Mr. Policeman

Для меня ты в беспредельном великолепии — это ты. И ты, упавший в грязь — тоже ты. Главное здесь «ты», а не «какой» ты.

Мосян Тунсю, «Благословение небожителей»

Прошло 2 месяца

             Тэхён открыл глаза, смаргивая остатки сна. Его туманное сознание не сразу осознаёт, что прямо перед ним расположилась белая обивка кресла, а в иллюминаторе облака скрывают последние лучи солнца, и небо светится огненным пламенным рисунком ещё несколько минут, прежде чем сходят первые звёзды. Память возвращается к нему, мысли одна за другой возобновляют поток понимания: он летит в Грецию. Идиот, последний дурак, который прямо сейчас готов сорваться и сигануть за борт.       Можно подумать, что Тэхён просто летит отдохнуть, понежиться на песчаном пляже, забыть обо всех заботах, и ему правда хочется, чтобы это была правда, потому что осознание его настоящего плана снова запускает по телу импульс сомнения. Такое пиздецки сильное чувство полного оцепенения, что мужчина наблюдает, как картинка за стеклом становится всё более полной, что он уже не может различить очертания земли — только тьма и звёзды. Его отчаяние и боль.       Два месяца назад Тэхён бросил Чонгука в больничной палате, вылетел с того места, из помещения больницы, и вдавил педаль газа в пол, добираясь до своего дома.       Почему? Что такого случилось в тот момент, когда очередной курсант лежал в больнице? Ведь такое бывало раньше: обучающиеся его академии попадали в аварии, драки и перестрелки, работа полицейского не гарантировала никакой безопасности. И Тэхён был готов к этим ситуациям — всегда, но он всё понял тогда, в белой палате, где на койке лежал Чон Чонгук и смотрел на него этими своими глазами, полными сожаления и шока, настоящего удивления. Тэхён хотел кричать на него, сказать, какой тот дурак, как непрофессионально и тупо он поступил, но осознание буквально выбило почву из-под ног.       Облегчение.       Он увидел Чонгука — с повязкой на руке, пластырем на брови, живого, он был в палате, в абсолютной безопасности, — и волна облегчения захлестнула грудь Тэхёна — всё его сознание, — и это было слишком. Тот порыв, желание прикоснуться к Чонгуку, ощутить тепло его души, чтобы уверить себя в его реальности.       Свет в салоне погас, освещать сидения остались мелкие лампы на панелях.       В тот день Тэхён сбежал, закрылся в своей скорлупе и слушал тишину пустого дома. Думал и думал о Чонгуке, который получил академический отпуск на три недели, а потом настолько старательно игнорировал существование парня, что почти перестал выходить из собственного кабинета. Нет, это не был детский способ сбежать от проблем, конечно нет — ему тридцать, и он осознаёт абсолютно всё, он порвал свою связь с Чонгуком, потому что здравый смысл кричал ему об этом, командовал.       И это правильно, понимаете?       Правильно прекратить заниматься саморазрушением, потому что связь Тэхёна и Чонгука была ничем иным как способом разрушения жизни, карьеры и статуса. Это правильно, пока чувства ещё не взяли верх, не распустились по венам как бутоны цветов и пока Тэхён мог — он хотел бросить свою зависимость. Так бы сделал каждый здравомыслящий человек, потому что Чонгук ничего не значил, не был тем, ради которого нужно пуститься в пляс, и на носу уже выбор нового ректора, повышение и новый статус Тэхёна — его успех, к которому он шёл так много лет. И альфа никогда не был эмоциональным, знаете? Он не плакал, не любил, не страдал, в нём не было чрезмерного сочувствия, не было места для боли и чего-то, что может ему мешать.       Не было места для Чон Чонгука.       Избегать парня было просто предварительным способом уберечь их хрупкое завтра от чувств, с которыми они оба не справятся.       Тэхён почувствовал, что веки тяжелеют. Он хотел лечь и долго спать, оттягивать момент без поворотной ошибки.       

***

      

Лутраки, Греция

      Тэхён не ожидал, что тело предаст его так быстро. Не где-то в номере ночью, не в коридоре после пары взглядов, не на ужине за бокалом вина, а именно здесь — в эту крошечную, тупо рефлекторную секунду, когда двери лифта разъехались, впуская его в отель и выбрасывая прямо в ослепительное, неумолимое «Он здесь».       Сначала — резкий вдох: глубокий, слишком быстрый, как у человека, которого только что вытащили из воды; потом — это тупое, животное ощущение в горле, когда воздух вдруг становится слишком вязким, будто его нужно жевать, а не вдыхать. Он ещё не осознаёт, что именно происходит — просто чувствует, как в груди будто разжимается что-то острое, давно забытое, долго спрятанное, вычищенное из его жизни подчистую, аккуратно запертое под именем «Чонгук», но память не поддаётся стерилизации.       Тэхён стоит в проёме лифта — высоко, прямо, будто это приём в Министерстве обороны, а не кромка личного ада — и смотрит. Не двигается. Не моргает. Не говорит.       И видит его.       Чонгука, стоящего у стойки регистрации с кем-то другим.       Он не смотрит в сторону Тэхёна, но и не нужно — достаточно одного взгляда на его затылок, на профиль, на то, как он чуть подаётся вперёд, чтобы что-то сказать — может, «номер», может, «зай», может, «подожди», — и этого хватает, чтобы внутри у Тэхёна что-то проснулось. Его феромон бьёт в нос, как плеть. Кедр. Кардамон.       Что-то тёплое, щемящее…       Так пахли их ночи.       Всё, что он так отчаянно пытается забыть.       Альфа не помнит, как сказал своё имя, как получил ключ, как пошёл вперёд — запомнил только момент, когда Чонгук повернул голову. Они смотрели друг на друга полсекунды — может, меньше, — но за это время мир проваливается под ногами, потому что Чонгук смотрит на Тэхёна с тем самым упрямым, болезненным чувством, от которого они оба пытаются сбежать.       И проигрывают.       

***

      

POV Тэхён

      Замок щёлкает — тихо, почти беззвучно, — но для меня этот звук как выстрел в пустоте. Я вхожу в номер, чемодан тяжелеет, как будто в нём не вещи, а всё то, что я давно несу в себе. Я оставляю его у стены, спиной к ней, и запираю дверь. Голова гудит — не от алкоголя: я выпил слишком мало, чтобы списать это на виски.       Это он.       Я разуваюсь — и каждый шаг по холодному полу лишает меня ещё одной защиты, сбрасываю футболку — и с ней уходит часть образа, этого маскарада: я больше не заместитель, не альфа, не собранный, уверенный Ким Тэхён.       Сейчас я — просто… я.       И я устал.       Подхожу к окну — оно приоткрыто, и ночной ветер приносит запах соли, влажной плитки у бассейна и чего-то почти эфемерного — его феромона. Я чувствую даже сейчас — как будто он здесь, в этой комнате, стоит за моей спиной и смотрит в затылок.       Знаете, я хотел бы быть проще.       Решаю прижаться лбом к холодному стеклу, словно в надежде, что оно остудит мои мысли, но становится только хуже.       Он с другой. Он живёт свою жизнь.       Я опускаюсь на пол, прислоняюсь спиной к стене и закидываю голову назад.       «Ты не заслуживаешь его».       Эта фраза приходит внезапно. Будто кто-то произнёс её вслух. И мне становится страшно. Я закрываю глаза. Вспоминаю. Не потому, что хочу — потому что тело помнит. Память — она не про слова. Она про ощущения.       Дом в серых тонах. Отец всегда в форме. Мать со сжатыми губами. Всё строго, всё по часам.       «Сядь ровно».       «Молчи, когда взрослые говорят».       «Не реви — ты же альфа».       Эмоции — это слабость.       Слёзы — это позор.       Смех — неуместен.       Тревога — не обсуждается.       Я помню, как пытался улыбнуться, когда в детском саду меня похвалили за рисунок. Помню, как пришёл домой и показал его отцу. Он даже не посмотрел. Просто бросил: «Ты не для рисования рождён. Ты должен быть альфой».       Впервые он ударил меня, когда мне было семь. Я разбил чашку.       Случайно.       Он не кричал — просто подошёл и с силой ударил ладонью по затылку. Я не упал, но в голове зазвенело.       После — ремень.       Дальше — тишина.       Просто убрал осколки, как будто ничего не произошло.       Когда мои глаза начали задерживаться на альфах дольше, чем на омегах — я испытал настоящий ужас. Это было не возбуждение, это было отвращение к себе.       Я молился, чтобы это прошло.       Пытался насильно переключиться. Смотрел порно с омегами, целовал тех, кого не хотел, просто чтобы убедить себя: я нормальный.       Я такой, каким отец хотел меня видеть.       А потом… была первая влюблённость, не вспомню имя — только запах, дрожь в животе, когда он смеялся рядом. Только страх, парализующий каждую клетку, когда он случайно положил руку мне на плечо.       Я ненавидел себя за это. Срывался, резал вены на кухне, просто чтобы больше не чувствовать внутри этой тяги.       Я боялся, что отец узнает.       Он бы убил меня.       Без тени сомнений.       И, наверное, я бы ему не сопротивлялся.       Я женился на омеге — он был добрым, умным. Он был семьёй — он и наш ребёнок, — и я убил их. И эта боль никогда меня не отпустит, поверьте, я уже это понял. Эта часть меня навсегда останется кровоточащей раной внутри.       Я проебал семью.       Себя.       И, возможно, сейчас…       Чонгука.       Чонгук.       Как кислород, о котором я слишком долго забывал. Как первый глоток воздуха после затяжного безмолвного погружения в собственное ничто.       Я не знал, что можно быть живым… настолько…       Ты не гладишь мои шрамы, не лечишь мои раны — ты оставляешь место, чтобы я мог их признать. Ты не боишься моей темноты — ты заходишь в неё, как будто там не страшно.       Твоя злость — она честная.       С тобой я не обязан держать спину прямой? Не обязан быть железом? Если ты будешь у меня, а я у тебя? Я не буду обязан быть тем, кого воспитали молчать?       Я смогу дрожать? Ломаться?       Чувствовать?       Я хочу, чтобы так и было, ведь чувствую слишком много. Слишком сильно.       Жизнь, которая могла быть, если бы я родился в другом теле, в другой семье, в другой реальности — я мечтаю о ней.       Я мечтаю быть настоящим, и Чонгук прямо в стенах отеля, и я хочу сказать ему.       Я хочу поговорить с ним.       Мне надо сделать последний рывок, пока уверенность кишит во мне и пока я люблю Чонгука.       И признаю это спустя так много времени.       

