семнадцать мгновений весны

мёнхо учит хансоля медитировать в их первую встречу, на полу в спальне джошуа, пока на первом этаже его дома играет музыка, а за окном за горизонт садится большое круглое солнце. на полу джошуа лежит ковёр с таким же рисунком, какой был на ковре у одной из бабушек хансоля, и он не может об этом не думать, пока мёнхо командует им и говорит, как правильно дышать и расправлять плечи, чтобы позвоночный столб был прямым, а грудная клетка — свободной. когда хансоль закрывает глаза, он видит рисунок ковра на обратной стороне своих век и не может об этом не думать. — отпусти мысль, — у мёнхо заметный акцент. хансоль всегда был слишком внимательным к звукам, и эту мысль он не может отпустить: то, как по-другому мёнхо говорит и какая другая у него интонация. — позволь себе ни о чём не думать и сосредоточься на дыхании, — мёнхо сидит на полу рядом с хансолем, и их колени соприкасаются. — вдох, — он шумно вдыхает, и хансоль следует его примеру. — выдох. хансоль думает, что сейчас его вырвет. последний стакан водки с клюквенной комбучей был лишним. мёнхо выдыхает. наверное, медитация — не то, что может получаться у хансоля на пьяную голову. наверное, стоит попробовать снова, но уже завтра, когда мёнхо, скорее всего, не будет рядом. — меня сейчас вырвет, — информирует хансоль и открывает глаза. мёнхо вопросительно наклоняет голову вбок. хансоль ждёт секунду, но ничего критического не происходит. — а, нет, — он выдыхает с облегчением и подтягивает к себе колени. — показалось. мёнхо облокачивается о ножку кровати джошуа спиной и закрывает глаза. его ноги вытянуты по полу почти до батареи под подоконником, и он занимает так много и так мало пространства одновременно, что хансоль на секунду сомневается, есть ли мёнхо в комнате вообще. последний раз, когда кто-то подсунул ему брауни с травкой в начале апреля, хансолю тоже казалось, что предметы в пространстве занимают слишком мало и слишком много места одновременно. мёнхо поднимается с пола. — я пойду, — говорит он и неопределённо кивает на дверь. — принести тебе чего-нибудь? воды? — хансоль качает головой. — ладно, — мёнхо бросает прощальный взгляд за окно. в его глазах отражается оранжевый свет, и хансоль запоминает это: солнечные блики на его веках и в его волосах. какая-то часть хансоля хочет попросить мёнхо остаться. хансоль не хочет быть один. другая часть хансоля забыла корейский язык. — до встречи. хансоль знает, что мёнхо — художник. родители хансоля тоже художники, но хансоль не собирается играть во фрейда с самим собой. джонхан протягивает ему блистер аспирина и садится за стол, забираясь на стул с ногами. хансоль запивает таблетку водой. в доме джошуа она другая, вкуснее, чем та, что хансоль фильтрует у себя дома. — хлопья? — предлагает джонхан и кладёт подбородок себе на колени. — если подождёшь, когда джису-а проснётся, он сделает яичницу. — угу, — хансоль допивает стакан. наверное, ему нужно постоянно торчать дома у джошуа, чтобы избежать обезвоживания. — но я, наверное, пойду домой. — как знаешь, — джонхан опускает босые ноги на кафельный пол и пожимает плечами. — или, — он делает многозначительную паузу. — мы покурим, а потом ты пойдёшь домой. — окей, — хансоль встаёт из-за стола, и джонхан довольно улыбается. они сидят на крыльце и курят последнюю найденную в карманах джонхана сигарету на двоих. когда джошуа проснётся, он обязательно разочарованно покачает головой, потому что никотин — это плохо и всё такое, и хансоль прекрасно об этом осведомлён, просто — просто отказывать джонхану равносильно самоубийству, а хансоль слишком любит жизнь, чтобы совершать такой акт насилия против себя. — очень простая мысль, — говорит джонхан, передавая хансолю сигарету. — ты не можешь контролировать всё и можешь контролировать только то, что можешь, а, значит, нет смысла переживать хотя бы из-за того, что ты