Me amas, le quieres

Если не любишь человека, зачем ему дурного желать, не правда ли? Ф.М. Достоевский. Идиот

Всё началось в старшей школе. Трудно поверить, но тогда Чанбин и Хёнджин, составлявшие сливки школьного общества, были довольно близки. До тех самых пор, пока в их жизнь, подобно солнцу, пробивавшемуся сквозь завесу туч, не ворвался Феликс. Он — иностранец, переведённый в первый класс старшей школы в середине года, едва умевший связать пару слов на чужом для него языке — казался всем белой вороной. Даже самые забитые подростки не стеснялись выказывать своё презрение к новичку, что уж говорить о главных задирах школы. Их издёвки над мальчиком, не способным дать сдачи, были нескончаемы. Но чем больше Феликса смешивали с грязью, тем отчаяннее он тянулся к своим обидчикам. Причиной тому был Хёнджин. Преступно красивый, неприступный и хладнокровный, он был серым кардиналом школьной элиты, которому скрыто или явно поклонялись многие ученики школы. Единицы могли похвастаться тем, что стояли с Хёнджином на равных, и Чанбин был одним из избранных. Их отношения нельзя было назвать настоящей дружбой. Это больше походило на взаимодействие двух людей, знающих, что на данной территории им нечего делить. Чанбина и Хёнджина объединяло презрение к серой массе, властность и ореол недосягаемости. Однако, если Чанбин скорее тяготился своим положением «бэдбоя», то Хёнджин гордился им и носил с достоинством монарха, облачённого в горностаевую мантию. Феликс, конечно, не мог не поддаться своеобразному обаянию Хёнджина и боготворил его. Чанбин, предпочитавший держаться в стороне от склок и интриг элиты школы, при виде Феликса, терзаемого другими и терзающего себя, пожалуй, впервые в жизни почувствовал необъяснимый трепет внутри. Поначалу такой внутренний диссонанс пугал Чанбина, и он стал сторониться Феликса. Но тот будто специально стремился сблизиться с его компанией, точнее, с одним конкретным её членом. Ради мимолётного и безразличного взгляда Хёнджина Феликс был готов взять на себя роль шута и мальчика для битья. Каждая прилетевшая оплеуха, каждая насмешка в сторону младшего вызывала у Чанбина позывы неконтролируемой тошноты, которые он до последнего старался игнорировать. Стоило признать, что Феликс пробудил в парне чувства куда более сильные, чем просто сострадание и жалость. Кто-то называл это бабочками в животе, но сам Чанбин скорее сравнил бы такое чувство со взрывом ядерной боеголовки где-то в области сердца. Признаться себе в характере испытываемых эмоций, неоднозначных и пугающих, захлёстывающих, словно волны в шторм, было сложно. Однако ещё сложнее было отрицать факт, что Чанбин хотел заботиться о Феликсе, оберегать от бед, окружить комфортом и… любовью. В сознании парня за этим словом давно закрепились исключительно негативные, слащаво-девчачьи коннотации. Оно вызывало приступы ярости и отчаяния, направленные прежде всего на самого себя. В минуты мучительных размышлений над своими чувствами Чанбина тянуло к саморазрушению, которое он стремился сублимировать в более благотворное русло. Поэтому, когда уже не было возможности отгонять непотребные мысли о том, что он воспринимает Феликса как кого-то большего, чем просто забавного болванчика, над которым любят измываться его товарищи, парень собирал вещи и мчался в спортзал, чтобы вымести ненависть к своему естеству на боксёрской груше. Чанбин постарался свести к минимуму общение с компанией, ограничиваясь лишь дежурными фразами, брошенными на переменах и в течение обеденного перерыва. Созерцание усыпанными веснушками младшего, изгаляющимся перед Хёнджином ради крупицы внимания, было для него непосильным испытанием. Особенно после того, как Хёнджин решил сбросить маску безразличия и довольно убедительно изображал симпатию к Феликсу. Дело было не только в том, что Чанбин ревновал, с каждым днём терзаясь от этого чувства всё сильней и сильней, но и в том, что Феликс, наконец добившийся желанного внимания, светился от счастья, заставляя сердце Чанбина разрываться на части от противоречий. Если даже обычный