***

      

Два дня спустя

      Сегодня Чонгук хотел напиться до усрачки.       И пока что у него прекрасно это получается. В честь какого-то праздника отель организовал вечер с живой музыкой, который до часа ночи перетёк в пьяную эпопею. Большая часть гостей уже отдыхала в номерах, но самые живучие и самые пьяные всё ещё продолжали танцевать — уже не под живую музыку, а под какие-то дискотечные биты.       — Всё, я хочу спать, у меня уже голова болит. — Чансоль оставила попытку отобрать у парня стакан с коньяком и обиженно поднялась на ноги, покидая стол.       Чонгук не стал её останавливать.       Его уже знатно подзаебали некоторые загоны девушки, и он почти уверен, что избыточная нервозность никак не связана с лёгким феромоном терпкого коньяка, который постоянно преследует альфу в отеле.       У Чонгука почти выходило его игнорировать.       — Трахни меня… — Парень сделал ещё один глоток, бросая взгляд на сидящего рядом брата, на коленях которого устроилась брюнетка. Омега. Как он вообще додумался приехать сюда с девушкой?       Начнём с того, как он вообще додумался её завести?       Поднимаясь со своего места, альфа поставил стакан на стол и направился к барной стойке, находившейся напротив огромного бассейна.       Ему надо ещё немного. И тогда останется найти свой номер и завалиться в него. Мысли уже очень плохо складывались во что-то понятное, но бармен в принципе неплохо понимал Чонгука и без слов.       — Виски со льдом. — Он поперхнулся.       Нет. Парень чуть не упал со стула в конвульсиях, задыхаясь от шока и напитка. Тэхён почти вежливо похлопал его по спине и снова занял место за соседним стулом.       До Чонгука только сейчас дошло, что этот дурманящий запах исходил не только от напитка в стакане. Ким Тэхён сидел сбоку. Он различал его профиль боковым зрением.       — Ваш виски. — Взгляд скользнул на ладонь, которая крепко обхватила стакан и поднесла к приоткрытым губам. Он осушил его одним глотком. Взгляд парня проследил за движением кадыка. Он почти был готов встать и облизать его.       Мужчина поставил пустой стакан на поверхность, и Чонгук увидел в тёмных глазах насмешку.       Его это веселит.       Ну конечно.       — Повторить?       — Да.       — Из всех ебучих мест ты завалился именно сюда, — голос парня был похож на шипение змеи.       — Соблюдай манеры, капрал Чон, — стальной тон, идущий вразрез с игривым блеском тёмных глаз.       — Иди нахуй.       Чонгук поднялся со стула и, собирая остатки трезвости, пошёл в сторону входа в отель.       Сука.       Кажется, он скоро вскипит.       Парню нужно срочно добраться до своего номера и закрыться в нём.       — Стоять, — этот строгий приказной тон почти остановил. Почти. — Я сказал стоять.       — Именно это место! — резко разворачиваясь, парень решил больше не сдерживать себя — возможно, это последствие выпитого. Кулак Гука поднялся вверх и прошёлся по скуле мужчины. Тэхён отвернулся, явно не ожидая такого поворота событий.       — Я, блядь, спланировал этот отпуск ещё три месяца назад, наконец-то вырвался из академии — и ты появляешься здесь. — Чонгук замер. Ему нужно в свой номер.       — Ты кем себя возомнил? — Мужчина провёл рукой по волосам, возвращая потемневший взгляд к парню.       — А ты кем? Хочешь сказать, что всё это совпадение?       — А ты допускал мысль, что нет?       Они оба замолчали. Чонгук наблюдал, как во взгляде мужчины сначала появляется вопрос. Даже недопонимание, а потом… А потом низкий, почти хриплый смех начал отбиваться от стен коридора.       — Постой, ты?.. — Тэхёна снова накрыла волна смеха, и Чонгук старался припомнить, когда в последний раз слышал от заместителя что-то хоть отдалённо напоминающее искренний смех.       Парень почувствовал укол чего-то непонятного под рёбрами — он злился. Пиздецки злился на себя, на всю эту ситуацию и на Ким Тэхёна, которого события этого отпуска явно забавляли.       Мужчина затих. Они стояли друг напротив друга. Взгляд Чонгука метнулся к лёгкому отпечатку собственной руки на скуле альфы. Это почти его возбудило.       Тэхён не дал сдачи.       Это значило, что-либо он не намерен продолжать дискуссию и покинет помещение, либо Чонгуку стоит ждать самой настоящей бури.       И он искренне не знал, чего желает больше.       

***

      

      POV Тэхён

      Подоконник заскрипел, как только я усадил зад Чонгука на него, обещая обязательно не выдержать на себе всех тонкостей этой ночи.       Мне было похуй.       Даже шаги, которые послышались за спиной, были далёкими и совсем неважными. Я чувствовал этот предел, за который уже переходил, потому что внутри больше не осталось контроля, никаких сомнений — только горящее желание прикоснуться к нему, жизненная необходимость чувствовать тепло в руках. Кажется, я свихнулся, схватился руками за массивные бёдра, грубыми движениями развёл его ноги в стороны, впечатавшись своим полувставшим членом. Чонгук настойчиво закусил нижнюю губу, запуская язык глубже, лаская горячее нёбо — и это срывает крышу, разряд жаркого света проносится по коже.       Я запускаю ладони под тонкую ткань футболки, шорт, я хочу вылизать его до самого дна. Чонгук сжимает в кулаке мои волосы, и я не хочу отстраняться — только не сейчас, когда весь мир для меня больше не существует.       Нам явно не стоило трахать друг друга языками в полностью открытом помещении с риском попасться кому-то на глаза. И почти неважно, что в этом отеле нет курсантов, нет декана. Это был первый раз, когда мы вообще смотрели друг на друга в не закрытой на три замка комнате.       Я опускаю влажный рот на сгиб шеи парня, начинаю тереться твёрдой головкой прямо о его член через тонкую ткань одежды, низ живота полыхает и пульсирует.       Мы договорились о том, что прекратим это — да, я знаю, я хотел прекратить, честно, но всё, о чём я мог думать последние месяцы — Чонгук. Его глаза и тело, голос и чувства, что зарождаются во мне, и желание.       Я желаю его себе.       Моё тело давно отключилось от здравого смысла: я вылизываю тонкую шею, буквально вдалбливая свой член сквозь ткань в его бедро, и осознаю происходящее только на краю мыслей — я ждал слишком долго, я пытался заглушить в себе это старательно, но не получилось.       Чонгук попытался отстраниться, и я, блядь, не хочу терять это тепло.       — Мы же… договорились… — Он тянет мои спутанные волосы с силой назад. — Мы, блядь, договорились. Какого хуя ты это начинаешь? Опять?       Мне хочется знать — тоже знать ответ на все вопросы, что зарождаются во мне, в нём, — но я не знаю, я не разбираюсь в чувствах, ничего не смыслю в духовном влечении к другому человеку, поэтому не хочу сейчас слышать эти вопросы. Может, потом, когда я разберусь с этим потоком в груди, я смогу сказать, почему чувствую такую острую потребность в нём, но сейчас — я не знаю. Я хочу его, мне нужно прикоснуться к нему ещё раз.       — Пиздеть по делу ты всё ещё не научился. — Не заставляй меня думать об этом сейчас, я, мать его, не готов впускать тебя в это. — Готов поспорить, что ты такая же тряпка, как и был.       — Иди нахуй. — Чонгук перемещает руки на мою грудь и несильно толкает. — Я не хочу. И, ваша честь, инспектор, позвольте покинуть вашу компанию, как вы того уже хотели ранее.       Я закрываю глаза, сглатываю, сжимаю ладони на его бёдрах.       Кажется, мне нужен мой член внутри Чонгука.       — Я медленно буду снимать кожу с твоих костей за это ужасное поведение, — сжимаю ладонью его эрекцию сквозь ткань, — а потом положу тебя на стол прямо в своём кабинете и заставлю кричать моё имя в такт толчкам с такой силой, что вся академия услышит, кто и как тебя трахает.       Я проиграл, потому что хочу этого, с ужасом хочу.       И его тихий стон прозвучал почти с просьбой, и я понимаю, как сильно требую попробовать его на вкус, немного приспускаю ткань шорт и беру его вставший член. Я хочу довести его, услышать громкие стоны — мне плевать, понимаете? Мне похуй на весь мир, я хочу его член, его вкус, опускаюсь на колени, теряю связь, теряю себя — есть только Чонгук и мои губы, которые обхватывают головку его члена.       Я никогда не отсасывал ему.       Никогда.       Это было одним из условий, и даже в самых безысходных ситуациях до такого дело не доходило, потому что я считал это унизительным тогда, когда его запах ещё не осел в моих лёгких и не стал для меня медленной смертью. Сейчас, спустя все те слова, которые я говорил ему, все те дни, которые потратил без него, я готов валяться у его ног и молить побыть со мной ещё немного.       Я беру в рот член наполовину, и Чонгук громко стонет, будто одобряет это действие. Я сжимаю ладонь на основании и беру глубже, облизываю его по всей длине, особое внимание уделяя яйцам, и повторяю движение снова, после — ещё раз и ещё, наслаждаясь мгновенным напряжением Чонгука. Тот хватается за край подоконника и толкается бёдрами навстречу, вскрикивая и откидывая голову назад — и это самая горячая картина, которую я только видел. Идиотский, ненормальный Чонгук, я почти его ненавижу, я ненавижу то, как возбуждение плывёт по каждой частице моего тела, и он тянется ко мне рукой, а я не смогу вытерпеть его касания сейчас, я не смогу.       — Руки, блядь, держи при себе. — Я, смещаясь и втягивая в себя одно из яиц, начинаю надрачивать ладонью по всей длине члена.       Я хочу довести его до предела, хочу, чтобы он умирал так же, как и я.       — Блядь… блядь… — Я делаю несколько круговых движений языком прямо по его мошонке и чувствую, как член набухает, чувствую его конец кончиком языка и закрываю глаза, почти кончая сам.       Клянусь, его звуки сейчас… Я хочу слышать их столько, сколько смогу прожить на этой ебучей планете, я не хочу делить его с кем-то ещё, не хочу, чтобы его дрожащие от оргазма ладони сжимали кого-то другого.       Он кончает, и я сглатываю его вкус до самой последней капли, солоноватый, немного горький — и мне это тоже нравится.       

***

             — Давай поднимайся и уёбывай.       — Какого хера? — Чимин поймал свои шорты и футболку, в замешательстве наблюдая за тем, как брат лихорадочно пытался выпереть его из собственного номера.       — Переночуешь у меня, — Чонгук схватил парня за край футболки. — Никаких, блядь, вопросов. Я, бухой в стельку, перепутал наши номера и вижу десятый сон на твоей кровати, — блондин открыл рот, чтобы возразить, когда младший вытолкнул его за дверь.       — Какого…       — Я сказал — ничего не спрашивать. — Чимин в немом оцепенении открыл рот, наблюдая, как Чонгук затягивает в номер какого-то незнакомого ему альфу и закрывает дверь, не собираясь объяснять эту ситуацию брату.       — Пиздец, три часа ночи. — Блондин отвернулся и направился в коридор, пытаясь вспомнить, где же он всё-таки видел лицо этого незнакомца.       