контролировать не можешь, — хансоль делает затяжку. джонхан курит что-то непривычно тяжёлое, а ещё он постриг волосы неделю назад, хотя все друзья и знакомые отговаривали его, и теперь солнечный свет цепляется за концы его короткой и едва заметно вьющейся чёлки как рыба за крючки. — доверься судьбе и отпусти лишние мысли, и всё в этом духе. — ты переживаешь из-за чего-то? — спрашивает хансоль и возвращает джонхану сигарету. утренний ветер срывает смешок с его губ и лепестки с цветущих черешен. они рассыпаются по лужайке обрывками облаков. если их собрать, то ими можно будет набить подушку. — я всегда переживаю из-за чего-то, — джонхан облокачивается о ступеньку выше и закрывает глаза. — это называется тревожный невроз. хансоль смотрит на его расслабленное лицо и солнечные блики на его веках и линии бровей и думает, что не может контролировать солнечный свет, а, значит, нет смысла переживать хотя бы из-за него. — попробуй медитацию, — предлагает он и получает толчок в плечо, но джонхан смеётся. наверное, этого хансоль и добивался: его смеха, рассыпающегося по крыльцу бисером из браслетов, которые плетёт джису, и его широко раскрытых глаз, в которых отражается небо, облака, солнце и всё, что ни хансоль, ни джонхан не могут контролировать. джису выползает на крыльцо в пушистых тапочках и плюхается на ступеньки между хансолем и джонханом. — ты ночевал у нас? — спрашивает он, пока кладёт голову джонхану на плечо, и продолжает, не дожидаясь ответа. — хан-и накормил тебя завтраком? — он собирался домой, — говорит джонхан, и его ладонь машинально ложится джису на спину, водит круги по ткани его футболки. иногда люди идеально подходят друг другу, как кусочки пазла. хансоль думает, что, наверное, у него так с сестрой и, может, с сынкваном и чаном. — значит, нет? — всё окей, — хансоль поднимается на ноги. — я позавтракаю дома, — но дома он, скорее всего, завалится спать до вечера, пока его не разбудит боль в скрученном от голода желудке. — спасибо, что позволили спать на вашем диване. — я не помню, чтобы позволял тебе спать на нашем диване, — в один голос отзываются джонхан и джису, и хансоль смеётся. иногда люди идеально друг другу подходят. вечером хансоль выбирается к стадиону, чтобы не оставаться одному после того, как солнце сядет. он знает, что любительская ежевечерняя футбольная игра уже началась, но смотреть иногда интереснее, чем бегать по полю. джун сидит на первом ряду трибун. хансоль садится рядом с ним. в воздухе пахнет горько-сладким апельсиновым ликёром, и, наверное, так пахнет оранжевое солнце, опускающееся к горизонту. — какой счёт? — спрашивает хансоль и прячет руки в карманах бомбера. — ты думаешь, я слежу? — джун поднимает глаза от экрана телефона. на секунду в голове хансоля мелькает мысль о том, что джун, должно быть, знаком с мёнхо. — скоро перерыв, — джун снова утыкается в телефон, и хансоль откидывается на спинку жёсткого пластмассового сидения, позволяя солнечному свету облизать своё лицо. — спросишь у кого-нибудь. вону подбегает к трибунам первым, когда кто-то кричит об окончании первого тайма. джун протягивает ему бутылку воды, и вону долго пьёт, запрокинув голову назад и позволяя каплям стекать по его шее под ворот футболки. он возвращает джуну пустую бутылку и падает на сидение рядом с ним. — вы выигрываете? — джун тянется, чтобы убрать мокрую из-за пота прядь у вону со лба. он уворачивается и сам заправляет чёлку назад. иногда люди идеально подходят друг другу — иногда им приходится учиться быть идеальными друг для друга. — нет, — вону ставит одну ногу на край сидения, подтягивая к себе колено. игроки разбредаются по полю в разные стороны, бросив мяч на искусственной траве. — сынкван и чан опять пытались убить друг друга весь первый тайм, — вону потягивается и перекидывает руку через плечо джуна. — они в одной команде. хансоль щурится и находит