Безмолвие

Прохладный ветер забирается под черную легкую толстовку на несколько размеров больше собственного. Черные джинсы местами усыпаны прибрежным песком, кроссовки собирают его подошвой: Юнги сидит, притянув к груди колени и обнимая их руками, и смотрит на солнце, которое уже почти скрывается на линии горизонта, погружаясь постепенно в море. Оно не согревает, лишь последними лучами оставляет следы на черных покрашенных волосах, от этого света не хочется жмуриться. Жмуриться до пятен перед глазами хочется от тех чувств, что давят изнутри волнами. Единственное место, о котором подумал Юнги, когда закончил плакать и кое-как собрал себя по кускам — это побережье моря, где не так давно они были с Чонгуком. Это место окутывало теплом, и именно его хочется сейчас ощутить вновь. Мин хотел сюда приехать в другом состоянии и далеко не одному. Хотел, как и планировал, вместе. Но обстоятельства продиктовали другие условия. Юнги думал, что теперь будет чувствовать только засасывающую пустоту глубоко внутри, но в области сердца до сих пор все неспокойно, пусть и ноет, тянет на последних эмоциональных силах. Юнги думал, что слезами можно выплакать боль, в какой-то степени это получилось: ему стало немного легче от собственного признания. Но едва это спасло от неизвестности, которая теперь нависает огромной тревожной тучей над ним. Он знает Чонгука, знает манеру поведения, которая ему свойственна: он видел мужчину в моменты разногласий, в моменты поддержки и простой тишины, когда находился рядом с ним. Но, даже учитывая все это, предугадать его реакцию на записанное видео невозможно. И это заставляет нервничать, ощущать всей кожей время в замедленном течении. Так часто бывает, когда что-то сильно беспокоит и думаешь только об одной конкретной мысли. В толстовке на несколько размеров немного комфортнее, это привычный стиль омеги и способ борьбы со стрессом. Внимание к таким деталям всегда было в приоритете по жизни, потому что стресса всегда было достаточно. Сейчас даже такие мелочи способны помочь не осыпаться пеплом прямо на песке, смешавшись с ним черной массой. Юнги шмыгает носом, сильнее обхватывая ноги руками. Быть искренним даже перед красно-оранжевыми лучами огромной Звезды солнечной системы нелегко. Но, когда действительно молишь молчаливо поддержать, внутренне отпускаешь себя и делишься, пусть и заранее зная, что ответа не будет — становится легче. — Я отдал тебе всю свою боль и правду, — омега медленно качает головой из стороны в сторону, заранее действиями уже просит: — Но, пожалуйста… Не забирай у меня его. Небо красивое. Иногда оно кажется неподъемным грузом прямо на плечах, иногда оно радует яркими красками, иногда заставляет дышать свободнее, стоит только поднять вверх глаза. Сейчас оно будто оберегает, находится рядом и прогоняет чувство одиночества омеги. — Песок светло-желтый, — Юнги запускает в него пальцы, перебирая ими. — Море темно-синее, солнце красное, — еще один способ отвлечь сознание на вещи вокруг, чтобы мысли не застилали разум и немного отвлеклись от падения в пропасть. — Кроссовки черные, — омега осматривает безлюдное место вокруг и понимает, что на глаза не попадается ничего из того, на что можно было бы переключить внимание, поэтому он рассматривает свою одежду. — Толстовка черная, джинсы черные… Мысли — жужжащие, сердце — ноющее, он сам — разбитый. Больше ничего.