***

             На пол полетела белая футболка Чонгука, пока Тэхён прижался спиной к стене, переплетая их языки в очередном мокром поцелуе. В номере жарко то ли от высокой температуры, которая обычно бывала в этот период в Греции, то ли от крови, которая бурлит под кожей от каждого движения. Парень скинул верх с альфы, пытаясь контролировать лихорадочное трение сквозь ткань. Им пиздецки нужна разрядка.       — Если ты сейчас же не закончишь свои игры, я убью тебя, — выдыхает младший, подставляя шею под горячий поцелуй.       Чонгук готов был улечься прямо на плитку в коридоре и дать Тэхёну трахнуть себя до потери сознания.       Альфа сжал ягодицы парня с такой силой, что те наверняка покраснеют, и толкнул его вглубь номера, пытаясь сориентироваться и найти вход в спальню, чередуя мокрые поцелуи с сильными укусами всех возможных открытых участков кожи.       Они врезаются в спинку дивана.       Тэхён оттолкнул ладонь парня на полпути к резинке своих шорт и снова оставил на шее лёгкий укус. Ему хотелось кончить только от одного осознания, что именно сегодня он может сделать всё что угодно и не думать о том, что кто-то заметит. Увидит…       — Ах… блядь… я не могу терпеть. — Чонгук сжал в ладони густые волосы и закинул голову назад, давая альфе шанс закусить свой кадык.       Тэхён толкнул его дальше, они почти врезались в край двери и попали в спальню. Комнату освещал лёгкий свет от прикроватной лампы, шорты парня полетели вместе с боксерами куда-то в сторону.       — Здесь смазка есть? — Мужчина уложил парня на кровать и потянулся к прикроватной тумбочке.       — Блядь, да плевать, просто вставь уже. — Чонгук сжал в ладони край одеяла, раздвигая ноги шире, почти теряя себя от дикого желания. Оно пульсировало внизу живота и тянулось по всей длине вставшего члена, заставляя прогибаться в спине, создавая эффект толчка.       Кажется, он скоро сойдёт с ума.       Тэхён уже открыл небольшой флакон, пытаясь унять дрожь в руках, в ногах. От дикого возбуждения внутри всё напряглось, член пульсировал, упираясь в резинку шорт.       — Блядь, пожалуйста, просто вставь, я выдержу… — Рука альфы дёрнулась машинально, как только пальцы младшего сжали его напряжённый член.       — Успокойся, твою мать, — почти зарычал Тэхён и сжал горло Чонгука с такой силой, что тот заскулил. — Когда у тебя был последний раз? — Мужчина немного расслабил хватку.       Младший молчал несколько секунд, пытаясь вникнуть в суть вопроса, которая ускользала от возбуждённого сознания.       — С тобой, — еле нашёл силы Чонгук, чтобы заговорить, почти задыхаясь от смеси всех чувств и ощущений, туманящих ему сознание. — Я не педик, чтобы давать в зад всем кому не лень.       Тэхён почти разочаровано проскулил.       Он собрал в кулак всё, что осталось у него внутри человеческого, не зверского — всё, что сдерживало его от дикого желания, — и заставил младшего перевернуться на живот, приподнимая ягодицы.       — Ебать… — Тэхён на минуту закрыл глаза.       Смотреть на него в этой блядской позе, когда дрожащие руки заставляют Чонгука полностью лечь на мягкую кровать и оттопырить ягодицы назад, открывая глазам абсолютно всё — невозможно. Бери и трахай. Вот он, готовый принять тебя без растяжки, умоляет вогнать член прямо сейчас, и плевать на боль.       — Чонгук, ты, блядь, просто меня с ума сводишь, — вырвалось неосознанно.       Тэхёну почти больно снова открывать глаза. Он сжал челюсть до скрипа и опустился, запустил ладонь в тёмные волосы, выдавливая смазку на узкий проход. Чонгук дёрнулся, альфа бросил лубрикант сбоку и приставил два пальца, размазывая прохладную жидкость, массажируя вход внешне. Губы мужчины опустились на напряжённую спину, и с первым поцелуем он вводит внутрь пальцы только на полфаланги и стонет.       Пиздецки тесно.       Тэхён мог поклясться, что почти кончил.       — Я даже не смогу войти на половину. — Он поцеловал снова, услышал, как младший простонал что-то неразборчивое, когда движение повторилось.       Альфа не медлил. Он начал ускоряться, пытаясь с каждым толчком входить всё глубже, шире; поцелуи на спине превратились в лихорадочные укусы.       — М-м-м… Тэхён, — сорвался на громкий стон Чонгук, чувствуя добавление третьего пальца, который с трудом входит в него.       — Расслабься, — выдохнул альфа, пытаясь протолкнуться глубже. — Если ты будешь так сжимать меня, я не смогу двигаться.       — Я не могу, — парень закрыл глаза, чувствуя, как колени начинают подрагивать. Он готов кончить. Снова. Вместо того чтобы расслабиться, тело напряглось ещё больше — принимать в себя три пальца стало почти больно.       — Блядь-блядь-блядь. — Чонгук ощутил, как Тэхён сдержал стон и вышел из него. Он так долго сдерживался, в голове не укладывается, как ему это удаётся.       — Войди… — парень оглянулся через плечо, наблюдая, как лихорадочно мужчина избавляется от своей оставшейся одежды и снова устраивается сзади.       — Ещё раз это скажешь, и ты труп. Если не хочешь, чтобы я разорвал твой анус к херам, закрой свой блядский рот и делай то, что я говорю. — Чонгук снова закрыл глаза, утыкаясь носом в одеяло. Где-то на краю своего сознания он понимал, что Тэхён прав.       Но ожидание его просто убивало.       Парень почувствовал, как его ноги тянут ближе, и в тот момент, когда его крепкие бёдра зажали между собой твёрдый член, по комнате разнёсся глубокий стон Тэхёна. Альфа сделал первый толчок, второй, третий, он чувствовал, что для разрядки ему надо совсем немного.       Чонгук толкнулся навстречу, он протянул руку к своей головке и сжал основание члена ладонью, срываясь на громкий стон. Кажется, у них обоих больше не было терпения. Тэхён с каждым толчком набирал темп, параллельно вгоняя в анус парня три пальца. Чонгук уже не соображал, какие слова он выстанывал в одеяло, надрачивая себе в такт толчкам старшего.       Комнату наполнили пошлые звуки шлепков тела о тело и глубокие громкие стоны, которые иногда почти срывались на крик.       Тэхён сорвался первым.       Он вышел пальцами из парня и сомкнул руку поверх руки Чонгука, прибавляя темп. Оргазм взорвался с такой силой, что от лихорадочных движений кровать начала скрипеть. Альфа впился зубами в оголённый участок шеи младшего, почти теряя рассудок.       Слова, стоны, вкус крови.       Тэхён не мог распознать, где заканчивался его крик наслаждения и начинался глубокий стон парня, когда сперма пачкает их сомкнутые ладони.       Ясность возвратилась в голову только через несколько десятков секунд, когда обессиленный Чонгук опустился на кровать. Мужчина открыл глаза и через пелену тумана заметил, как на заднем участке плеча парня расцвело место укуса. Почти звериного.       — Больно… — выдохнул Чонгук через дрожь.       На самом деле он плохо различал, где больно, а где хорошо.       Мыслей нет. Он где-то между пребыванием в сознании и комой.       Тэхён восстановил дыхание и небрежно вытер руку о край одеяла. Начиная цепочку влажных поцелуев от плеча и до самой поясницы, он опустился, почти лёг между ног Чонгука и развёл ладонями его ягодицы.       — Что ты… — Язык альфы проник во влажный вход, и мир перед глазами разрушился.       Тэхёну необходимо, чтобы парень под ним наконец-то расслабился, перестал сжиматься всем телом, натягиваться как струна. Так у них ничего не выйдет.       Если Чонгук не научится расслабляться, это будет нести за собой не только боль, но и другие проблемы, а тратить полчаса на растяжку они оба не в состоянии.       Поэтому.       Тэхён провёл языком по входу и начал массировать его круговыми движениями, успокаивающе поглаживая ладонями упругие ягодицы, поднимаясь к талии и спине, пытаясь разгладить напряжение. Кажется, Чонгук, несмотря на то что потерял способность нормально мыслить, медленно начал поддаваться нежным манипуляциям, постанывая в край одеяла.       Три пальца вошли намного легче; Тэхён потянулся свободной рукой к баночке с лубрикантом и выдавил ещё немного, чувствуя, как возбуждение проникает в каждый миллиметр члена.       — Хороший мальчик, Чон Чонгук, — почти издевательски протянул альфа, отстраняя руку от влажного входа и начиная размазывать по длине своего члена оставшийся лубрикант.       — Ненавижу тебя.       — А мой член?       — Иди нахуй.       Мужчина почувствовал, как напряжение снова начало зарождаться в теле под ним, и прикусил язык, помогая парню перевернуться на спину.       Он хотел смотреть Чонгуку в глаза.       — Расслабляйся.       — Да что с тобой? — выдохнул парень, разводя колени шире.       Тэхён не был намерен больше говорить.       Он закинул ноги Чонгука себе на плечи и немедля вошёл в него одним глубоким движением, выбивая из лёгких воздух.       Они ждали этого весь вечер.       Все четыре месяца.       Второй толчок сорвал им крышу окончательно.       — Ох, блядь…       Они больше не были людьми. Не было кровати, светлых простыней, жаркого номера. Не было Греции.       Весь мир Тэхёна теперь сконцентрировался на ощущении его члена внутри Чонгука. Почти идеально. Он был готов начать молиться.       Альфа ускорил толчки, раз за разом стараясь войти глубже, его руки крепко сомкнулись на бёдрах младшего, приподнимая, впуская в жаркую влагу. Комната наполнилась пошлыми звуками, Чонгук закрыл глаза, лихорадочно сжимая в руках и без того скомканное одеяло, теряясь в этих грубых, глубоких, сильных толчках. Сознание ускользало.       Их стоны звучали в унисон. Несдержанные, громкие, протяжные. Тэхён начал ускоряться, хватаясь руками за изголовье кровати, наконец-то попадая прямо по простате.       — Стой-стой…       Находя подходящий угол, мужчина приподнял парня ещё выше, оставляя одну руку для поддержки баланса, а вторую опустил на низ его живота, с силой надавливая навстречу каждому толчку, направляя член так, чтобы тот снова прошёлся по простате, снова и снова. Это был идеальный угол. Тэхён уже не мог различить то, что делает. Каждая мышца его тела напряглась с такой силой, что в глазах мутнело от боли и охуительного наслаждения.       Ещё раз прямо по простате — и ещё с новой силой.       Чонгук больше не мог стонать.       Он отчаянно прогнулся в пояснице.       Это был конец.       Капли пота смешались со слезами от такого невероятного удовольствия, что удержать себя на коленях Тэхёну было почти невозможно. Поэтому он не сразу смог понять, что именно происходит, когда завалился на спину без возражений, слабо различая черты лица Чонгука, который оседлал его и, не медля, насадился на член.       Волосы полностью промокли от пота, феромоны взрывались с такой силой, что Тэхён мог поклясться, что слышал, как кто-то стучит в их дверь, но этот звук был далеко. Где-то в другой вселенной.       — О боже…       Чонгук откинул голову назад, и мужчина точно почувствовал, как тот наконец-то подобрал угол, под которым головка его члена врезается прямо в простату. Раз за разом.       Чонгук сорвался на крик.       Тэхён тоже.       Он приподнялся почти в сидячее положение, прижимая к своей раскалённой груди брюнета и с такой силой насаживая на свой член, что, если бы не бешеные шлепки их мокрых тел, они бы услышали отчаянный скрип кровати и звук уже трёх сломанных перекладин.       — Бо-оже, Тэхён… Тэ… хён…       Послышался негромкий треск, который совершенно потерялся в звуке влажного глубокого поцелуя вперемешку с отчаянными громкими стонами, криками. Чонгук с такой силой впился в спину альфы ладонями, ногтями, что уже тяжело было различить, где пот, а где капли крови.       Финальный толчок выбросил их за пределы собственных сознаний.       — ТЭХЁН!       Оргазм накрыл с такой силой, что закричали оба. Зарычали.       Это было сильнее, чем здравый смысл.       Сильнее боли.       Они взорвались, как единое целое, начали распадаться на мелкие частицы, разбиваться и падать.       Падать и падать.       Кричать и кричать.       Кусать, целовать, царапать, толкаться, дрожать, плакать.       Они задыхались. Оргазм с такой силой охватил каждый миллиметр, каждый участок тела, сердца, души, что перед глазами предательски темнело, а в ушах начинало звенеть.       Никто уже не понимал, когда именно всё закончилось.       Когда в лёгких наконец-то опять появился воздух, а судорожная дрожь начала утихать.       Тэхён медленно открыл глаза, пытаясь вспомнить хоть что-то, воскресить в памяти самого себя. Он собрал последние силы в кулак и осторожно вышел из брюнета, укладывая его со своей груди на кровать. Мужчина немного переместился вниз и потянулся в сторону, накрывая губы парня совсем лёгким поцелуем.       — Кажется, я люблю тебя.       Только тихое и размеренное дыхание нарушало тишину.       И означало то, что Чонгук крепко уснул.       