чана и сынквана на краю поля. со времён старшей школы мало что изменилось. чан протягивает сынквану свою бутылку воды — хансоль знает, что это его бутылка, потому что сынкван не носит с собой воду, даже когда идёт в спортзал, — и сынкван благодарно ему улыбается, и эту улыбку видно даже с противоположного края поля. — люди по-разному показывают свою привязанность, — говорит джун. вону мычит что-то неопределённое ему в ответ и проводит по основанию его шеи пальцами. наверное, это его способ показать привязанность. хансоль медитирует перед сном, сидя на полу захламлённой спальни. у него не получается отпустить мысль, но получается сосредоточиться на дыхании. дышать полной грудью приятнее, когда окна в комнате открыты и свежий воздух забирается за шиворот футболки и щекочет ладони. этой ночью хансоль быстро засыпает и просыпается раньше, чем просыпается обычно, и вода, которой он запивает ежедневную порцию витаминов, кажется вкусной и другой. — если я позову мёнхо посмотреть документалку у меня дома, это будет странно, да? — хансоль отправляет в рот сразу три картофелины фри. сынкван хмурится. — мёнхо? — друг джун-хёна, — подсказывает чан. — художник. сынкван хмурится ещё сильнее. хансоль снимает пластмассовую крышку со стакана с молочным коктейлем. в нём плавают дроблёные кусочки льда. хансоль думает о том, как каждый раз обещает себе больше не пить это толкающее к диабету недоразумение, но всё равно заказывает его. — когда ты успел с ним познакомиться? — вскидывает брови сынкван. — в пятницу, — хансоль делает пробный глоток и чувствует, как его зубы сводит от холода. — у джошуа. сынкван окидывает хансоля внимательным взглядом и кладёт подбородок на согнутую в запястье руку. чан называет это его позой для размышлений, и чан, скорее всего, прав, но, наверное, было бы лучше, если бы сынкван размышлял о чём-то более важном, чем хансоль, мёнхо и их гипотетический совместный просмотр документалки. — это будет странно, — резюмирует сынкван и выпрямляется. — ты странный. — мёнхо-хён тоже странный, — говорит чан и тянется через стол, чтобы забрать у хансоля коктейль, делает глоток и морщится. — как ты это пьёшь? хансоль пожимает плечами. чан возвращает ему покрытый конденсатом стакан. — если мёнхо тоже странный, то это будет не странно, — говорит сынкван и делает глоток своего айс-латте. хансоль хочет спросить, по какой шкале сынкван и чан измеряют странность, но это слишком странный для дружеского обеда вопрос. хансоль разбивает ладони об асфальт в скейт-парке и долго смотрит на кровавые клочки кожи на руках. чан находит пластыри у себя в рюкзаке и сидит рядом с хансолем, пока он заклеивает ободранные пальцы. — поэтому сынкван не любит скейтбординг, — говорит чан с сожалением и подбирает с асфальта обёртку от использованного пластыря. хансоль хочет сказать, что сынкван не любит — или только делает вид, что не любит, — скейтбординг, потому что им занимается чан. — очень больно? — нет, — хансоль улыбается и хлопает чана по плечу. на его футболке остаётся кровавый след. — всё окей. хансоль возвращается домой, открывает окна в комнатах, садится на пол и находит социальные сети мёнхо через их общих друзей. он листает его фотографии, пока греет последний оставшийся после того, как чан приходил к хансолю в прошлую среду, кусок пиццы в микроволновой печи, и думает, что мёнхо совсем не похож на родителей хансоля, хотя он тоже художник. — чувствуй себя как дома, — говорит хансоль, открывая перед мёнхо дверь в свою спальню. ему пришлось убраться, и теперь сам хансоль едва ли может чувствовать себя как дома в своей комнате. — у меня есть чай. ты хочешь чай? мёнхо улыбается. он использовал много эмодзи, когда переписывался с хансолем вчера. хансоль считает это хорошим знаком. — я хочу чай, — мёнхо садится на край его кровати. хансоль замечает слой пыли на полке над её изголовьем и надеется, что