшно мне жить, когда не жил. Хоть сам теперь хочу. Я не жил, да умереть себе не позволил, но, Серёж, глянь на меня. Ты разве видел, чтоб я смеялся? Видел разве, как ревел? Даже я не видел, Серёж, лет десять как, а может больше. Лет пятнадцать. Ни жив ни мёртв. А ты возвращаешь мне мою жизнь. Да посмотрите же на меня, товарищ Есенин! Жить мне уж как охота. Да боязно на твоё притворство смотреть. Не могу с тобой, да без тебя умру. Пойми же ты. Не всё, не сразу, но.. я тоже жить хочу. До боли, Серёж, до боли. Да жить непривычно... Хотя, хочешь того или нет, с тобой воскреснешь. Маяковский улыбнулся, слабо, но тепло, искренне. Так уютно, будто и нет никого для него роднее. — Серёж, ты плакать, говоришь, не хочешь, а слезы катятся сами, пьянь. Думаешь, наверное: «Да хватит литься уже, проклятые». А ты бы себя отпустил. Нравится смеяться – смейся. Смейся, как можешь. Но знай, в любом случае, не вечно же будет смех... Я просто хочу, чтобы ты не боялся. Не хочешь смерть видеть – будем жить. Не хочешь слёз – смеяться будем. Да только дай ты себе хоть вечер. Хмурится Володя, наклоняясь ещё чуть ближе. Немного "боднув" лбом Есенина. Глядя ему в глаза. — Серёж, что угодно. Имажинист наклоняется к Владимиру, останавливается лишь совсем близко. Почти что взаимно лбом касается его головы, вглядывается в эти тёмные глаза своими.. влажными и немного покрасневшими. — Я не хочу смотреть на смерть и умирать сам, Вовочка... Я к жизни хочу вас разбудить.. да только вы.. не хотите. Плакать-то при желании могу, смеяться тоже... Да только умереть хочу я, Володенька, умереть... Он чуть отстраняется, вытирая глаза, чтоб больше не подводили так! Аккуратно встаёт, проводя руками по плечам Маяковского. Не может он сидеть на месте и спокойно говорить даже сейчас, о наболевшем, не может, когда снова чёрный холодок плечи окутывает. — Кровь из вен пустить, на петле повиснуть, кудри свои кровью окропить... Устала птица биться в клетке. Не может птица вольная в неволе жить! Есенин снова повторяет то движение: поднимает свой галстук, ровно петлю, хоть подвешивай мертвеца. — Да если б не законы божьи, я б давно так сделал! Да меня, прости Господи, даже не они останавливают в первую очередь! Меня вы жить заставляете своими смертями! Вы, Володя, Вы! Смо́трите так в небо, руки на груди сложили да молитесь: «Долети, Серёженька, долети»! А Серёженька-то уже и не может лететь! Не может! Шея-то его вся закована в оковы, крылья-то изранены, грудь вся истыкана штыками! Он тихо шмыгает носом, заплаканными глазами оглядывая вещи. Почти подбегает к сундуку, что-то ищет там, роется. Достаёт револьвер. Слышится характерный щелчок, он подносит его совсем близко к золотым кудрям.. жмурится.. да отбрасывает, только панически шатаясь из угла в угол как зверь, загнанный в клетку. — И вот так каждый раз! Хочу да не могу! Вот и радуюсь каждой мелочи, чему угодно! Не могу я.. не ты я, я не ты, Володя! Не скала я, сломали меня напополам ещё раньше тебя, оттого, что легче ломался...! Слышится слишком нервная и тяжёлая попытка вдохнуть воздух. Он слишком шумно дышит, косо подходит к иконе и падает на колени, закрывая лицо руками. — Господи... Прости меня, грешника...