вид Феликса вызывал в его душе неоднозначный отклик, то что говорить о радостном, улыбающемся мальчике. Улыбающемся, но не ему. То, что Феликс был влюблен в Хёнджина, было очевидно всякому, кроме самого Хёнджина. Хотя Чанбин скорее склонялся к мнению, что его товарищ лишь делает вид, что не замечает симпатию со стороны младшего. Уж кому, как ни Чанбину, было известно, что разбивание наивных сердец — занятие, поразительно тешущее самолюбие — было любимым хобби Хёнджина. Раньше это сносилось Чанбином с известным безразличием: какое ему вообще было дело до чужих несбывшихся грёз. Но когда вопрос стал касаться Феликса, парень ловил себя на мысли, что не мог оставаться равнодушным. Несмотря на это, не мог он сделать и решительного шага навстречу своим тайным желаниям. Это был первый раз в жизни, когда Чанбин, откровенно говоря, струсил. Струсил поговорить с Феликсом, струсил одёрнуть Хёнджина и, что хуже всего, струсил признаться самому себе. Опасаясь втоптать в грязь заработанную годами репутацию «юноши, подающего надежды» неверным словом или неоднозначным взглядом, он лишь малодушно отмалчивался, предпочитая откровенному разговору избиение ни в чём не повинной боксёрской груши. Однако судьба всё же решила сжалиться над парнем и дать ему шанс… В тот судьбоносный день сразу после окончания учёбы Чанбин поспешил в спортивный зал, находящийся на территории школы, однако совершенно случайно наткнулся на Феликса и был вызван на разговор тет-а-тет. Беседа состояла в основном из восторженных реплик младшего, восхваляющих Хёнджина, и нечленораздельного хмыканья Чанбина, которому дела не было до выслушивания дифирамбов в чужой адрес. Нить разговора парень потерял ещё в начале. В продолжении разговора он просто любовался Феликсом, радостно щебечущем о чём-то своём, отфильтровывая ненужную информацию и согласно кивая в нужным местах. Это было ошибкой. Только постфактум, когда обрадовавшийся младший обнял его и, извинившись за несдержанность, испарился, Чанбин осознал, что пообещал замолвить за Феликса словечко перед Хёнджином. «Глупость!» — думал парень, крепко сжимая ремень спортивной сумки по пути в зал. Глупостью был и сам разговор, и брошенное невзначай согласие. Чанбин вовсе не собирался ни о чём говорить с Хёнджином, ибо это было бесполезно и унизительно. Но то обещание, данное Феликсу, та радость, с которой он воспринял эту новость, те объятья… Раз за разом прокручивая этот момент в голове, подобно пластинке, Чанбин дубасил грушу, будто все его душевные терзания были на её совести. Выброс энергии помог на время вернуть расшатанную нервную систему в состояние относительного равновесия. Смыв остатки неприятных мыслей под холодным душем, Чанбин собрал вещи и покинул зал. Территория школы к окончанию тренировки была немноголюдна, но парень, желая минимизировать контакт с людьми, избрал окольный путь, проходящий за рядом технических пристроек. Чанбин шёл, не глядя на дорогу: борьба с запутавшимися наушниками сейчас занимала его внимание куда больше, чем давно заученный наизусть маршрут. И уж куда больше, чем шушуканье в тупике между пристройками. «Малолетки решили беспалевно покурить», — подумал было Чанбин, засовывая один наушник в ухо, когда вдруг услышал звуки драки и сдавленный писк человека, чей голос он узнал бы из тысячи. Парень встал как вкопанный. Ему потребовалось пару секунд, чтобы сообразить, что происходит, и броситься в тот самый тупик. В клубке сцепившихся тел было сложно распознать Феликса, свернувшегося клубком на асфальте и смиренно принимающего удары тех, кого Чанбин когда-то считал приятелями. Они дубасили бедного мальчика, успевшего вжиться в роль местного козла отпущения, кулаками, нещадно пинали, причём это кровожадное действо сопровождалось гадким гоготом, больше похожим на лай гиены, и повторённым в разных вариациях оскорблением: — Ублюдок!.. Грязный пидор!.. Заднеприводный!.. Чанбин был не в состоянии смотреть на подобного рода унижения человека, ему не безразличного. Вклинившись в гущу столпотворения, он растолкал товарищей, не разбирая лиц и не церемонясь, парочке даже зарядив по мордам, и встал на колени перед сжавшимся Феликсом, едва слышно хнычущем от боли и обиды.  — Сгиньте с глаз, — бросил Чанбин, даже не удостоив опешивших парней взглядом. Те, понимая, в каком состоянии сейчас пребывает их авторитетный друг, решили не испытывать судьбу и в молчаливом недоумении ретировались. Только когда обидчики скрылись из вида, Феликс позволил себе больше не сдерживать себя, сплюнул сгусток крови и стыдливо поднял заплаканные глаза на своего спасителя. Сейчас младший походил на бездомного котёнка, загнанного в тупик злыми дворовыми псами. Чанбин не мог спокойно смотреть на жалкое зрелище. Чувство неконтролируемой злости закипало в нём. Он хотел догнать своих бывших товарищей и отдубасить до такого состояния, что они не смогли бы ходить ближайшие пару недель. Но парень понимал, что это ничего не изменит. Перво-наперво нужно было позаботиться о Феликсе. — Ты в порядке? Идти сможешь? — спросил Чанбин, сканируя тело младшего внимательным взглядом. Феликс неопределённо кивнул. Чанбин поднялся и протянул руку, чтобы, оперевшись на неё, младший попробовал встать, но, едва Феликс вступил на ноги, как они резко подкосились, а лицо скривилось от боли. Моментально отреагировав, Чанбин подхватил Феликса на руки, придерживая под подмышки и колени. Юноша, удивлённый такой неожиданностью, крепко обхватил чужую шею и прижался к торсу. В этом миг Чанбину показалось, что он мог слышать биение сердца младшего. — С…спасибо, — сдавленно произнёс Феликс, не смея поднять глаз. — Спасибо скажешь, когда обработаем твои раны, — произнёс Чанбин, неловко улыбаясь от сложившейся ситуации. Меньше всего ему сейчас хотелось думать, как эта сцена выглядела со стороны. Парень подумал, что проще всего было добраться до спортзала. Там имелось всё необходимое, чтобы оказать медицинскую помощь, и, главное, без лишних свидетелей. Закрыв на ключ дверь маленького медицинского кабинета, Чанбин временно оборвал связь с окружающим миром и полностью сфокусировался на обработке многочисленных ссадин и синяков. По его просьбе Феликс нехотя, но выдал причину атаки со стороны бывших товарищей. Слова юноши оказались подтверждением самых худших предположений Чанбина: Феликс решил признаться Хёнджину в своих чувствах. Хотя симпатия младшего к Хёнджину была видна невооруженным взглядом, парни из компании дружно закрывали на это глаза, списывая всё на чрезмерную тактильность и инфантильность их местного дурачка. Хёнджин, любящий устраивать шоу с собой в главной роли, потакал чувственному младшему, делая ему недвусмысленные намёки и тем самым давая пустые надежды. Один лишь Чанбин не питал напрасных иллюзий, прекрасно понимая, что рано или поздно искренние чувства Феликса будут разбиты о неприступную стену эгоистичности Хёнджина. Так и произошло. Феликс, слово за словом, будто правду вытаскивали из него железными тисками, признался, что до последнего думал, что его симпатия найдёт отклик в сердце Хёнджина. Чуда не случилось потому, что у Хёнджина вместе сердца был насос, качающий кровь. Другого объяснения тому, как тот поступил с растерянным Феликсом, у Чанбина не было. По словам младшего, Хёнджин пообещал, что «позорный» секрет останется между ними, но своих слов, конечно, не сдержал — разболтал всё товарищам, которые, недолго думая, решили проучить и без того вечно получавшего Феликса. Чанбин был взбешён подобным поступком Хёнджина. Если бы ему не нужно было позаботиться о младшем — таком хрупком и источающем какое-то чудодейственное тепло — парень уже давно пошёл бы к бывшему другу и точно не стал бы сдерживать себя в словах и действиях. Но под воздействием близости Феликса вся злость, готовая излиться бурлящим фонтанам, почему-то затихала, уступая место чувству благости и комфорта. В тесном, пахнущем антисептиком и какими-то маслами кабинете, наедине с Феликсом, он ощущал себя до одури счастливым. — Ты теперь тоже будешь презирать меня за то, что я… — понурив голову, пристыженно прошептал Феликс. Чанбин растерялся. Что он должен был