***

— Я дома. Чонгук разувается в прихожей, ослабляет галстук и сразу снимает пиджак. Конференция продлилась недолго, но весь оставшийся день он разговаривал с коллегами по поводу работы. Для психотерапевта важно иметь связь с другими профессионалами, и Чонгук не исключение. — Я узнал по поводу специалиста, о котором ты у меня спрашивал, — альфа расстегивает несколько пуговиц на рубашке и идет на кухню попить воды. Квартира встречает подозрительной тишиной, что заставляет немного насторожиться. — Юнги? Чонгук сильно устал. И еще сильнее соскучился. Он хочет обнять омегу так крепко, закутать в свои объятия и просидеть с ним все оставшееся время. — Ты где? — альфа аккуратно открывает дверь в комнату омеги. — Юнги? В помещении никого нет, кровать застелена, все убрано. Никаких признаков присутствия омеги. На столе лежит фотоаппарат, рядом записка, за которую сразу же цепляется взгляд. Чонгук подходит к столу, берет бумажку в руки. С каждой прочитанной строчкой он хмурится сильнее, сердце будто предупреждает о чем-то, что пока сложно распознать. Оно сжимается тоской и почему-то начинает болеть. Чонгук хочет, чтобы плохие предчувствия никогда не оказывались правдой. Через пятнадцать секунд он садится на кровать, держа в руках фотоаппарат, и включает единственное записанное видео.

***

Время тянется очень долго: секунды кажутся часами. Омега начинает жалеть, что не захватил с собой из дома наушники. С музыкой было бы намного легче переждать неизвестность. Он бы включил I’m not okay — Citizen Soldier и пытался выровнять дыхание под каждую строчку.

Сегодня монстры в моей голове кричат чертовски громко,

Но я построил настолько высокие стены, что их никто не услышит.

— Я разрушил сегодня стены, Чонгук —

Это маска, это ложь, это единственный дом, который я когда-либо знал,

Ведь я остаюсь еще более одиноким, когда становлюсь настоящим собой.

— Одиночество было для меня всем, пока я не встретил тебя —

Ты никогда не поймешь, почему так сложно сказать, что я не в порядке.

— Я хочу верить, что ты поймешь меня. Так сильно хочу в это верить, Чонгук, ведь ты ни разу за все это время не дал повода, чтобы думать обратное —

Песня бы играла дальше, в голове перекрывая собой внутренний диалог:

Жаль, у меня нет шрама или синяка в доказательство того, что все мои чувства – это не просто грустное оправдание.

— У меня есть подобные шрамы, Чонгук, но тебе не нужны были такие доказательства, чтобы ты увидел мое отчаяние —

Я не в порядке, и мне нужно, чтобы это заметили.

Лишь один симптом ты можешь увидеть — я не хочу больше жить

— … без тебя —

Юнги бы переключил песню на этой строчке, прервав ее, шумно выдохнув и поставив другую. Под которую они танцевали.

«…Обо всем, что я чувствую к тебе, я сумел бы рассказать как есть…»

