Поиметь

      Зелёная бархатная обивка стола покрылась небольшими потёртостями от вечного катания шаров по ней. Деревянный кий терпеливо примерял свою траекторию для удара, ведомый опытными руками. Брови на переносице слегка смазались в морщины от безтягостного напряжения, но маска на глазах отлично это скрывает. В том числе и лицо. Чанбин едва напряжен, остатки его сосредоточенности рассеиваются вместе с глухим ударом кончика кия по бильярдному шару. Соперник горько усмехается очередному поражению, ведь прекрасно знает, что шансов у него просто не могло быть.       Победоносная ухмылка ползёт от уголков губ и застывает в довольном прищуре, читаемом в разрезе маски.       – Я не знал, что Вы настолько хорошо играете.       – Незнание не освобождает от ответственности, господин.       Третья победа венчает сегодняшнее закрытое мероприятие, гостям которого изрядно наскучило смотреть на светское поведение и прикрытую за масками фальш, и если бы не таинственный мастер бильярдной игры, они бы вздернулись от печали. Чанбину тоже изрядно поднадоели эти одинаковые фигуры, личность каждой из которых он смог определить ещё в первые секунды привествия.       Куда интереснее более мелкая рыбка, плавающая прямо под боком. Только подцепи на крючок - тут же клюнет. Жилистая рука в приказывающем жесте заставляет официанта приблизиться, требуя преподнести торжественный бокал едко пахнущего виски. Брючный костюмчик сидит словно влитой, подстать жилетке с глубоким вырезом. Таким же глубоким, как взгляд парнишки с подносом. Он тоже в маске, только более грубой и скучной, чтобы отличаться от общей массы гостей с привелегиями.       – Дай мне стаканчик...       Голос Со ласковый, почти мурлыкающий, с едва уловимой толикой хрипотцы. Галстук на белоснежной рубашке официанта затянут почти под горло, удушающе обвивая того за мускулиную шею.       – Мне кажется, он тебя душит.       Пальцы бережно ослабляют узел на воротнике, пока «гость» подмечает смазанное движение кадыка в нервном сглатывании. Парень в жилете смотрит в упор, поднимая по просьбе стакан и протягивая его перед собой, скрывая тремор в кисти правой руки.       Чанбин знает этот взгляд. Он видит его уже второй раз в этом доме, и в миллионный раз за сегодня. Интерес. Со промачивает глотку содержимым стакана, демонстративно привлекая внимание напротив ухмылкой в стеклянные стенки посуды. Белый воротничок с небрежно распущенным галстуком удаляется, сверкая чёрным подносом и лакированными ботинками.       Вода струями льётся сквозь пальцы, стекает по тёмной челке на пунцовое от чувств лицо. Маска лежит на фарфоровом фаянсе раковины и раздражает внимание. Официант смотрит в отражение в забрызганном хлорными каплями зеркале и совершенно не понимает причину столь сильного беспокойства. Обычный светский вечер высоких персон и обычная лакейная работа, за которую хорошо платят. Или эти мысли только утешение?       Дверь уборной открывается тихо, но щелчок замка в давящей тишине слышно отчётливо. Маска тут же оказывается на своём месте, и сквозь щели в ней видно фигуру, потревожавшую сиюминутный покой.       – Я не знал, что настолько горячий.       Чанбин достаёт из пачки приторную сигарету с шоколадным фильтром, перекатывает её сквозь пальцы и наконец закуривает. Взгляд официанта цепляется за каждую деталь этого действия, тот снова сглатывает и ощущает жжение за рёбрами области сердца.       – И все таки он тебя душит...       Пуговицы медленно расстегиваются одна за другой, по мягкой ткани приталенной желетки струятся прикосновения, которые едва ли можно назвать грубыми, скорее чётко выверенные и бесприкословные. Руки парнишки не пытаются оттолкнуть, помешать, даже когда расстояние между телами критически сокращается. Подтянутый ближе за края галстука, официант томно дышит, не разрывая зрительного контакта. Губы с привкусом шоколада и едкого виски касаются кадыка в замирающем мгновении уборной, низкий шёпот срывает с петель все замки подсознания:       – Ты ждал меня, Ким Сынмин.       Бархат на поверхности стола очень мягкий. Такой же мягкий, как задняя поверхность бедер, скользящих по нему словно шарики ньютона: назад-вперед, назад-вперед. Ритмично, чётко, уверенно. Подвздошные косточки бёдер Сынмина напоминают произведение искусства. Произведение, которое мастер вытачивает с каждым ударом, добиваясь идеального результата. Работа тяжёлая и кропотливая, у мастера сводит руки в попытках удержаться за образ и удержать его. Чанбин хватается пальцами за волосы, пытаясь сохранить рассудок и не сойти с ума, любуясь своим произведением через отражение в зеркале, стоящего напротив бильярдного стола. Конец официанского галстука небрежно зажат сквозь стиснутые зубы, сквозь пелену которых неумело гасятся звуки натуральной похоти. Всё, что происходит сейчас - похоть. Со Чанбин и есть похоть. И Ким предается греху, заключая его в смертельные объятия собственным телом. Размах творческого процесса набирает свой темп, подводя к кульминации, но удовольствие нужно растягивать. Удовольствию нужно смотреть в глаза, поэтому мастер меняет ракурс своей поддатливой скульптуре, чтобы и она наконец увидела то, что называется грехом. Теперь Сынмин смотрит на свое отражение в огромном напольном зеркале и отчётливо чувствует каждый вырезанный на нем узор на себе. Или внутри себя. Скульптор упивается наслаждением от работы, смотрит своему творению в глаза через призму стекла и воет. Нет, практически рычит, дергая за ворот рубашки и заставляя быть ближе к себе. И сам хочет быть ближе к искусству. Бархатные губы вытачивают каждую мелкую деталь, каждый анатомический изгиб шеи и выступ плечей, окрашивая их багровыми лепестками. Сынмин просит прекратить, ведь он знает, что как произведение искусства он наконец-то готов, но мастеру мало. Скульптура вытачивается до тех пор, пока мастер не сочтёт нужным закончить. Закончив, он оставляет подпись там, где хочет. Там, где больше всего видно.