***

             Тэхён проснулся от пустоты.       Она была физической — тяжёлой, вязкой, обволакивающей, будто кто-то вычистил из него всё тепло, выдрал с корнями ощущение безопасности, на которое он осмелился впервые за долгие годы. Проступь чужого тела — исчезла. Вес руки на талии — исчез.       Тэхён медленно разлепляет ресницы. Его глаза мутны, зрачки не сразу фокусируются, и первое, что он видит — ослепительно-белый потолок, чужой, гостиничный. Он в отеле. Он в Греции. Он не дома. И он — один.       Тэхён тянет руку влево, туда, где недавно была чужая грудь, плечо, дыхание, тёплая щека, губы. Но под ладонью только простыня — холодная. Он сжимает пальцы, вдавливая их в ткань. Пытается убедить себя, что Чонгук просто встал за водой. Или отошёл в душ. Или…       Он ушёл.       Потому что услышал.       Потому что испугался.       Тэхён садится. Тяжело. Словно каждая кость в теле набрала вес. Сердце глухо колотится в груди, как запертая птица. Он хочет дышать, но горло сжимает что-то липкое, чужое, тёмное.       «Кажется, я люблю тебя».       Он сказал это, когда не должен был. Когда было поздно. Когда тот почти спал — расслабленный, обнажённый, доверчивый. Он вдохнул запах Чонгука, как воздух, как яд, как прощение, и выдохнул это признание, как пулю.       И теперь его нет.       Тэхён идёт в ванную, не глядя под ноги, не чувствуя ступней, не чувствуя пола, не чувствуя тела. В голове только гул. Пустота. Тотальное, разрушительное отсутствие.       Он включает воду. Не щупает температуру — просто дёргает кран в крайнее положение.       Сначала ничего. Потом — жжение. Кожа как будто не успевает передать в мозг тревогу, а он и не ждёт — стоит. Прямо. С вытянутыми руками. Горячие струи бьют по коже, красят её в алый, распухший цвет, обжигают. Вены становятся рельефными, пальцы — деревянными.       Боль всегда была единственным, что чувствовалось настоящим.       В жизни Тэхёна так или иначе всегда присутствовала боль, её отголоски наполняли то, что называют душой, со временем он просто привык к этому присутствию. Ему кажется, что единственное, что он знает, как дать — боль: как заставить другого человека чувствовать её. Тэхён знал, что ему не повезло, когда он пошёл учиться. Когда общался с другими, он начинал понимать, что его жизнь не была нормальной: ненормально поднимать руку на ребёнка — никогда, ни при каких обстоятельствах. Мужчина понял это, только когда услышал рассказы о детстве других людей — о детстве Минхао, Солли: там не было насилия, это была не норма, а исключение из правил, — и ему не повезло оказаться в этой ситуации.       Просто Тэхёну не повезло быть собой.       Боль. Она наполняла его каждый раз, когда он смотрел в сторону альф, когда слышал унижение в сторону гомосексуалов, а этого в их стране было предостаточно. Он знал, пусть закон и защищает таких людей, ему не будет места в обществе, когда рядом с ним будет находиться альфа.       Поэтому боль была в нём, где-то там, на месте сердца, когда он потерял своего омегу и ребёнка… их. Эта тема, которая всегда будет жить в нём, всегда будет болеть внутри, и это не излечить никаким способом. Даже если бы у них с Чонгуком получилось слепить с этой связи «что-то», в момент, когда тот узнал бы о прошлом Тэхёна, разочарование отвернуло бы его, несомненно. И тогда боль бы точно не покинула его…       — Тэхён?       Он вздрагивает, будто ужаленный током. Голова оборачивается медленно, будто к шее привязан якорь.       Чонгук.       — Ты… — В глазах парня вспыхивает непонимание, он оглядывает Тэхёна с почти заметным волнением и останавливает взгляд на покрасневших ладонях, замирает. — Что ты делаешь? — Чонгук двигается до того, как мужчина приходит в себя и осознаёт саму ситуацию. Парень выключает кран и несколько секунд смотрит на капли воды, медленно поднимает голову и встречается взглядом с Тэхёном.       Они оба вдыхают воздух, который теперь окутывает их совершенно иначе; дышать становится непривычно, тишина между ними тянется бесконечно долго и неудобно — не так, как было днём ранее, не так, как месяц назад или год. Чонгук сглатывает, остро ощущая, как что-то между ними изменилось, что-то такое, что невозможно распознать с первого раза. Вот он ненавидит Тэхёна ещё день назад, а теперь смотрит на него, такого растерянного, именно растерянного, впервые за всё это время.       — Блядь, что ты делаешь? — Чонгук чувствует что-то до этого совсем неизвестное ему и не хочет думать об этом сейчас. Он ждёт минуту, но никакого ответа не следует, и тогда парень тянет его к себе.       Тэхён не отвечает.       Он смотрит на Чонгука, как будто не понимает, как он здесь оказался — не в ванной, не в отеле, а вообще в этой жизни. Его губы чуть приоткрыты, пальцы всё ещё подрагивают, будто внутри — землетрясение. Воздух, кажется, плотнее воды — им невозможно дышать.       Он ждёт.       Может быть, наказания. Может быть, ухода, а получает — прикосновение.       Резкое. Обжигающее. Настоящее.       Чонгук хватается за его лицо двумя руками, ладони обхватывают скулы, пальцы врезаются в горячую кожу, и он целует — как будто это единственный способ сейчас. Как будто в словах не хватит ни воздуха, ни грамматики, ни смысла.       Поцелуй — не мягкий. Не нежный. Он тектонический, он ломает. Губы Чонгука врываются внутрь, ломают все замки, отбирают право молчать. Он целует, будто утопает и сам захлёбывается.       А Тэхён — впускает. Полностью. Со всем отчаянием, что накопилось в груди, со всей виной, страхом, жаждой, памятью. Он отвечает на поцелуй, как на спасение. Его ладони находят тело Чонгука: плечи, талию, спину.       — Твою… мать… — выдыхает Чонгук сквозь поцелуй, прижимаясь лбом к его щеке. — Почему ты доводишь меня до грани?       Их тела касаются друг друга, кожа — горячая, Тэхён чувствует, как дрожит Чонгук, как сжимает его в ладонях, и это не похоже на возбуждение, это что-то острое — пронзительное желание доказать… что-то.       — Позволь мне… — голос Тэхёна срывается. — Я хочу… я должен…       Он не заканчивает. Просто касается губами его шеи, затем — ниже, к ключице, оставляет влажные, горячие, медленные поцелуи на каждом участке кожи, до которого может дотянуться. Языком. Губами. Щекой.       Чонгук выгибается к нему, впуская, поддаваясь. Его спина касается холодной плитки, но это не имеет значения. Он запрокидывает голову, когда язык Тэхёна касается линии его груди — медленно, методично, будто изучает заново.       — Это… по-настоящему? — шепчет Чонгук, с трудом сдерживая голос.       — Это — единственное настоящее, что у меня есть, — отвечает Тэхён, и в его тоне нет даже следа сомнения.       Он целует его рёбра, как будто просит прощения, пальцы скользят по талии, медленно поднимают футболку, и Чонгук не сопротивляется — только тяжело дышит, сжимая его плечи, вцепляется в его затылок, тянет вверх и снова прижимает губы к губам. Целует с яростью, голодом, смятением и болью, которая требует прикосновения.       Их тела слипаются. Дышат друг в друга. Кожа к коже. Жар к жару. Тэхён опускается ниже, скользит руками по его бёдрам, тянет вниз шорты и бельё, обнажая дрожащую, чувствительную плоть, но не торопится. Он обхватывает Чонгука руками, тянет его чуть ближе, опускается на колени.       — Смотри на меня, — просит он. — Смотри только на меня.       И тогда его губы накрывают член Чонгука. Он берёт в рот медленно, чувствуя вкус, текстуру, тепло, и Чонгук выгибается, кусает губу, запрокидывает голову, но потом снова опускает взгляд — он смотрит. Только на него. Когда губы сжимаются у основания, когда язык описывает ленивые круги, когда пальцы нежно обводят влажную головку — парень стонет.       Тэхён чувствует, как Чонгук дрожит под ним — не от холода, не от страха, а от чего-то гораздо большего. От принятия. От напряжённого, ослепляющего ожидания, и он осторожен. Его ладони скользят по бёдрам Чонгука, обнимают, успокаивают. Он встаёт с колен, притягивает его ближе, целует — тепло, долго.       — Я…       Чонгук перебивает:       — Не надо.       Тэхён кивает. Прижимает его ближе, и они уходят из ванной, не говоря ни слова, как будто боятся разрушить хрупкий момент, едва касаются стен, пульсом отзываются в полу, проникают друг в друга не действиями, а решением остаться. Кровать ещё тёплая, смятая после ночи, она пахнет их телами, потом, солью, феромонами, но теперь — иначе. Не агрессией. Не жадностью, чем-то другим.       Тэхён укладывает Чонгука на спину, наклоняется, чтобы ещё раз поцеловать — на этот раз медленно, тягуче, гладит ладонью по лицу, по щеке, по горлу. Он осознаёт, что не знает, что будет дальше, что у них есть только этот момент и сейчас — это единственное, что важно. Движения медленные, как под водой. Он опускается, затем поднимает бедро Чонгука, целует внутреннюю сторону, продвигается выше — поцелуями, прикосновениями, дыханием. Его руки ласкают бока, гладят рёбра, будто он пытается убедиться, что это не сон, а потом тянется к тумбочке, берёт лубрикант, открывает и замечает, как сильно пальцы дрожат.       — Всё хорошо, — кладёт руку на его грудь Чонгук. Ладонь горячая, сердце Тэхёна сбивается с ритма. — Я хочу. Я точно этого хочу.       Тэхён поднимает его бёдра, осторожно, будто держит фарфор. Выдавливает немного смазки, греет её в ладони, его пальцы осторожно касаются ануса, он не спешит. Касание — почти невесомое. Он готов часами делать это, лишь бы Чонгук был с ним прямо здесь.       Один палец. Медленно. Глубоко дыша. Он целует его живот, успокаивая, поглаживая внутреннюю сторону бедра, и Чонгук тихо стонет, глаза полуприкрыты. Второй палец. Они дышат в такт.       — Я хочу… — выдыхает Чонгук, выгибаясь. — Я хочу тебя…       Эти слова почти ломают Тэхёна.       Он вынимает пальцы, целует его грудь, тянется к собственному члену, смазывает, сжимает основание. Он твёрд, готов, но внутри — всё такое… трепещущее. Даже если бы Тэхён хотел вспомнить, когда ещё чувствовал себя так, то не смог бы.       Никогда.       — Эй, — снова касается его лица и улыбается Чонгук.       И тогда Тэхён входит, медленно. На вдохе. Глубоко. В его голове — ни одного связного слова. Только ощущения.       Губы Чонгука раскрываются. Он не говорит ничего — просто смотрит, его щёки алые, дыхание становится рваным. Тэхён целует его лицо, целует лоб, они сливаются в поцелуе, продолжая двигаться в ритме, который больше похож на дыхание, чем на толчки. Он хочет быть глубже. Чонгук прижимается, обхватывает его ногами, тянет ближе, ближе, как будто хочет растворить его в себе. Тэхён снова опускается, целует его губы, гладит ладонями спину, его движения медленные, глубокие, размеренные. Он входит на выдохе, выходит — почти до конца, медленно.       — Ох, — вырывается у Чонгука шёпотом, почти охрипшим. Он выгибается навстречу, руки сжимают плечи Тэхёна. — Так… хорошо…       Тэхён слышит это, и у него закладывает уши; он усиливает темп — чуть-чуть, не резко, не нарушая ритм, его бёдра касаются ягодиц Чонгука, каждый толчок — мягкий, глубокий, настойчивый. Чонгук стонет чаще, альфа кладёт ладонь на его живот, придерживает бёдра, входит чуть глубже.       — Блядь… Тэх… — голос Чонгука ломается, превращается в стон.       Тэхён целует его губы, веки, подбородок, двигается размеренно, наклоняясь всё ближе, вжимаясь грудью в грудь, лбом в висок.       — Чонгук, — выдыхает он, — я… — Он не заканчивает. Чонгук целует его.       В какой-то момент движения становятся чуть отчаяннее. Толчки — чуть острее. Парень всё чаще стонет срывающимся голосом, хватается за плечи, за спину, ногтями царапает кожу, оставляя следы. Тэхён входит глубоко, со всей шириной тела, и каждый толчок касается простаты, ударяя прямо в точку, отзываясь огнём внизу живота.       — Не останавливайся…       Тэхён делает именно так — находит угол и повторяет, снова и снова, придерживая бёдра Чонгука, вжимаясь крепче, глубже. Их стоны смешиваются, перекрывают друг друга, наполняют комнату. Влажные звуки тел. Скрипы кровати.       — Блядь, я… — Чонгук не успевает договорить.       Он кончает — резко, неожиданно, с криком, с выдохом, выгибаясь под Тэхёном, заливая грудь и живот между ними горячими каплями спермы.       И не отстраняется.       Он всё ещё держит его в себе. Всё ещё сжимает бёдрами. Всё ещё смотрит в глаза.       — Не выходи…       И Тэхён продолжает двигаться. Ещё медленнее. Ещё глубже.       Тело Чонгука после оргазма дёргается от каждого нового толчка. Он чувствителен до безумия, каждый миллиметр кожи — как открытая рана, но он не отпускает. Потому что это — не просто секс.       Это совершенно другое.       И Тэхён чувствует, как с ним что-то происходит. Его дыхание рвётся. Его мышцы сжимаются. Он старается сдержаться, но это невозможно. Всё внутри пульсирует.       — Я не… Чонгук, я не…       — Просто кончи, — шепчет тот.       Финальные толчки — судорожные, рваные. Он замирает в нём на пике, с хрипом, со стоном, с рычанием, как будто теряет не только контроль, но и разум. Он вжимается до конца, сжимает Чонгука в руках, почти срывается на крик — и разряжается.       Глубоко.       Сильно.       Горячо.       Всё, что он сдерживал — все месяцы боли, желания, вины — вырывается. Он будто умирает, чтобы родиться снова, и, когда всё кончается, он не двигается, остаётся внутри, лежит на нём, обнимает. Обоих трясёт. Их сердца стучат в унисон.       — Чонгук. Ты…       — Я здесь, — перебивает тот, гладя его по спине. — И если ты ещё хоть раз будешь заниматься хуйнёй — я тебя убью. Понял?       — Понял, — отвечает Тэхён, и впервые за долгое время улыбается по-настоящему.       