Чонгук подходит бесшумно. Юнги подавляет в себе желание обернуться, потому что эти шаги слышит громким эхом в ушах: один, второй, третий. Альфа опускается рядом на песок, сгибая одну ногу в колене. Не смотрит на Юнги, только вперед на горизонт. Он вновь сдержан, кажется даже спокойным, его эмоции до сих пор сложно прочитать, и Мин отдал бы все, чтобы сейчас это стало возможным. — Я почему-то сразу подумал, что ты будешь здесь. Его голос едва слышен. Чонгук говорит тихо, но рядом никого, а слова все ещё по прежнему врезаются в самое сердце. Хочется так многое сказать, но Юнги повторяет действие напротив: смотрит за заходящее солнце и думает, что оно впервые не способно забрать его тревогу. Спустя долгие секунды молчания, Чонгук прерывает его: — Мягко говоря, я шокирован, — альфа усмехается, будто не верит собственным же словам. Это и правда кажется абсурдом: все, что он услышал и увидел на том видео, как минимум — безумие. — И я впервые не знаю, как должен реагировать на все тобой сказанное. «Обними меня» Единственная реакция, которую бы Юнги хотел сейчас видеть. Чувствовать всем телом, каждой клеточкой разбитого организма. Он бы так хотел, чтобы его просто обняли и заверили, что рядом. Иногда этого больше чем достаточно для того, чтобы не рассыпаться на мелкие осколки. Но Чонгук неподвижен. Смотрит вперёд, куда-то очень далеко. Думает о чем-то с нечитаемым взглядом, но этот взгляд, как минимум, наполнен хорошо скрываемой печалью. В груди ноет. Чонгук смотрит на заходящее солнце и продолжает, беря на себя начало диалога: — Я бы так хотел, чтобы это все было сном. До абсурда глупое желание, если честно. «Так знакомо», думает Юнги. «Только мне уже не кажется это все сном». — Больше всего на свете я боялся потерять тебя, — Чонгук слегка наклоняет голову вбок в сторону омеги, опуская глаза к подошвам черных кроссовок рядом в поле зрения, его плечи расслаблены и опущены, будто сверху на них давит неведомой силы тяжесть. — Боялся, что однажды ты станешь таким далеким для меня… — его слова окрашиваются отчаянием, недоверием, наполняются до краев болью с каждым мгновением, потому что он снова представляет себе детально то, о чем говорит, уходя мыслями в прошлое, проживая его заново. — Я не верю тебе. Скажи мне, что это неправда. Омега сжимает в кулаках толстовку на предплечьях, набирая кислорода в легкие. Его хотят слышать, и пусть, возможно, это будет их последний диалог, омега будет отвечать, лишь бы продолжать слышать голос, который не даёт темноте топить в себе его сердце. — Я знаю, в это сложно поверить, — голос хрипит после долгого молчания, Юнги старается звучать увереннее, но слова застревают в горле. — Но это правда. Как бы она ни звучала… Я сказал тебе правду. — Вот он. Чонгук рядом сидит, внимательно слушает, слышит, но впервые по ощущениям так далеко. Нестерпимо хочется коснуться. В голове Юнги всплывает каждое касание, подаренное ему Чонгуком прежде, каждое ласковое, поспешное, неторопливое, аккуратное, несдержанное, мягкое, размеренное. До дрожи в кончиках пальцев хочется повторить каждое из них сейчас и почувствовать его в ответ на коже. Протянутую робко руку перехватывают аккуратно за запястье и от себя отстраняют, опуская вниз. Наконец, смотрят в ответ: долго, проверяют на выдержку сердце в груди напротив. А оно стучит быстро, сжимается, едва держится склеенным теплыми воспоминаниями. — Я замечал многое, но до последнего искал оправдания твоему поведению, — Чонгук видит, как дрожат зрачки омеги, видит, как на него смотрят: там огромное количество слов, предложений, просьб. Единственную просьбу, которая перекрывает все остальные, тоже видит, но не спешит ее выполнять. Говорит тихо дальше: — Ты знаешь, как я переживал за тебя?