В горе и в радости

— Сереж, какой ты у меня дурачок. — Угу. — А еще у тебя голова тяжелая. Сережа поерзал, потерся щекой о ее грудь, повторил свое «угу» и замер опять. — Тебя же вообще нельзя оставить одного, ты же сразу творить черти что начинаешь. Сережа согласился снова. Потом поднял голову и посмотрел Ольге в глаза: черные круги ну просто неприлично большие, и лицо такое худое стало, и взгляд такой измученный. Ольга погладила его по лицу, цепляясь пальцами за спутанные волосы, и Сережа ткнулся в ее ладонь носом. — Так может и не надо? — спросил он шепотом, смотря так, что душу вынимал, чертик рыжий, — меня оставлять? — Ну теперь-то уж точно, — согласилась она, и Сережа опустился обратно, снова придавив ее к дивану, от которого спину ломило жутко. Не для того она его из психушки вытаскивала, чтобы просто бросить. — Она тебя боится, — сказал Сережа странным низким голосом, заговорив тише. — Птица. — Да, я вообще женщина страшная, — согласилась Ольга тихо, думая о том, что вообще-то это все страшно пиздец, ну, не про нее, а про то, что у Сережи в голове какая-то лютая хрень прикидывалась ей и жгла людей. Но в армии тоже было страшно, и во время боевых действий тоже в каком-то смысле жгли людей, так что… — Она сказала, что не могла ничего сделать, пока ты была рядом. — Я теперь снова рядом. Так, слезь с меня, я сейчас задохнусь. Отъелся и лежит. Сережа хмыкнул, но не слез. Его пришлось ненавязчиво спихнуть вбок и повернуться к нему, переплетаясь руками и ногами, чтобы близко, чтобы друг в друга просто вплавиться, насколько это только возможно. — Ты же настоящая? — спросил Сережа шепотом куда-то ей в шею. Он часто моргал, и ресницы щекотали кожу. Ольга вздохнула, кладя ладонь ему на затылок и придавливая, чтобы не ерзал. — А тебе глюки когда-нибудь еду готовили? — Нет. Кажется, нет. — Ну вот. Спи давай, Сереж, нам уходить скоро нужно будет.