***

             На балконе пахнет кофе, свежими лимонными круассанами и морем. Солнечные пятна ползут по плитке, цепляются за скатерть, за край кресел, за плечи. Лёгкий морской ветер ерошит волосы, играет с краем футболки Тэхёна, и всё кажется немного замедленным, будто это утро никто не спешит запускать по-настоящему. Он сидит, подогнув ногу, с чашкой в руках. Его взгляд направлен куда-то в сторону моря, но глаза не цепляются ни за одну точку. Он просто… смотрит.       Рядом с ним, чуть сутулясь за столом, сидит Чонгук. В футболке, которую, кажется, надел первой попавшейся. Волосы растрёпаны. Он жуёт, прищурившись, разглядывая круассан, как будто решает, с какой стороны вкуснее.       — Почему здесь всё такое… мягкое? — вдруг произносит он с набитым ртом. — Даже хлеб.       — Это французская выпечка, — отзывается Тэхён, не глядя. — Она не должна хрустеть.       — Угу, — кивает Чонгук, делает ещё один укус, затем берёт чашку, отпивает кофе и морщится.       — Блин, горько, как жопа.       — Ты сам налил. Без сахара.       — Ну ты же без сахара пьёшь. Я подумал… может, и я так смогу.       — Смог?       — Нет.       Тэхён снова улыбается. Чонгук это замечает, не комментирует, но взгляд задерживается чуть дольше, чем нужно. Он отрывает ещё кусочек булки, макает в кофе, притворяется, что это нормально. Тишина между ними комфортная, как старое одеяло — без давления, без смысла. Просто есть.       — У тебя, кстати, волосы в разные стороны, — спокойно говорит Тэхён.       — Ну да, кто-то бесчувственно их растрепал.       Он тянет последний кусок в рот, и уголки его губ подрагивают.       — Бесчувственно? — переспросил Тэхён, приподнимая бровь.       — Ну да. Вон там. В постели.       Он указывает пальцем за спину, в сторону распахнутой двери, Тэхён только качает головой и отпивает кофе.       — Ты, кстати, громко храпишь, — добавляет Чонгук.       — Это неправда.       — Я вообще подумал, что у тебя в лёгких живёт собака, которая хочет выйти.       — И ты всё это выдумал, пока шёл за круассанами?       — Я, между прочим, спасал наше утро от голода. А ты — занимался вредоносной термической терапией.       Чонгук встаёт, вытягивается, зевает, подходит к балюстраде, опирается локтями и смотрит вниз. Тэхён наблюдает за его спиной — как двигается ткань на лопатках, как в волосах застряли солнечные блики, как он сжимает край перил — крепко, машинально.       — Слушай, — бросает Чонгук через плечо, — съездим к морю?       — Вместе?       — Нет, по отдельности.       Тэхён усмехается.       — Хорошо. По отдельности.       Они продолжают завтракать — не как любовники, не как те, кто только что сплёлся ночью до потери рассудка, а как двое, у которых есть утро.       И, может быть, есть шанс.       

***

             Греция разогревается медленно — как тело после долгого сна. Улицы наполняются звуками: смех, гудки, плеск воды из открытых двориков. Воздух становится плотнее, пахнет солью, прогретым песком и солнцезащитным кремом. Тэхён и Чонгук идут по деревянному настилу к морю. Оба в тёмных очках, с полотенцами на плечах, босиком. У Чонгука в руке — бутылка воды, у Тэхёна — сетка с фруктами.       — Ты точно намазался кремом? — лениво спрашивает Тэхён, кидая взгляд в сторону. — У тебя кожа как у белого вампира.       — Да, намазался, — отзывается Чонгук, не оборачиваясь. — Но если вдруг сгорю — будешь лечить лично.       — Только язык у меня не медицинский инструмент.       — А зря. Очень даже эффективный был, насколько я помню.       Тэхён не отвечает. Только усмехается и почему-то чувствует, как внутри поднимается жар — совсем не от солнца.       Пляж почти пустой — пока ещё раннее утро. Несколько пар, дети, одинокий мужчина в шляпе, который, судя по всему, фотографирует песок. Они выбирают место в отдалении, разбрасывают полотенца. Море шумит лениво, тепло, будто улыбается. Тэхён садится первым, расправляет полотенце, прикрывает глаза, Чонгук рядом кидает футболку на песок, остаётся в шортах и садится, поджав ногу, с бутылкой воды в руке. Солнце касается его плеч. Ветер проносится между лопаток. Молчание не тяготит — оно тянется, как ленивый шёлк, как ширма, которую они натянули, чтобы спрятаться.       — Как думаешь, у этих вон там настоящие отношения? — кивает он в сторону пары у воды: омега в шляпе, парень с татуировками. Они держатся за руки, целуются, смеются.       Тэхён чуть приподнимает очки.       — «Настоящие» — в смысле?       — Ну типа не «мы просто вместе, потому что нам удобно», а реально — глаза, душа, оргазмы и вся фигня.       — Оргазмы — это показатель настоящего?       — Сто процентов, — отвечает Чонгук серьёзно. — Если человек может довести тебя до оргазма — значит, ты попал.       Тэхён на секунду замирает, а потом спокойно кидает в него виноградиной. Попадает в плечо.       — Эй!       — Хватит хуйню нести.       — Ты просто не привык, что я остроумен.       — Да я читаю тебя как открытую книгу, умник.       Чонгук скидывает очки, поворачивается к нему боком. В его взгляде что-то игривое, дерзкое — и опасно знакомое.       — И что же вы там вычитали, мистер Ким?       — Что ты нервничаешь.       — Знаешь, — медленно подаётся вперёд Чонгук, опирается рукой на песок между ними, — ты идиот.       Из воды выходит молодой альфа — высокий, рельефный, с мокрыми волосами и улыбкой, которую, видимо, раздают при входе в спортзал. Он проходит мимо с явным прищуром, скользит взглядом по Чонгуку, тот это замечает и не отводит взгляда.       Тэхён приподнимает бровь.       — Симпатичный.       — Ага. У него пресс, как у плитки шоколада.       — У тебя тоже.       — Ну я вообще скромный парень.       — Ты, Чон, скромный, как я девственник.       — Ревнуешь?       — Нет.       — Врёшь.       — Конечно.       Пауза. А потом они оба хором:       — Да пошёл ты.       Смех разлетается, лёгкий, щёлкающий, как пенящаяся волна.       — Давай искупаемся, — вдруг говорит Чонгук, вставая. — А то я начну делать глупости. Типа лезть целоваться средь бела дня, как будто ты не заместитель декана, а я не твой подопечный.       — Уже поздно, — отвечает Тэхён, поднимаясь, — я давно об этом думаю.       Они идут к воде, и пока волна облизывает их лодыжки, пока солнце скользит по спинам, пока кто-то рядом смеётся — они делают вид, что ничего не происходит. Вода тёплая, мягкая, шелковистая, она гладит их, цепляется за колени, липнет к животу. Тэхён и Чонгук заходят всё дальше, пока дно под ногами не становится неровным, а волны не начинают лениво качать их на месте, обволакивая.       Чонгук ныряет первый, уходит под воду с лёгким всплеском и исчезает из поля зрения.       — Если ты сейчас схватишь меня за ногу, клянусь, я прикинусь, что у меня судорога, и начну кричать.       Из-под воды выныривает голова.       — Я всего-то хотел добавить чуть-чуть страха в твою жизнь. Так, для баланса. А то у тебя одни эмоции — острые, сильные и деструктивные.       — Прости, уж не умею быть лёгким.       — А сейчас очень даже умеешь, — подплывает ближе Чонгук с тенью улыбки. — Ты даже не злишься, что я флиртую с альфами в шортах.       — Ты просто проверяешь мою терпимость.       — Ага, — щурится он. — И как она?       — Кончилась где-то на том, как ты засмотрелся на его пресс.       — Ну не на тебя же мне глазеть.       — Сложно не заметить, что ты всё равно это делаешь.       — А если я сейчас притворюсь, что тону? — медленно спрашивает он. — Ты вытащишь меня?       — Нет, — спокойно отвечает Тэхён. — Я поплыву мимо.       — Беспощадный.       — Ты требуешь многого от человека, которому всё равно.       — Всё равно?       Они оба делают полшага — или полгребка — друг к другу, и теперь их руки почти касаются в воде.       — Ты сейчас ногой толкнул меня под водой?       — Нет.       — Врёшь.       — Вру.       И тут Чонгук внезапно ныряет снова — с брызгами, резко. Вода ударяет в лицо, и Тэхён на мгновение теряет равновесие, морщится и отшатывается.       — Ты…       Но не успевает договорить — Чонгук выныривает и ловко обхватывает его за талию, притягивает ближе, тот замирает — от неожиданности, от касания. Их тела почти соприкасаются. Вода скрывает это от остальных.       — Что? Нервничаешь? — шепчет Чонгук.       Тэхён не отвечает. Просто подныривает в ответ — резко, неожиданно, хватает Чонгука за бёдра и тянет под воду вместе с собой.       — Ты ненормальный! — выдыхает Чонгук, откидывая волосы назад.       — Ты начал, — спокойно отзывается Тэхён.       — Ты меня толкнул под водой!       — Ты был в моей зоне ответственности. Я соблюдал нормы безопасности.       — Ты погладил меня, не ври!       — Ты дёрнулся — я проверял, не свело ли мышцу.       — Блядь… — Чонгук закрывает лицо рукой, у него плечи дрожат от смеха.       Тэхён смотрит на него — этот беспечный смех, лёгкие капли воды на щеках, тёплый свет на лбу, — и думает, если бы можно было заморозить этот момент. Без фонов. Без оглядки. Просто быть с ним — вот так: смеющимся, мокрым, близким.       Без «что дальше».       Воздух — мёд, песок — горячий, а кожа тянет, как после сна в слишком мягкой постели. Они возвращаются, сбрасывают капли, чуть тяжело дышат — не от усталости, а как будто оба слишком сильно осознают друг друга. Тэхён первый ложится на спину, закрывает глаза от солнца, поднимает руку — и его тень закрывает половину лица. Он не двигается, но мышцы живота слегка вздрагивают каждый раз, когда вода с шеи скатывается в ложбинку между рёбрами. Чонгук стоит рядом — его пальцы чуть подрагивают, — садится и начинает растирать волосы.       — У тебя вода стекает по спине, — говорит Тэхён, не открывая глаз.       — Спасибо, что заметил.       — Я не против помочь.       Чонгук фыркает. Но сердце в груди делает странный скачок. Он продолжает вытираться, но медленно. Словно нарочно. Словно даёт возможность смотреть.       — Не хочешь натянуть футболку?       — Нэ.       — Я могу не отвернуться.       — А зачем? — сухо. — Ты и так всё видел.       — Это было в другом контексте.       — Да ну?       Пауза.       — И в этом контексте я всё ещё хочу смотреть.       Чонгук останавливается, его пальцы на секунду замирают на поясе шорт.       Он не хочет говорить сейчас о них, об этих отношениях, об их связи — только не сегодня, не после того, как он бросил свою омегу сегодня утром и сломя голову вернулся к Ким Тэхёну, который является для него самой большой загадкой.       — Не нравится — не смотри, — бросает он.       Тэхён открывает один глаз. Потом другой, смотрит на влажную линию позвоночника. На бёдра. На родинку под лопаткой.       — У тебя спина немного обгорела, — наконец произносит он.       — Ты слишком часто за ней наблюдаешь, раз успел это заметить, — парирует Чонгук.       — Хочешь вернуться? — спрашивает Тэхён, будто мимоходом.       — Куда?       — В номер.       Чонгук качает головой.       — Нет.       — Почему?       Он пожимает плечами.       — Мне нравится тут.       Тэхён не отвечает. Он только чуть ближе сдвигает руку. Ладонь почти касается бедра Чонгука. Почти. И не двигается. Солнце клонится. Свет становится тёплым, оранжевым, будто всё вокруг вдруг окутано мягкой плёнкой. Песок больше не обжигает, только согревает. Тэхён по-прежнему лежит на боку, голова на вытянутом предплечье, он смотрит куда-то в сторону.       — Что происходит?       — В смысле?       — «В смысле»? — раздражённо переспрашивает Чонгук. — Ты серьёзно?       Он садится ровнее, утирает ладонью лицо, будто пытается проснуться.       — Мы ведём себя как… как будто всё нормально? Как будто это просто наш отпуск. Как будто мы просто спим, едим, купаемся? Это нихрена не так, Тэхён.       — Я не знаю.       Чонгук замирает, слова задерживаются в воздухе между ними, их обволакивает напряжение, и парень сглатывает:       — В смысле, блядь, ты не знаешь? — Он чувствует, как горло сжимает волна чего-то непонятного. — Ты начал это — не я, у тебя нет права сейчас молчать и делать вид, что это нормально, потому что это нихера не нормально. После того как ты выбросил меня, как использованную вещь, заваливаться в мой отель, ко мне, и вытрахивать из меня всю жизнь. Оставаться в номере, вести меня на пляж — это что за хуйня? — Чонгук переводит дыхание и осознаёт, как волна тяжести наседает ему на плечи. Он поворачивается к Тэхёну лицом, всматриваясь ему в глаза — они яркие, золотистые в лучах солнца, и в них нет даже доли обычной пустоты и холода.       — Ты мне не ответишь? — Чонгук даёт последний шанс, выжидает, но альфа просто смотрит на него, и тогда парень делает то, чего не делал раньше — он отодвигается. Резко. Слишком быстро, будто обжёгся. Встаёт и отряхивает ладони от песка.       — Ясно, — выдыхает он. — Ты, блядь, как всегда.       Тэхён моргает.       — Как всегда, блядь, просто нереально. Я снова повёлся, — продолжает Чонгук, глядя на него сверху вниз. — Ты думаешь, мне это нравится? Привыкать к тебе по миллиметру, потом бах — исчез, бах — поцеловал, бах — трахнул, бах — снова пустота.       Он сглатывает и добавляет:       — Это, блядь, ненормально.       Тэхён двигается, собирается сесть, сначала просто смотрит в песок, потом — поднимает глаза.       — Я боюсь.       Чонгук замирает.       — Что?       — Я боюсь, — выдыхает Тэхён.       Слово повисает между ними, будто тяжёлое, невидимое яблоко, и падает прямо в грудь Чонгуку.       Он не ожидал.       На его лице — замешательство. Вся его злость, собранная в груди, как сжатый кулак, отпускает.       А Тэхён сидит перед ним и поднимает руку в приглашении.       — Прости, — шепчет Тэхён негромко.       Чонгук смотрит на его руку. Он хочет сказать что-то — но язык будто отказывается двигаться, медлит, а потом всё же делает шаг. Садится рядом, не смотрит в глаза, только берёт эту руку, кладёт на свою ладонь.       — Один раз.       — Этого достаточно.       