… — брови надламываются, альфа качает головой, не веря собственным словам, рвано выдыхает, разрывая зрительный контакт. И глазами снова к закату, в сторону. — Господи… Юнги знает. Жалеет, что видел переживание в глазах и был его причиной каждую минуту, вместо того, чтобы быть причиной чего-то вдохновляюще теплого. Все правильно. Юнги вряд ли был способен за всю свою прошлую жизнь дарить людям вокруг что-то большее, чем переживания за него. С Чонгуком начал впервые сомневаться в этом. Неужели все-таки ошибся? Аромат корицы пробирается под рукава куртки альфы, обвивает там кожу аккуратно, боязно, но упрямо прокрадывается выше: к груди, ищет область сердца, останавливается там и замирает, боясь быть отвергнутым. — Я называл тебя «солнцем», потому что ты излучал столько тепла для меня, что я заранее согревался на несколько жизней вперед, — альфа не может долго не смотреть на Юнги, поэтому их взгляды снова встречаются, и один потерянный врезается в него в ответ. — Но теперь, наверное, будет правильным звать тебя «солнцем», верно? — грустная улыбка трогает ровные губы. Верно. Звать — это когда рядом нет, когда нужно найти, дотянуться, приблизить к себе. Чонгуку теперь нужно именно «звать» Юнги. Лишь бы докричаться, достучаться и найти настоящего. Только он уже знает, что настоящий перед ним прямо здесь, сидит с виновато обреченным и потерянным взглядом нараспашку. Такие взгляды разве бывают? — Ты, главное, только зови. Вот еще одна просьба, которая пряталась за взглядом, теперь стала озвученной. «Не прекращай, пожалуйста, Чонгук, ты только зови меня, и я буду к тебе стремиться». — Думаешь, стоит? — брови альфы совсем немного вверх, так, чтобы едва заметно изменить эмоции на лице, но там по-прежнему еще серьезность. Вкрадчивый голос. А после Чонгук смотрит так, что Юнги осознает, что дальше будет сказано что-то такое, от чего ему захочется исчезнуть, альфа шепчет: — Для меня солнце всегда было одно. Омега был прав. Его сносит невероятной концентрацией не боли, нет. Глубокой, сильнейшей печалью и сожалением. Юнги сожалеет о том, что осмелился тогда появиться рядом с альфой. Они продолжают сидеть рядом. Юнги рассматривает лицо Чонгука неторопливо, пока тот устремил взгляд вдаль. Но делает это недолго, свой опускает. Омега над чем-то задумывается, притихает дыханием, становится спокойным, будто растворяется в этом мгновении, которое они делят на двоих. Переводит взгляд на море, к персиковой глади. Ветер ласково играет с его покрашенной в черный челкой. Юнги смотрит на Чонгука, дожидается, пока тот установит с ним зрительный контакт, рассматривает ставшие родными глаза, читает в них то, от чего сердце сжимается и начинает тосковать: — Знаешь, — тихо шепчет, поднимая лицо к небу, не в состоянии больше смотреть в эти зрачки, которые хотят видеть перед собой совершенно другого. — Солнце всегда сменяют звезды, — громкость голоса равна едва заметным потокам воздуха. — Они для нас сияют, но на самом деле могут быть уже давно мертвы. Потому что расстояние, которое преодолевает этот свет, очень большое. И само сияние доходит до нас с задержкой. — после Юнги заглядывает в глаза и печально улыбается: — Я сияю, Чонгук. Сияю ярче всех. Мое сияние давно пахнет холодом и болью страшных потерь. Я всегда думал, что потеря способна выворачивать от боли наизнанку. И сейчас в этом убеждаюсь, каждую секунду и мгновение. Когда ты смотришь вперед, не на меня. Когда гуляешь взглядом по чему угодно, лишь бы не на меня смотреть. Я осознал, что такое потеря, когда в твоем взгляде перестал видеть себя. И я себя потерял. Из-за этого я не могу быть в твоих глазах, не могу видеть свое отражение, поэтому самая страшная из моих потерь — это я сам. Чонгук грустно улыбается. Юнги, пока он смотрит на эту улыбку, прошибает все-таки болью. Несложно догадаться, о чем сейчас думает альфа. Омега видит, как тот ушел глубоко в себя и свои воспоминания. Возможно, чувства. Чонгук будто больше здесь не присутствует. Юнги понимает, к чему Чонгук ведет. Омега помнит, что альфа «слишком» во всех хороших смыслах, поэтому он до сих пор не накидывался на него с обвинениями и оскорблениями. Потому что Чонгук не умеет прежде всего не думать о чувствах другого, а только о своих. Омеге хватило проведенного времени вместе, чтобы открыть в альфе это качество. — Я недоговаривал тебе, — Юнги начинает сам, признается, сам себя обвиняет вместо альфы, ведь это правильно, он чертовски виноват, кивает себе, хлопает