ответить? Продолжить отрицать очевидное или всё же предпринять попытку признания? Терзаемый противоречиями, Чанбин, вероятно, держал напряжённую паузу слишком долго. Чужое молчание было воспринято Феликсом как подтверждение высказанного им предположения. Парень разочарованно вздохнул, отдернул руку, обрабатывающую царапину на коленке, и отвернулся. — Ты уже давно обо всём догадался, поэтому и стал избегать меня. Я понимаю. Если тебе противно быть рядом со мной, то так и скажи. Осознав, какую ошибку он совершил, Чанбин взял Феликса за плечи и повернул к себе лицом, чтобы глаза в глаза признаться: — Я избегал тебя не потому, что презирал, а потому, что ты мне нравишься. Слова сорвались с губ с поразительной лёгкостью. Чанбин удивился, как это он боялся произнести их раньше. Но после мгновения лёгкости пришло осознание того, что сказано это было не вовремя и не к месту. Разве Феликсу, только что получившему отставку от Хёнджина, есть дело до чувств Чанбина, который в последнее время только и делал, что прятался по разным углам? Феликс будто до конца не понял смысла этих слов, но при этом поспешил отвести взгляд. Не зная, чем ещё занять свои руки в этот напряжённый момент, он не нашёл ничего умнее, чем провести рукавом толстовки, покрытым пятнами крови, по лицу. От этого действия парень лишь больше запачкался. Чанбин нервно сглотнул. Вид такого Феликса вызывал в Чанбине странные эмоции. Ладонь сама потянулась к чужому лицу и стёрла разводы и начинавшую запекаться кровь, обнажая под ней свежую ранку на чувственных губах. «Они созданы для того, чтобы их целовать», — почему-то пришла в голову несвоевременная мысль, заставившая парня одёрнутся. — Прости, — извинился Чанбин и принялся в спешке собирать медицинские принадлежности в аптечку. Ему вдруг показалось, что и без того маленький кабинет стал ещё теснее, и в этом сжавшемся пространстве, запах, исходящий от Феликса, — освежающая смесь бергамота и цитруса — стал распространяться с новой силой, сводя с ума. Чанбин старался складывать бинты и баночки с растворами с большим грохотом, но не мог заглушить давящий на разум и сердце лейтмотив сиплого после потасовки дыхания Феликса, старался не смотреть на сидящего рядом юношу, но всё равно краем глаза видел белую худую коленку, обезображенную ссадиной. Всё, чего сейчас хотелось Чанбину, это вдыхать, слушать, трогать Феликса, но в сознании парня это было подобно осквернению святыни. — Хён, я действительно тебе нравлюсь? — спросил младший, тем самым вырвав Чанбина из прострации. Тому потребовалось пару секунд, чтобы вернуться к реальности и переварить сказанное. Правда, и этого времени было недостаточно, чтобы понять, куда клонит Феликс. — Почему ты спрашиваешь? — решил уточнить парень. Феликс сел, прижав коленки к груди и обхватив их руками. Приняв такую позу, замкнутую и напряжённую, он будто стал ещё крошечнее. Спрятав голову в сплетении рук и ног, он стал походить на один сплошной клубок нервов. Чанбин тоже сделался напряжённее. Ему казалось, что сейчас один из них определённо допустит какую-то глупость. После долгой паузы неохотно, будто всё ещё сомневаясь в том, что стоит говорить об этом, младший наконец нашёл в себе силы признаться: — Потому что я больше не хочу тешить себя напрасными надеждами, не хочу, чтобы мне вновь разбили сердце. Ты мне нравишься, хён. По-настоящему. Поэтому, если ты решился признаться из жалости ко мне, то не… Феликс не успел закончить фразы: Чанбин обнял его руками и чмокнул в макушку — единственное досягаемое для этого место. Младший отреагировал моментально. Он поднял опущенную голову и посмотрел на сидящего рядом глазами ребёнка, увидевшего рождественское чудо наяву. — Так ты правда…? — растерянно произнёс Феликс. Чанбин провёл большим пальцем по его щеке и ласково улыбнулся. Прямого ответа на вопрос не потребовалось: правда читалась во взгляде, в улыбке, в жесте. Впервые за то время, что они находились в кабинете, Феликс просиял ответной улыбкой. Чанбин подумал, что с этого момента он будет самым счастливым человеком на планете.