мёнхо не станет обращать на это внимание. — я быстро, — обещает хансоль и слышит, как мёнхо смеётся, когда закрывает за собой дверь в спальню. хансоль ищет самую чистую кружку из тех, что есть у него на кухне, и неотрывно смотрит на чайник, пока в нём закипает вода, будто это может ускорить процесс. листья зелёного чая отказываются тонуть в кружке, и скудные познания хансоля в заваривании чая говорят о том, что так быть не должно, поэтому он прибивает заварку ко дну кружки ложкой и надеется на лучшее. — мы правда будем смотреть документалку, — говорит мёнхо, когда хансоль возвращается в спальню, даёт ему кружку, садится на кровать рядом и открывает ноутбук с наполовину прогруженным фильмом. в голосе мёнхо слышно разочарование. — я думал, это эвфемизм. — нет, — хансоль наклоняется, чтобы отрегулировать яркость экрана, и на секунду замирает, когда до него доходит смысл сказанных мёнхо слов. — подожди, эвфемизм к чему? мёнхо снова смеётся, но ничего не говорит и тянется, чтобы нажать на пробел и снять фильм с паузы. хансоль пользуется нетфликсовским аккаунтом джошуа вместе с джонханом, и если у джонхана есть на это хоть какое-то право как у человека, с которым джошуа состоит в длительных романтических отношениях, то хансоль занимается паразитизмом. но, если паразитизм такого рода позволяет ему проводить время с мёнхо, то хансолю даже не стыдно. мёнхо уходит поздно вечером после того, как он и хансоль заказывают китайскую еду и обсуждают фильм, пока у них обоих не кончаются слова на корейском языке. мёнхо почти не знает английский. хансоль совсем не знает китайский. мёнхо оставляет чай недопитым. хансоль пробует его в темноте спальни и морщится. то, что мёнхо смог выпить хотя бы половину, можно считать подвигом. — мёнхо, — торжественно произносит джонхан, когда находит хансоля в кресле в гостиной в доме джошуа, и смотрит на него взглядом, который можно очень по-разному интерпретировать: либо джонхан забыл, как хансоля зовут, и теперь тычет пальцем в небо из имён людей, которых он знает, либо у него есть невероятно увлекательная сплетня про мёнхо и, чтобы её рассказать, ему нужно обозначить главное действующее лицо. — сынкван проболтался, что вы с ним начали дружить. — сынквану нужно меньше болтать, — замечает хансоль, и джонхан смеётся. — в этом ты солидарен с чаном, — он плюхается на диван напротив хансоля и закидывает ногу на ногу. — но всё же, со мёнхо, — он поигрывает бровями, и выходит у него не очень профессионально. мимика — это сложно, и за это хансоль не может джонхана осуждать, а вот за желание совать нос не в своё дело — ещё как может. — что у вас там такое? — ничего, — хансоль принимает более удобное положение, перекидывая ноги через подлокотник. — ничего, — передразнивает его джонхан и ждёт, что хансоль скажет что-нибудь ещё, но он молчит. — ты такой зануда, соль-а, — страдальчески стонет джонхан, откидываясь на спинку дивана. — разве не видно, что мне скучно? мог бы и выдумать себе личную жизнь для приличия. — для приличия? — ладно, для развлечения, — сдаётся джонхан. — отношения вону и джуна перестали быть интересными ещё прошлой весной. хансоль хочет сказать, что в таком случае джонхану стоит сосредоточиться на его отношениях с джошуа, потому что они-то должны быть интересными, но думать о своих отношениях — это уже не развлечение, а рефлексия, и иногда рефлексия равносильна самоубийству. джонхан слишком любит жизнь, чтобы идти на такие риски. он почти сползает с дивана на пол. джошуа спускается на первый этаж и наклоняется, чтобы оставить поцелуй у джонхана в волосах. хансоль знает, что джошуа знает, что хансоль на них смотрит, но это тоже проявление привязанности своего рода: и джонхан, и джошуа доверяют хансолю настолько, что могут позволить себе нежность рядом с ним. хансоль думает, что в мире нет ничего более искреннего, чем это. — хансоль-а не