часто мокрыми глазами. — И это равно «врал тебе». Я так сильно виноват перед тобой, мой поступок не заслуживает прощения, но самое главное, что всего этого — такого отношения к себе — не заслуживаешь ты. Я же вижу, — Мин разбито улыбается, стараясь сделать улыбку менее болезненной на вид, чтобы приободрить себя и не чувствовать разваливающееся на осколки нутро. — Что ты внутри злишься, что ты разочарован, наверное, сильнее некуда, что ты мне не доверяешь, что ты меня… — вдох, выдох, скажи это, Юнги, давай, ведь это очевидные вещи, которые обязаны быть озвученными. — Ненавидишь меня. Но знаешь, что меня до сих пор поражает? — Чонгук не показывает эмоции, но омеге это и не нужно, он их просто чувствует. — Позволь спросить. Почему ты… — Юнги ощущает, как слезы застилают глаза, он смотрит на Чонгука разбито, сердце сжимается так сильно, что перестает чувствоваться где-то внутри. — Почему ты не злишься на меня? Формулировать нужно правильно: «Почему ты не показываешь мне, как сильно ты злишься глубоко внутри себя? Почему ты оберегаешь меня от своей боли, почему не выплескиваешь ее на меня с желанием, чтобы я от нее задохнулся?» — Я бы хотел, — Чонгук звучит тихо, жалеет о том, что правда не может: — Тебя ненавидеть. Хотел бы кричать от боли, поверь, внутри меня ее так много, но, — он рвано выдыхает, опуская глаза вниз, часто моргает. — Но я не могу, — действительно, столько боли в глазах напротив, что Мин едва дышит, задерживает воздух в легких. — Потому что я чувствую тебя, — глаза у Чонгука в застывших слезах. — Что мне делать, Юнги? — он смотрит так отчаянно и проникновенно, позволяя, наконец, увидеть крупицы спрятанных эмоций, шепчет на выдохе: — Я не могу потерять тебя снова. Внутри альфы все неумолимо крошится от осознания, что он уже. Чонгук отрицает, но говорит это, чтобы себе напомнить, чтобы заставить себя посмотреть правде в глаза. Но его сердце отказывается верить, оно так сильно скучает… Чонгук поворачивается корпусом к Юнги, будто отмирает. Неспешно берет его лицо в ладони, аккуратно касается большими пальцами щек. Смотрит прямо в зрачки, его грудь вздымается от глубоких вдохов. Юнги же едва дышит сам, замирает в руках, скользит взглядом по ставшим родными чертам лица. Чонгук будто хочет что-то найти в его взгляде, он заглядывает с каждой секундой все глубже в темноту напротив, считывает эмоции, надламывает немного брови: — Твой взгляд, — между лицами десятки сантиметров, голос подхватывает легкий ветер и окутывает голую кожу шеи омеги, вызывая мурашки. — Он с первых секунд, как ты открыл глаза в больнице, был совсем другой. Непривычный для меня. Зря я не придал этому значение, — Юнги готов сидеть вот так и слушать бесконечность, лишь бы теплые большие ладони продолжали его касаться. — Ведь, если подумать, в тебе все детали кричали о боли. Но я трактовал тогда ее по-своему. Я и подумать не мог, что ты переполнен болью совсем иного характера, — от последующих слов Чонгука у Юнги внутри обрываются последние мосты выдержки и водой стекают из глаз потоками. — Прости, что не смог стать для тебя опорой. Он делает что? Он извиняется? Чонгук держит Юнги в своих ладонях и извиняется? — Черт, почему ты всегда такой, — Юнги шепчет на грани слышимости, устанавливая зрительный контакт, цепляется пальцами за кисти рук около своего лица. — Заставляешь меня задыхаться от переизбытка чувств, которые я не заслужил, — хочется громко разреветься, он не понимает, о чем ему говорят. — Как ты мог не быть моей опорой? Чонгук долго смотрит в глаза, после опускает взгляд ниже и шепчет: — Потому что все вышло так, что я узнаю обо всем только сейчас. Юнги надламывает брови. Чонгук себя винит за то, что омега не смог ему открыться раньше, потому что не чувствовал в должной степени поддержку? — Это не твоя вина, — Юнги тяжело дышит, часто мотая головой. — Она моя. И только моя. Я сам сделал выбор молчать и разрушать этим молчанием… Все, абсолютно все… «Заставляешь меня задыхаться от чувств, которые я не заслужил». Чонгук это молчание присваивает себе. Долго в нем остается перед тем, как продолжить: — В чем