***

             Они идут медленно, как будто каждый шаг отнимает немного будущего.       Чонгук замечает, как даже его собственное тело стало двигаться осторожно: он боится, что любое поспешное движение может разрушить хрупкий покой, растянутый между ними тонкой, едва уловимой нитью. Не тишина, нет — выдох. Протяжный, глубокий, как после долгого напряжения. Тэхён идёт слева. Не прикасается. Почти.       Иногда плечо случайно задевает его — и это ощущается, будто бы поцелуй, перенесённый через ткань. Он говорит мало, шевелит губами, откидывает волосы со лба, жмурится на солнце. И каждый его жест раздражающе бережен — как будто он теперь действительно боится быть резким.       Чонгук всё время чувствует — он смотрит. Не прямо. А в профиль. В моменты молчания. В моменты, когда думает, что Чонгук не замечает, и каждый раз, когда этот взгляд задерживается дольше секунды, парень делает вид, что что-то пишет в телефоне или вытирает лоб, потому что он боится: если встретит этот взгляд — в нём будет что-то такое, что вырвет из него всё, что он прятал внутри.       Они говорят о глупостях: про кафе с горьким кофе, про случайные граффити, про уличного музыканта, который, кажется, поёт что-то про дождь, хотя день — безоблачный. Всё легко. Легче, чем должно быть. Легче, чем можно позволить, и именно в этом — подвох.       Чонгук уже знает: он влюбился.       Не быстро. Не внезапно, он падает медленно — сантиметр за сантиметром — в человека, который стал его болью и покоем одновременно.       Они лежат в номере, где окна приоткрыты и шторы колышутся. Воздух тёплый, липкий, будто настоянный на их молчании. Тэхён — рядом. Босой. Без рубашки. С влажными волосами и чуть приоткрытыми губами, из которых вырываются ровные, слишком осторожные вдохи.       Он касается.       Гладит плечо, медленно, пальцами, будто проверяет, не сон ли это. Скользит по ключице, легко. И останавливается на шее. Там, где кожа чуть дрожит, где пульс. Когда ладонь ложится ему на живот, Чонгук замирает оттого, что под кожей всё, что он пытался не показывать, теперь хочет вырваться наружу. Желание — не телесное. Принадлежать. Остаться. Дышать в одном ритме.       Они не спят друг с другом. Нет.       Они трогают. Запоминают. Каждое касание — как мазок. Тэхён целует грудь, оставляя тёплую, влажную дорожку. Медленно. Долго. Почти священно.       А Чонгук гладит его затылок.       И думает: «Если это последний раз, когда кто-то так ко мне прикасается — пусть это будет он».       Он наблюдает за Тэхёном.       Как тот застёгивает сумку. Как надевает очки. Как ровно дышит, словно хочет быть спокойным хотя бы сейчас. Как смотрит в зеркало. И будто стирает с лица слабость. Привязанность. Усталость.       И это не трагедия.       Это нежность такой силы, от которой немеют пальцы.       Он запомнит:       Как Тэхён держал его ладонь, пока они сидели у моря.       Гладил плечо, когда он почти засыпал.       Целовал в губы.       И их лето, в которое он влюбился без шанса на спасение.       

***

             Песок под ними хрустит, тонет, впитывает жар их тел, будто хочет забрать себе хоть часть этого прикосновения, сохранить тепло, запах, тяжесть дыхания — как доказательство того, что это случилось. Не как лёгкое касание на отдыхе, не как эпизод, не как страсть, которую можно оставить за порогом, а как нечто впаянное в кости, в сердце, в то, что остаётся внутри, когда всё заканчивается.       Звёзды будто приближаются. Или они просто не моргают. Или ночь стала такой тихой, что в ней слышно каждое движение кожи о кожу, каждый всхлип, каждый трепет между рёбрами.       Тэхён над ним — тёплый, тяжёлый, настоящий. Влажный лоб касается его виска, волосы липнут к щекам, губы блуждают по подбородку, по шее, будто бы хотят затеряться и не вернуться. Он не торопится — но в каждом движении его тела есть такое напряжение, будто он сдерживает что-то намного большее, чем просто желание.       Чонгук выгибается ему навстречу. Он дрожит — не от боли, не от страха, от того, как сильно, как невыносимо он его чувствует внутри себя — каждый миллиметр, каждую полноту, каждый толчок, который будто вбивает в его тело: запомни, запомни, запомни.       Он сжимает его плечи, будто боится, что если не удержит — Тэхён растворится. Он гладит его лицо, водит пальцами по скуле, по бровям, по уголку губ — медленно, с благоговением.       — Чонгук… — хрипло, еле слышно.       Он расслабляется, пуская его глубже, принимая сильнее, шире, полностью — так, как ещё не принимал никого. Не потому, что может. А потому, что хочет, чтобы этот человек остался навсегда. В теле. В памяти. В мурашках, которые будут подниматься от прикосновений чужих рук.       Тэхён двигается неровно. Всё быстрее. То резко, то замирая. Он будто ломается внутри — между тем, чтобы не сделать больно, и тем, чтобы не упустить ничего. Он целует Чонгука в губы, в висок, в плечо, в грудь. Он держится за него, как за спасение. Он хочет затеряться. Раствориться. Утонуть.       — Ты мой, — вырывается из него. — Сейчас. Только сейчас…       И Чонгук кивает. Не вслух — глазами, телом.       Сейчас — да       Потом — нет.       Когда он кончает, то не кричит, просто сгорает изнутри, с застывшим взглядом, с дрожью в пальцах, с губами, прижатыми к его щеке. Он дрожит в руках Тэхёна, как лист, и ощущает больше, чем оргазм.       Тэхён достигает пика почти сразу после него — с громким, захлёбывающимся дыханием, с телом, прижатым к его, с лицом, погружённым в изгиб его шеи.       Они лежат так, медленно остывая.       — Не говори ничего, — шепчет Чонгук, — пожалуйста.       И Тэхён не говорит.       Только гладит его ладонь. Проводит пальцем по запястью. Переплетает пальцы.       Их сердца бьются в одном ритме.       Они медленно встают, ещё дрожа от жара прикосновений, и в теле остаётся лёгкая тянущая боль — словно память о каждом движении, о каждом вздохе, который они делили. Вода у их ног тихо шепчет, нежно лаская кожу, обещая холод и свежесть, которые могут снять жар и одновременно усилить ощущение настоящего.       Тэхён осторожно берёт Чонгука за руку — его пальцы лёгкие, но крепкие, как невидимая нить. В этом прикосновении — облегчение и тревога одновременно, словно отпускаешь что-то очень важное, но боишься, что оно ускользнёт. И вместе с тем — лёгкость, как будто наконец воздух становится чище, а сердце — свободнее.       Над ними рассыпаны миллионы звёзд — холодные, далёкие, но в этот миг они кажутся такими близкими, что можно протянуть руку и поймать одну из них. Их отражение в воде дрожит и переливается, словно живое серебро, и в этом блеске весь мир превращается в магию, в нечто одновременно хрупкое и вечное.       Они ступают дальше в воду, и холод обжигает кожу, пробуждая каждую нервную клетку. Он проникает глубоко, вызывая резкий контраст с ещё пылающим жаром внутри — жаром, который невозможно погасить — только принять. Холод снаружи и пламя внутри — два начала, которые сливаются в одно.       Вода мягко обнимает их тела, словно желая унять беспокойство и страхи, смыть всё, что было до этого момента. В этом прикосновении воды — свобода и новое начало. Они становятся легче — не только физически, но и душой, освобождаясь.       Тэхён поднимает лицо Чонгука к себе, и их губы встречаются — сначала осторожно, нежно, как будто боясь разбудить ночную тишину. Но поцелуй быстро становится глубже, насыщеннее — дыхание смешивается, руки ищут и находят друг друга, губы пробуют, открываются, сливаются.       Лёгкая дрожь пробегает по коже, словно ответ на каждый вздох, каждый шёпот губ. Холод воды усиливает чувства, превращая каждое прикосновение в электрический импульс, который разливается по телу и погружает в тёплую волну удовольствия.       Руки Тэхёна скользят по влажной коже Чонгука, лаская каждый изгиб, и Чонгук отвечает ему взаимностью — пальцы вплетаются в волосы, держат за шею, прижимают к себе, будто пытаясь запомнить всю полноту этого момента.       Без слов и пауз их тела начинают двигаться в едином ритме. Вода обволакивает их, создавая невидимую границу, где они могут быть только собой, открытыми и уязвимыми. Холод, сливающийся с внутренним жаром, создаёт странное, но прекрасное равновесие — будто они одновременно горят и тонут.       Шёпоты и стоны смешиваются с плеском воды, создавая неповторимую музыку ночи. Тэхён шепчет его имя — тихо, хрипло, с болью и нежностью одновременно.       Их тела сливаются всё глубже, каждое движение наполнено силой и нежностью, стремлением удержать друг друга, не потеряться в этой бескрайней ночи. Вода обнимает их так же крепко, как и они друг друга, скрывая и одновременно подчёркивая каждый вздох, каждое прикосновение.       Внутри Чонгука бурлит поток мыслей и чувств — страх потерять, страх раствориться, страх быть ранимым. Но вместе с этим приходит и облегчение — быть увиденным, принятым, быть настоящим в этом моменте. Его сердце стучит громко, будто пытаясь прогнать всю тьму и сомнения, даруя свет, который теперь принадлежит только Тэхёну.       Тэхён же, ощущая тепло и близость, чувствует, как его собственные стены рушатся. Он позволяет себе быть уязвимым, довериться и открыть то, что всегда держал глубоко внутри. Каждое прикосновение Чонгука — как спасение, как доказательство, что он всё ещё жив.       Когда жар вновь охватывает их, вода уже не кажется холодной — она становится частью их страсти, живой стихией, которая уносит их и хранит тайну. Они растворяются в этом танце тела и души, снова и снова находя друг в друге спасение и дом.       Чонгук отстраняется и закрывает глаза, чувствуя, как слёзы подкатывают к глазам, вдыхает запах Тэхёна, стонет и осознает…       «Я люблю его… я действительно люблю Тэхёна».       