хочет рассказывать, что у него там с мёнхо, — обиженным тоном сообщает джонхан, когда джошуа садится на диван рядом с ним. — а что у него с мёнхо? — ничего, — повторяет хансоль и встречается с джошуа глазами. хансоль знает, что он поймёт и не будет на него давить. джошуа мягко улыбается. — видишь, хан-и? ему нечего рассказывать. джонхан демонстративно вздыхает, но ничего не говорит больше и сворачивается калачиком у джошуа под боком. хансоль забывает, зачем изначально к ним пришёл: поговорить или выпить вкусной воды. — это не так уж глубоко, — говорит мёнхо и улыбается. хансоль сидит на полу в его студии и рассматривает его картины. мёнхо сам пригласил его сюда, и всё здесь: белые полы, потолки и стены и запах краски и лака, — напоминает хансолю о детстве. — это сердце, — мёнхо дотрагивается до густого слоя краски на холсте ногтем. — потому что всем нам иногда нужно нарисовать сердце. а всплески оранжевого тут только из-за того, что мне понравилось, какой оттенок я намешал на палитре, и мне не хотелось его терять. мёнхо не такой серьёзный, каким кажется. не такой глубокий. некоторые вещи делаются просто так. хансоль почти всё в своей жизни делает просто так, и мёнхо его, кажется, понимает, если судить по его рисункам. он сидит на полу в студии и рисует трещины с потолка, пока хансоль курирует плейлист прямо при нём. фрэнк оушен — общая тема для разговора, а розалию мёнхо не знает, и это повод скинуть ему подборку её песен и обсудить их при встрече, и это тоже не так серьёзно, как хансоль себе представлял. ему не нужно знать что-то о живописи, искусстве, моде, чтобы знать мёнхо. ему достаточно сидеть рядом и отпускать мысли — не из головы, но в воздух, чтобы они повисали в нём словами, с которыми мёнхо может взаимодействовать. он отдаёт хансолю срисованные с потолка трещины, и это точно не так уж и глубоко. — вы легко ладите, потому что вы оба странные, — говорит сынкван и скидывает мятую футболку с дивана в гостиной хансоля, прежде чем сесть и откинуться на спинку. — не обольщайся. хансоль издаёт нечленораздельный звук в ответ, протягивает сынквану банку ягодной газировки и садится на диван рядом. напротив стоит картина мёнхо, прислонённая к стене. хансоль не нашёл гвоздь, на который смог бы её повесить, но он в активно-пассивном поиске. он знает, что сынкван рассматривает картину, а ещё знает, что, если бы рисунок с неё был вышит на футболке, сынкван обязательно бы её купил, но ни за что бы в этом не признался. — почему чан не пришёл вместе с тобой? я думал, он приготовит нам чапчхэ, — переводит тему хансоль, но сынкван игнорирует его жалкую попытку. — тебе нравится мёнхо? — я, — хансоль растерянно моргает. вообще-то, ему все люди нравятся. во всяком случае, он ничего против них не имеет. он понимает, о чём сынкван его спрашивает, и, наверное, хансоль не сможет ответить на этот вопрос даже через год или пять лет. он не мыслит — или отказывается мыслить — такими категориями. — я без понятия. наверное? он прикольный. — ты знаешь, что я имею в виду, — медленно качает головой сынкван. хансоль знает, что он имеет в виду, а ещё знает, что сынкван — его лучший друг, и нет смысла от него что-то скрывать, поэтому хансоль рассказывает ему о том, как каждый день медитирует перед сном, потому что мёнхо его научил, и как заскакивает к нему в студию, чтобы занести ему сэндвичи с креветками и курицей и просто посидеть рядом, и о том, как мёнхо приходит к хансолю как-то вечером, падает на диван, вытягивая ноги на половину гостиной, и жалуется на то, что очень голодный. — я боюсь, у меня ничего нет, — хансоль выглядывает из-за дверцы холодильника. — можем заказать что-нибудь, если хочешь. — я не планировал платить за еду сегодня, — улыбается мёнхо. хансоль улыбается ему в ответ и ещё раз на всякий случай окидывает пустые полки холодильника взглядом. — я могу заплатить. — или, — мёнхо