смысл кричать на тебя сейчас, когда ты сам мне рассказал о том, что произошло, как я и просил? Какой это имеет смысл, если ты нашел в себе силы, чтобы мне довериться и рассказать обо всем, уважая мои переживания? Вспыльчивость и агрессия — не моя манера общения. Возможно, будь я не настолько осознанным, будь я более эгоистичен и прислушивайся я только к себе — я бы вел себя сейчас совсем по-другому, — Чонгук невесомо гладит по щеке, отмечает, как Юнги жмется к рукам неосознанно ближе. — Но я хочу, чтобы ты знал: я не жалею о том, что все еще выбираю тактику быть ласковым с тобой. Это определенно рабочая тактика. Только от нее хочется разреветься в голос, Юнги психически нестабилен давно, поэтому реакция на нежность и понимание соответствующая. В нем столько сомнений, страхов и пустоты, что на контрасте с ними все приятное кажется глотком воздуха, который ты не мог сделать, пребывая столетиями под толщей воды. Чонгук улыбается уголком губ, неторопливо и мягко стирает слезы с щек омеги. Юнги прикрывает глаза и тянется ближе к этому теплу, подается вперед корпусом, когда чувствует, что альфа убирает свои руки от его лица. Мин распахивает глаза: Чонгук все еще на него смотрит, параллельно пряча ладони в карманах. Берет дистанцию. Отстраняется. Отдаляется. Юнги делает вид, что ни один из этих синонимов его не режет изнутри ножами. Чонгук переводит взгляд на горизонт, о чем-то наверняка думает, возможно, что-то для себя решает. Возможно, он давно все для себя решил. Юнги прячет дрожащие руки, которым резко не хватает прикосновений человека напротив, сцепляя их на предплечьях. Но, в отличие от Чонгука, смотрит не на горизонт, а на любимый профиль. — До определенного момента в своей жизни я думал, что фраза «улыбаться глазами» переоценена и романтизирована, — альфа говорит размеренно, но голос становится совершенно другим: более проникновенным, глубоким, ему веса придают воспоминания. Кажется, очень давние. — Ровно до того момента, когда встретил Юнги. Аромат корицы рядом с сердцем Чонгука вздрагивает вместе с его обладателем: отступает, выползая из рукавов, все понимает без слов. Речь о другом Юнги. — И когда я коснулся своим взглядом этого тепла в Его глазах, то понял, что больше не смогу отпустить, — Чонгук улыбается своим мыслям, так искренне, что Юнги застилает тоска. — Тогда долго над собой смеялся: до банального смешно ведь, не верил в силу чувств, привык быть более рациональным. А, оказывается, когда к тебе врываются в сердце и согревают, сияя, когда глазами говорят «Я вижу, как у тебя внутри темно, позволь согрею и посвечу Собой в темноте, чтобы ты увидел, какой ты невероятный. Разве в такой темноте ты был способен это увидеть?», невозможно не сдаться. Юнги невольно вспоминает того себя, которого увидел после аварии, от которого исходило невероятное тепло. Что если то отражение было не отражением, а Юнги из этой жизни? Омега на себе смог почувствовать, насколько сильное тепло излучал его двойник. До сих пор помнит, как трудно было дышать, как обрушилось на него огромной волной это странное и не приносящее ожоги тепло. — У меня ведь и не было внутри такой темноты, — Чонгук тем временем продолжает. — Там было, как и у многих: различные оттенки характера, отпечатки взросления, следы случившегося и произошедшего за жизнь. Где-то темнее, где-то светлее. Но в Нем было столько искреннего света, что на Его фоне я казался самой темной тенью. Меня вдохновляли Его сила и тепло. Омега весь подбирается, вжимая немного голову в плечи, не сразу решается спросить: — Как так вышло, что Он впал в кому? Юнги не уверен в том, насколько правильно задавать такой вопрос. И не уверен, что альфа ему ответит. Но Чонгук сам начал этот разговор, поэтому омега немного смелеет. Еще потому, что видит, что Чонгук хочет поделиться. Возможно, чтобы заполнить пустоту внутри, которая появилась после того, как он узнал новую информацию. Чонгук вдыхает носом ровно четыре секунды. Медленно, шумно. Прикрывает глаза, облизывает сухие губы: — Его родители попали в автокатастрофу. Он был с ними в очень хороших отношениях, поэтому