***

             На следующее утро солнце нежно проникает сквозь щели штор, ложится на обнажённые спины и плечи, на спутанные волосы и переплетённые пальцы. Тишина между ними — не неловкость, а как после долгого, насыщенного сна, когда и говорить ни к чему. Чонгук просыпается первым. Он лежит, уткнувшись лбом в плечо Тэхёна, и слушает, как ровно тот дышит.       Позже, за чашкой крепкого греческого кофе, Тэхён вдруг говорит:       — Поехали.       — Куда?       — Куда-нибудь.       Они берут машину напрокат и едут вдоль побережья. Лутраки встречает их солнечным ветром и ароматом соли. Город будто дышит неспешностью — белые здания, черепичные крыши, цветущие балконы. Местные кошки лениво наблюдают за миром с каменных лестниц. Всё здесь — как картина, написанная лёгкой, акварельной рукой.       Они не спешат. Иногда молчат. Иногда говорят о глупостях. Едят мороженое, сидя на набережной. Чонгук часто смотрит на Тэхёна, как будто заново его открывает. В том, как он щурится от солнца, как медленно облизывает губы после кофе, как переводит взгляд с моря на небо — что-то почти невыносимо живое, настоящее — такое, что трогает его.       Они забираются выше, туда, где открывается вид на весь залив. Скалы горячие от солнца, под ногами хрустит сухая трава. Ветер треплет рубашки, и запах воздуха — горько-свежий, прозрачный. Там, в тени кипариса, Тэхён обнимает Чонгука сзади, кладёт подбородок ему на плечо.       Позже они спускаются обратно и пьют вино в маленькой таверне у моря, прямо на берегу. Вино тёплое, терпкое, как закат, что медленно тонет в море. Музыка играет едва слышно: какой-то старый греческий мотив, меланхоличный, щемящий.       Тэхён смотрит на Чонгука, как будто ничего другого в этом мире не существует.       Они приезжают ближе к вечеру, когда горячий воздух начинает остывать, а последние лучи солнца золотят край воды. Пар поднимается тонкими лентами, пахнущими камнем, солью и чем-то древним. Вокруг — тишина.       Тэхён, сбрасывая футболку, бросает на Чонгука быстрый взгляд из-под ресниц:       — Ты идёшь? Или будешь любоваться мной со стороны?       — Я наслаждаюсь искусством, — невинно отвечает Чонгук, подмигивая. — Но ладно… ради науки.       Он заходит в воду, чуть вздрагивая от контраста: тёплая, обволакивающая вода сразу касается самых чувствительных мест.       Тэхён обнимает его под водой, прижимает к себе, они целуются — сначала с усмешками, лёгкими уколами зубов, с ленивыми, игривыми касаниями под водой. День жаркий, путь по каменной тропе выматывает, но вместо усталости — только смех. Они играют, спорят, кто быстрее, кто громче пыхтит, кто забыл взять воду.       Чонгук вытирает лоб и шутит:       — Если я умру на этом склоне — пусть на камне напишут: «Погиб от любви и плохой обуви».       Они добираются до вершины, запыхавшиеся, и вдруг всё замирает. Вид. Тишина. Пространство. Голубой залив кажется нереальным. Остатки колонн шепчут о времени. Тэхён подходит сзади, не сказав ни слова. Обнимает. Кладёт ладони на живот, а губы — на шею. Его дыхание — прохладное, почти невесомое.       Они находят бухту, укрытую соснами, как случайную тайну. Море прозрачное, тёплое. Песок мягкий, будто шёлковый. Они сбрасывают одежду прямо на ходу, не теряя взгляда друг друга.       — Кто проиграет в «камень-ножницы-бумага» — целует другого, — подкидывает Чонгук, уже смеясь.       — Ты просто хочешь.       — Не отрицаю.       После игры — в которой оба «случайно» проигрывают, — они бросаются в воду. Тэхён подтягивает Чонгука к себе, притягивает за талию — в воде это легко, невесомо, — и целует. Сначала быстро, потом глубже, с каждым касанием уводя в другое состояние.       Позже они лежат на покрывале, и Чонгук прижимается к нему, мокрый, с растрёпанными волосами, с солоноватой кожей. Тэхён касается его губ, затем щеки, ключицы, ведёт пальцами по животу — будто играет на инструменте, бережно и точно.       Они соединяются, телами и чувствами, и это как волна — сильная, неизбежная, ритмичная. Сначала медленно. Потом — быстрее. До тишины, когда всё замирает. До точки, где нет слов.       

***

             Сначала просыпается свет. Он мягко скользит по телу Чонгука, задевая щёку, ключицу, линию плеч. Он морщится, пряча лицо в подушку, но потом чувствует тепло рядом. Парень поворачивается на бок. Его взгляд скользит по лицу Тэхёна: тени ресниц, тёплое дыхание, приоткрытые губы. Он хочет дотронуться, но боится разбудить, касается его плеча — нежно, почти невесомо. И мужчина открывает глаза.       — Утро, — хрипло говорит Чонгук.       — Уже? — Тэхён тянется к нему, целует.       И Чонгук не против.       Они не встают сразу — лежат, разговаривают, вспоминают, как однажды кто-то из них пролил вино в чужой чемодан, спорят, чей акцент на английском «сексуальнее». Всё становится лёгким.       Потом — завтрак на балконе. Хрустящее тесто, греческий йогурт, вяленые финики и свежий инжир. Тэхён кормит Чонгука с вилки, нарочно промахивается, размазывая сладкое по его щеке, чтобы потом слизать.       

***

             Кровать скрипит под их весом, но в этой тишине даже это кажется одобрением — мол, да, это правда происходит, да, вы здесь, вместе, и никто не повернёт назад. Чонгук лежит на спине, а Тэхён над ним, опираясь на ладони, окружая его собой. Их взгляды не отрываются. В них не только желание — в них страх потерять, в них вечность, в них «Останься со мной».       Пальцы Тэхёна проходят по его груди — почти случайно, но от этого у Чонгука перехватывает дыхание. Кожа стала чувствительной, как нерв, открытая, уязвимая. Он запрокидывает голову, и Тэхён приникает к его шее — губами, носом, щекой. Медленно, бережно. Целует ниже — туда, где пульс, туда, где дрожь в венах, прижимается к нему плотнее, не спеша — их тела находят друг друга так, как будто давно это репетировали, как будто всё уже было, но никогда так глубоко, так ясно. Он чувствует, как Чонгук сжимает его плечи, как замирает, словно держит внутри себя дыхание целого мира.       И они начинают двигаться. Волнами. Ритмично. Плавно. Иногда — с хрипом, иногда — с выдохом, в котором больше мольбы, чем слов. Это не просто касание тел — это принятие. Без остатка. Без маски. Без страха.       И в этом нет ничего механического. Всё — как музыка. Поцелуи на виске. Ладонь, скользящая по пояснице. Задержка дыхания в тот момент, когда кажется, что ты больше не можешь вместить это ощущение, эту полноту.       Они растворяются друг в друге. И когда тело дрожит, когда голос срывается на почти беззвучный стон, когда ресницы касаются щеки другого — в это мгновение становится понятно, что любовь не в словах. Она — в движении. В том, как один человек становится этим для другого.       Позже, когда всё успокаивается, они лежат на простынях, переплетённые ногами, руками, дыханием. В окно тянет ночным бризом, и город снизу кажется далёким, будто под ними — целая вселенная.       Они не торопятся. Не бегут за кульминацией. Их движения — как разговор глазами, как признание телом. Всё, что было не сказано, проговаривается в прикосновениях — в том, как пальцы Чонгука цепляются за ткань под ним, как Тэхён замирает на вдохе, прислушиваясь не к звукам, а к ощущению.       Каждое касание — будто они впервые узнают друг друга. Нет повторов. Всё заново. Всё с нуля. Только дыхание, тепло, лёгкая дрожь, когда губы касаются той части шеи, где особенно чувствительно. Только взгляд, залипающий на мимолётной эмоции. Только ладони, которые не хотят отпускать ни на миг.       Чонгук тянется к Тэхёну, будто хочет забраться, стать ещё ближе, раствориться. Их лбы соприкасаются. Ладони движутся по спине — неуверенно, но с такой нежностью, что у Тэхёна внутри всё сжимается.       — Ненавижу это…       Пальцы Чонгука вплетаются в его волосы. Он гладит затылок — легко, почти невесомо, как будто боится разрушить тишину между ними. Но тишина только крепнет. Становится опорой. Музыкой.       Каждое движение — мягкое, согласованное, наполненное. Они замирают, ловя момент, в котором совпадают сердца. В котором нет «я» и «ты» — только «мы». Не телами даже — дыханием. Желанием. Глубинной потребностью быть рядом.       Когда ритм становится медленнее, когда кожа горячая, а ладони скользят по спине в попытке не отпустить — в этом есть красота. Нечто священное. Их лбы всё ещё соприкасаются. Они не закрывают глаза. Смотрят. До конца.       До самого конца, как будто боятся что-то упустить.       И вот наступает тишина.       Тэхён укрывает их пледом. Его пальцы рисуют круги по плечу Чонгука, пока тот лежит, прижавшись к его груди, и шепчет — не словами, а дыханием.       Плед чуть соскальзывает, обнажая изгиб плеча, но им всё равно. Воздух между ними — тёплый, насыщенный выдохами и остаточными токами напряжения, которое теперь растворяется, медленно, как лёд в ладони. Чонгук чуть поворачивает голову, щекой касаясь груди Тэхёна, и на секунду замирает, словно прислушиваясь, пока тот гладит его по волосам, уводит ладонь ниже — по шее, по спине, к самому краю, где кожа ещё пульсирует от пережитого, медленно, не отрываясь взглядом, проводит пальцами вдоль позвоночника.       Чонгук вдруг поднимает руку и кончиками пальцев касается его лица, запоминает. Черты, линии, тепло. Ласково, бесконечно бережно.       Бесконечно не так, как привыкли они.      