выпрямляется, отталкиваясь от спинки дивана локтями, и, даже сидя, становится намного выше. — мы можем пойти к кому-нибудь, у кого точно есть еда, за которую нам обоим не придётся платить. их выбор падает на джуна, и на кухне в его квартире они находят почти готовый куриный суп и заспанного вону. он сидит за столом, подперев щёку рукой, пока джун ищет приправы в навесных шкафчиках. хансоль чувствует себя нахлебником, но присутствие мёнхо делает всё чуть менее неловким, потому что он и джун — друзья, такие же, как хансоль, сынкван и чан, а между друзьями не может быть неловкости. — джун работает твоей домохозяйкой, хён, — говорит мёнхо, когда садится за стол рядом с вону. — но только на полставки, — очки вону сползают на кончик его носа, и он поправляет их пальцем. хансоль садится напротив него и забирается на стул с ногами. джун достаёт чабрец с полки и смотрит через плечо. — на вторую половину ставки он, — вону бросает долгий взгляд на джуна, и в его глазах мелькают вопросы, на которые джун вряд ли сможет дать ответы, и страх от того, что самостоятельно вону никогда эти ответы не сможет найти. — моя кошка. джун смеётся, откидывая голову назад. вопросы и страх в глазах вону сменяются чем-то тёплым. в кошках много любви, но они долго привязываются. хансоль перегладил достаточно кошек за жизнь, чтобы это знать. может быть, джун и правда кошка. может быть, вону — кошка тоже. может быть, они оба думают, что смогли друг друга приручить. хансоль знает, что привязываться не так уж легко. быть искренним — не так уж легко, и доверять человеку, с которым ты не связан кровными узами, — не так уж легко. как-то джошуа сказал, что строить отношения — то же самое, что и вязать. для этого требуется время, терпение и умение завязывать узлы. некоторые узлы придётся перевязывать в процессе. хансоль никогда не был хорош в декоративно-прикладном искусстве, но он старается. во всяком случае, у него есть терпение. он готов ждать, пока клубок шерсти станет варежками годами, если потребуется. ладони хансоля медленно заживают. он мажет их кремом, который ему одолжил сынкван, и отправляет маме фотографию своих рук. она советует ему какую-то мазь, и хансоль тащит чана в аптеку, потому что не хочет стоять в очереди из уставших женщин один. хансоль вообще не любит быть один, хотя говорить об этом — сложно. одиночество полезно в каком-то роде, потому что только в одиночестве есть возможность отпустить мысли. наверное, хансоль не любит одиночество, потому что ещё не научился их отпускать. мёнхо сидит на диване хансоля, подтянув колени к груди, когда хансоль убирает полупустые контейнеры с остатками тайской еды навынос в холодильник. вода в электрическом чайнике закипает, но все игнорируют её. хансоль садится на диван рядом с мёнхо. в гостиной душно. нужно встать и открыть окно, но хансоль не может заставить себя на мёнхо не смотреть. в его волосах и глазах слишком много солнца, чтобы впускать в дом настоящее. мёнхо целует его так же, как дышит, как рисует, как делает всё — легко. длинные пальцы на линии челюсти. привкус мятной жвачки, его язык у хансоля во рту. мерзко или не мерзко — хансоль не успевает решить. он думает, что обязательно расскажет об этом сестре — без подробностей, но ему нужно ей об этом сказать. о том, как духи мёнхо пахнут пижмой и корицей, и о том, как он бережно проводит по шее хансоля ладонью и оставляет на ней часть солнечного света со своей кожи. хансоль чувствует, как внутри него взрывается динамит, который он пытался сделать в детстве из подручных средств. тогда у него не получалось. сейчас у него получается всё. когда мёнхо отстраняется, он улыбается и оставляет ладони у хансоля на плечах. — мы можем не делать это чем-то глубоким, если ты не хочешь, — говорит он и смотрит хансолю в глаза. — а ты, — хансоль давится слюной. — что хочешь? — хочу тебя, наверное, — говорит мёнхо