***

             Пляж оживает к вечеру. Пальмы — тонкие и высокие — едва покачиваются под слабым ветерком. Вдалеке играет музыка — негромко, но так, что вибрации ощущаются под кожей. Всё вокруг светится: гирлянды, фонарики, неоновый бар у деревянного настила. Воздух солоноватый, тёплый, пахнет кокосовым маслом, огнём и морем.       Тэхён и Чонгук идут медленно, почти не касаясь друг друга, но между их телами натянута нить — видимая только им. Они в рубашках: у Тэхёна — белая, лёгкая, расстёгнутая на две пуговицы; у Чонгука — чуть темнее, с короткими рукавами, закатанными до плеч. Его волосы ещё влажные после душа, и капля медленно скатывается по шее, исчезая под воротом.       — Здесь красиво, — говорит Чонгук, глядя на огоньки в песке. Люди смеются, танцуют, кто-то запускает фейерверки с пирса.       — Да, красиво.       Чонгук поворачивается к нему, и в его взгляде — смесь: смущение, тепло, почти недоверие. Они доходят до огней, садятся на край деревянного настила, свесив ноги вниз.       Перед ними — море.       — Ты думаешь об этом? — вдруг спрашивает Чонгук.       — Я не хочу думать, — честно отвечает Тэхён.       Молчание. Не гнетущее — скорее… наполненное. Чонгук смотрит на горизонт, потом снова на него. Его пальцы медленно скользят по колену, будто ищут, за что уцепиться.       — И что с этим делать? — говорит он.       Где-то вдалеке вспыхивает фейерверк. Отражается в воде. Освещает их лица на мгновение — и кажется, будто всё вокруг замирает.       — Ты же знаешь, что нам надо поговорить об этом. Обо всём.       Чонгук смотрит на воду, чувствует, как в груди поднимается что-то вязкое и горькое.       — Мы же не можем, — произносит он.       Тэхён не двигается. Он застыл, глядя в ночное небо.       — Я — заместитель декана. Я сижу за одним столом с теми, кто принимает решения. Кто подписывает приказы об отчислении. Кто следит за моральным кодексом. Я должен быть выше таких чувств.       — А я — курсант. Я моложе. Я под надзором. У нас нет никакого «права». Ни этики, ни правил, — ничего, что позволило бы просто быть собой.       Тэхён сжимает кулаки. Пальцы белеют от напряжения.       — Чонгук…       — Я не знаю, как жить с этим, — выдыхает тот. — С тем, что я тебя хочу. Не только телом.       Воздух между ними становится плотным — как ткань, натянутая до предела. Один вдох — и она порвётся. Один взгляд — и никто уже не вернёт себя.       Тэхён закрывает глаза.       — Если нас поймают, — говорит он тихо, — тебя отчислят. Мою карьеру уничтожат. Всё, чего мы добивались, исчезнет. Нам не простят. Нас не защитят. Никто не будет рядом.       — Я не хочу, чтобы меня защищали, — жёстко бросает Чонгук.       Их омывает ночная пелена неприкрытых чувств.       — Может… просто сегодня. Есть только сегодня, да?       — Да. Только сегодня.       — Тэхён, ты любишь меня, да? Это ведь было неизбежно: я и ты — среди этой непроглядной пелены непонятной жизни?       Они возвращаются не торопясь. Песок хрустит под ногами, и тишина между ними — не отдаляющая, а выжидающая. Слов больше не нужно: всё уже сказано. Решение принято. Они выбрали сегодня. Одну ночь. Один шанс. Номер. Щелчок замка.       Дверь закрывается за спиной, и комната наполняется их дыханием. Всё остаётся снаружи: академия, звания, страх, запреты. Здесь — только кожа. Тень и дрожь. Тэхён не включает верхний свет — только торшер в углу. Комната сразу становится другой — почти чужой, почти нереальной.       Он поворачивается к Чонгуку. Несколько секунд — и всё замирает. Мир перестаёт двигаться. Чонгук стоит напротив — напряжённый, сжав губы. Его глаза — тёмные, влажные. В них отражается всё море. Он не делает первый шаг. Он ждёт. И Тэхён подходит ближе. Сначала — один шаг. Потом второй.       — Если ты передумаешь… — шепчет он.       — Я не передумаю, — отвечает Чонгук. — Никогда.       И тогда — пауза. Одна секунда, которая держит на краю.       Потом их губы встречаются.       Это не страсть. Не торопливая жажда. Это — признание. Прикосновение — как обещание. Как тихий голос, который говорит: «Я здесь. Я с тобой». Тэхён целует медленно, будто хочет запомнить каждый миллиметр. Чонгук отвечает, как будто уже боится того, что будет потом. Их пальцы находят друг друга — и это даже важнее поцелуя. Потому что в этом жесте — доверие. Они раздеваются не спеша. Тэхён расстёгивает пуговицы рубашки Чонгука, будто считает их. Каждую — с осторожностью. Как будто, если сделать это слишком быстро — всё исчезнет.       Чонгук тянет Тэхёна за ворот рубашки, но не срывает — просто проводит пальцем по ключице. Потом — по груди.       — Ты красивый, — выдыхает он. — Всегда хотел это сказать.       — Не говори так… а то я могу запомнить.       — Я хочу, чтобы ты это помнил.       Они опускаются на кровать — не в спешке, не в порыве, а будто под действием гравитации друг друга. Простыня холодная, но тела — тёплые. Их лбы соприкасаются.       — Я не умею прощаться, — говорит Тэхён.       — Мы ещё не прощаемся, — отвечает Чонгук.       И в этот момент всё действительно замирает. В комнате — только дыхание. Движение грудной клетки. Влажные волосы, разбросанные по подушке. Его ладони на талии. Пальцы вдоль позвоночника. Пульс, отзывающийся в губах.       — Я боюсь забыть, как ты выглядишь в этом свете, — вдруг говорит Чонгук.       — Не забывай. Хочу, чтобы ты это помнил.       — Остаться бы…       Чонгук касается его щеки.       — Мы здесь.       — Только на ночь.       — Но мы — здесь.       Он снова целует Тэхёна — глубже. Медленнее. И тот открывается — не телом, а кожей, нервами, руками, которыми прижимает его к себе. И когда Чонгук касается его кожи — пальцами, ладонями, губами — он делает это осторожно. Так, будто каждый дюйм — это священное.       Тэхён закрывает глаза. А потом тянется. Касается ладони. Потом — запястья. Потом, медленно, с затаённым трепетом, проводит пальцами вверх по предплечью. Кожа Чонгука горячая, живая, отзывается пульсом под пальцами. Тэхён касается его лица — осторожно, будто учится новому языку. Пальцы скользят по скуле, по линии подбородка, по губам, которые чуть дрожат.       — Ты же понимаешь… — шепчет Тэхён, — это невозможно. Мы не должны. Это конец. После этого — ничего.       — Я знаю, Тэ…       И Чонгук целует его.       На этот раз — глубже. Медленнее. Тот самый поцелуй, от которого меняется температура тела. Когда кажется, что кожа больше не твоя, а общая. Что всё, что ты есть — уходит в касание. В выдох. В ответ.       Кожа касается кожи.       Они двигаются медленно. Как во сне. Как будто каждое движение — это шаг через грань. Не страсть. Не похоть. Что-то другое. Глубже. Тише. Мягче. Почти беззвучно.       Тэхён чувствует, как его пальцы дрожат, когда он касается линии живота Чонгука. Как тот замирает — а потом подаётся ближе. Будто разрешает. Просит. Отдаёт себя.       Они не спешат. Не рвутся. Просто остаются в этом пространстве, которое создали друг для друга — на одну ночь. На последнюю.       — Мне кажется, — шепчет Тэхён, целуя его шею, — я никогда не чувствовал себя настолько живым.       — Я здесь, — отвечает Чонгук, почти не дыша. — Мы пока здесь…       И тогда Тэхён впервые за всю жизнь позволяет себе быть собой. Не правильным. Не сильным. Не нужным.       А нуждающимся.       Он кладёт голову на грудь Чонгука и слушает, хочет запомнить этот звук на всю жизнь. Комната почти погружена в полумрак. Лишь тонкий свет от ночника на тумбочке льётся по стенам, будто оберегая их от мира снаружи.       Тэхён чувствует, как напряжение, сковывающее их всё это время, начинает таять. Потом его губы скользят ниже — к ключице, дальше — к мягкой линии шеи, где капли влаги ещё не высохли. Он дышит в эту кожу и ощущает, как Чонгук дрожит — от холода и волнения. Его рука обвивает талию, пальцы вжимаются в мягкую кожу, пытаясь запомнить каждую деталь. Парень прижимается ближе, его дыхание теплее, тело мягко отзывается на каждое движение.       Они сливаются воедино — тела и души, сомнения и желания — в этом пространстве без времени, где можно быть настоящими.       Тэхён медленно входит в Чонгука — чувствуя одновременно боль и нежность. Словно хрупкий лёд, что тает от тепла. Чонгук обнимает его, цепляется за плечи, будто хочет удержать реальность, которая вот-вот ускользнёт.       Нет места для страхов.       Есть только они.       Двое.       Связанных.       Двое впервые позволивших себе быть по-настоящему живыми. Тэхён чувствует, как тело Чонгука расслабляется, позволяя им обоим раствориться друг в друге. Где-то на уровне подсознания он слышит протестующий вопль — своё сердце, которое пытается пробиться сквозь принятое решение. Решение правильное, понимаете? Настолько правильное. У них впереди целая жизнь: служба, достижения. Чонгук найдёт себе прекрасного партнёра, будет любить его и сможет с ним сделать всё то, чего Тэхён никогда не сможет ему дать.       В книгах о любви герои борются за право быть вместе, жертвуют собой, идут против всего мира ради тех, кого любят. Но в реальной жизни нет волшебных возможностей. Вы — отдельный человек, вам нужна работа, деньги. Тэхён со своим дипломом не может просто так бросить службу в полиции. Стоит им с Чонгуком выйти за пределы дома, держась за руки — это разлетится по всему Сеулу, по новостным каналам. Его посадят. А Чонгук потеряет всё, о чём мечтал. Это слишком высокая цена просто за то, чтобы быть вместе. Любовь в их возрасте уже не центр вселенной. Нет. Они пострадают несколько месяцев — и вернутся к прошлой жизни. Так будет правильно.       — Боже… Тэхён… — выводит его из мыслей голос парня. Его феромон обволакивает лёгкие, проникает в каждую клетку тела.       Альфа замирает. Входит до самого основания и опирается на руки, глядя на лицо Чонгука — на выражение удовольствия, читающееся в его чертах. В какой момент ему начал нравиться Чонгук? После того как он впервые кончил с ним как ненормальный? Когда тот кричал на него в кабинете? Или когда выглядел в полумраке бассейна как нечто божественное?       — Почему ты?.. — Чонгук моргает, в каждом вдохе — напряжение.       — Посмотри на меня. — Тэхён наклоняется, вдыхая запах их желания. — Смотри только на меня.       Следующий толчок уносит их за пределы привычного. Это не звериный, быстрый темп, к которому привык мужчина. Это не просто удовлетворение. Он хочет познавать Чонгука по частицам. Спросить, какая у него любимая книга. Какую музыку он слушает. Что делает в выходные. Каким было его детство. Общается ли он с родителями. Кто его друзья. И есть ли что-то между ним и тем омегой, у которого он остается иногда?       Все эти вопросы отступают, когда он снова входит в Чонгука, задевает простату — и слышит этот невероятный стон, самый прекрасный из всех, что он слышал. Упивается его кожей на шее, чувствуя приближающийся водопад внутри.       Тэхён не хочет, чтобы это заканчивалось.       Он так много терял. Он никогда не имел ничего, что касалось бы сердца и души — так, как этот парень. Дурацкий, невыносимый Чон Чонгук, который влез под кожу и остался там — запахом кедра, осеннего леса. Запахом надежды, что в этой жизни может быть и что-то хорошее. Что-то предельно сложное и одновременно до безумия лёгкое — настолько, что привыкаешь быстро, а бросить уже не можешь.       — Чонгук… — выдыхает он. — Я люблю тебя.       Мужчина смещается, меняет угол, прижимаясь ближе, касаясь его везде и сразу.       — М-м-м… боже… — парень откидывается на подушку, теряясь между импульсами удовольствия и жара, где-то за пределами гравитации.       «Я не хочу его отпускать. Только не сейчас. Пусть побудет со мной ещё несколько дней… недель… Но только не сейчас».       — Чонгук, я… — Срывает крышу. Точно срывает.       Послышался скрип пружин — но в этой вселенной он ничего не значит. В их гравитации они — одно целое. Галактика, дрожащая на грани чего-то опасного. Движения становятся не просто толчками — это действия, уносящие всё дальше. Стоны переходят в шёпоты, рычание — в крики.       — Я люблю тебя… Я люблю, люблю, люблю тебя. Так сильно.       — Тэхён… что… ты… — с трудом выговаривает Чонгук. Слова срываются с губ и касаются кожи, как вспышки, заставляя внутренние плиты сдвигаться в хаосе.       Оргазм накрывает его так мощно, что Чонгуку кажется: он потеряет сознание. Мысли гудят, как колокола, но он кончает так жарко и бурно, что срывает голос, вцепляется в Тэхёна, будто хочет удержаться в этой агонии.       «Не уходи. Не уходи. Не уходи».       — Люблю… люблю тебя… — шепчет Тэхён, и эти слова словно бьют по самой сути, снова и снова. Чонгук открывает глаза, хватается ладонями за ощущение его рядом. Они становятся чем-то единым, непостижимым для самой реальности.       Потому что он тоже его любит.       Он любит Тэхёна. Так сильно.       — Я люблю тебя. Люблю тебя тоже…       И в этот раз — ни Чонгук, ни Тэхён не уходят. Они остаются. Тлеть в руках друг друга до самого конца. До последней искры в этом хаосе чувств. До последнего метеорита, сгорающего в атмосфере их галактики.       И когда он исчезает — они шепчут последнее «Люблю».       И остаются вместе.