и отворачивается. — не сейчас. когда-нибудь, когда ты захочешь. если ты захочешь. — захочу, — хансоль переползает по дивану ближе к нему. мёнхо улыбается, но ничего не говорит больше и позволяет хансолю положить голову ему на плечо. сердце хансоля занимает так много и так мало пространства в его грудной клетке, что он не может вдохнуть и выдохнуть. — научишь меня кататься? — мёнхо кивает на скейтборд, валяющийся в коридоре, когда собирается домой. хансоль замечает, что ему стоило бы помыть полы, и надеется, что мёнхо не обращает на это внимания. — окей, — хансоль припадает к стене спиной. — без проблем. — это сложно? — мёнхо стоит в коридоре в одном кроссовке, слишком увлечённый скейтбордом, чтобы обуться до конца. — нет, — хансоль смеётся. наверное, нельзя смеяться над кем-то, кто тебе нравится, но смех для хансоля — пока единственный доступный и самый искренний способ показать привязанность. — совсем не сложно. следующим вечером они идут на любительскую ежевечернюю футбольную игру вместе. джун окидывает их скучающим взглядом, когда они садятся на трибуны рядом с ним. мёнхо прячет ладонь у хансоля в кармане. вону подбегает к ним после окончания первого тайма и наклоняется, чтобы поцеловать джуна в лоб. небо такое красное у краёв, что хансолю кажется, что в нём столько же крови и плоти, сколько в разгорячённых после игры людях на поле, в мёнхо, в вону и джуне и в их переплетённых руках. мёнхо смеётся над чем-то и наклоняется, чтобы шепнуть об этом хансолю на ухо, но это не слова — это поцелуй, такой же красный, как небо. хансоль закрывает глаза и отпускает мысли. — это порочный круг, — джонхан смотрит на хансоля выразительно. они торчат на кухне в доме джошуа. на первом этаже играет музыка. хансоль запивает черничный ликёр по-другому вкусной водой, пока за окном садится большое круглое оранжевое солнце. — я принимаю таблетки, чтобы у меня не было тревоги, но из-за таблеток я не могу пить, а депривация алкоголя вызывает у меня тревогу. — если депривация алкоголя вызывает у тебя тревогу, то это алкоголизм, хан-и, — комментирует джошуа и продолжает протирать бокалы сухим махровым полотенцем. — это не алкоголизм, — джонхан закатывает глаза и запрыгивает на край разделочного стола. — просто мне сложно состоять с тобой в отношениях, когда я трезвый. джошуа несильно толкает его в плечо, и джонхан ловит его руку в воздухе и улыбается. этот воздух — тоже по-другому вкусный, как всё в доме джошуа, — наполнен чем-то тёплым. хансоль хочет распихать это тепло по карманам и подарить его мёнхо. джонхан подносит руку джошуа к губам, и хансоль думает, что ему пора отсюда сваливать, крадёт два стакана вкусной воды и вышмыгивает с кухни. хансоль заглядывает в гостиную и находит сынквана и чана взглядом. они стоят у открытого окна, и солнце освещает их лица, и сынкван улыбается, и хансоль думает, что, наверное, это то, откуда появляется тепло в воздухе: свет и улыбки, и что-то, что в сердце или в лёгких, в желудке, в артериях или в голове — любовь? влюблённость? привязанность. сынкван машет хансолю рукой через гостиную. чан оборачивается, и хансоль улыбается им, прежде чем проскользнуть к лестнице. мёнхо медитирует на полу в спальне джошуа. хансоль ставит стакан с водой на ковёр с таким же рисунком, какой был на ковре у одной из бабушек хансоля, и открывает окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух и выпустить мысли. мёнхо открывает глаза и следит за хансолем взглядом. они встречаются глазами. мёнхо улыбается. хансоль улыбается ему в ответ, ничего не говорит, садится на ковёр рядом и расправляет плечи, чтобы освободить позвоночный столб и грудную клетку. когда он закрывает глаза, он видит разноцветные пятна на внутренней стороне век, и они напоминают ему рисунки мёнхо. это не так уж глубоко, поэтому эту мысль легко отпустить. и так хансоль показывает свою привязанность.