после их смерти с Его уровнем стресса не мог помочь справиться даже я. Одни врачи говорили одно, другие — другое, но, как известно, стресс сильно влияет на наш организм. Пусть даже если и косвенно. Возможно, опухоль уже давно была внутри. Просто нужен был толчок для того, чтобы она окончательно начала распространяться, — альфа замолкает. Каждое слово ему явно дается с трудом, но он не прерывает разговор, почему-то продолжает вспоминать самый тяжелый период в своей жизни. — Опухоль мозга той стадии, когда вторую по счету операцию было перенести чудом. Он знал, что умирает, но до последнего держался, не позволял себе впасть в отчаяние, продолжал радоваться каждому дню и любить меня, — омега не может знать, но Чонгук говорит об этом впервые с кем-то после всего случившегося. — Он очень хотел приехать сюда, к морю, со мной, еще перед смертью родителей, — альфа улыбается, а в глазах впервые читается невероятной силы боль. — Но не успел. — Поэтому, когда я сказал, что хочу поехать к морю, ты так отреагировал… — Мин прикрывает рот рукой, сдерживая всхлип. Ему очень плохо, потому что боль альфы давно стала чувствоваться намного сильнее собственной. — Да. Я удивился. Но потом подумал, что для тебя это важно. Я доверяю тебе. — Ты доверяешь Ему, — виновато поправляет омега, пряча эмоции за улыбкой. Альфа смахивает рукой свои рассыпанные по лбу легким ветром волосы, а Юнги замечает на запястье подаренный собой черный браслет. Чонгук, зная обо всем и просмотрев видео, все равно не снял подарок. Господи Почему он… такой? — Получается, что я доверяю тебе. Я видел тебя с момента, когда ты очнулся в больнице. Я видел твои реакции, я видел твои эмоции, пусть ты их и старался тщательно от меня прятать. Я видел тебя, когда ты спросил про родителей и когда захотел их навестить — все это время я видел тебя. И доверял, — Чонгук смотрит на Юнги, едва заметно прищуриваясь, он вновь расслаблен, излучает ауру надежности. Омега прячет глаза, немного тушуясь, проводит по предплечью рукой. Старый жест на подсознательном уровне, снимающий тревогу. И вспоминает о проявившихся там шрамах. Он в любой момент может вернуться обратно в свою реальность, и эта вероятность повышается с каждым признанием альфе в том, кто он такой, и с каждым признанием себе в том, какой он на самом деле. И с каждым осознанием того, как сильно он любит жизнь, потому что в ней появился Чонгук… Если этот день для Юнги может быть последним, то он хочет быть максимально открытым с Чонгуком. Ведь пока он рядом с ним, то чувствует себя живым. Счастливым. Влюбленным. Таким уязвимо счастливым. Вероятно, потому, что все эти мысли мелькают в голове омеги и отражаются печалью во взгляде, Чонгук протягивает руку и поднимает подбородок пальцами, заставляя посмотреть на себя: — Твои глаза каждый раз, когда ты улыбался губами, не улыбались, Юнги. Я повидал многих людей за свою жизнь, но такие глаза, переполненные болью даже в хорошие моменты жизни, увидел впервые. В тебе тоже есть сила. Но она иного происхождения. Она истоками уходит к темноте, не к свету, но это не значит, что она уступает. Я хочу, чтобы ты это понял. У нас у каждого в итоге созревает своя сила. Обстоятельства — вот что для нее удобрения. А их не выбирают. Семью не выбирают, испытания, выпавшие на твою долю, не выбирают, — громкость голоса в половину, ставшего родным. — Ты сильный, и пока ты в себе не примешь эту силу, какого бы оттенка она ни была, то встать на ноги будет очень сложно. У слова «отдаляться» есть синоним «уходить». Омега не хочет, чтобы Чонгук уходил, не хочет уходить сам. Он хочет ближе, хочет снова чувствовать на себе ласковый взгляд Чонгука, хочет чувствовать его прикосновения, которые не сдерживают, как сейчас, дозу которых не контролируют. Но правда в том, что Юнги другой. Он не замена прошлого Юнги, он потерянный между жизнями новый, он пришел, и его приняли, пусть и догадываясь о разнящихся деталях поведения и мышления. Правда в том, что он смог так сильно полюбить и почувствовать любовь в ответ. Но еще правда в том, что: — Там, внутри меня, все еще хуже, — Юнги смотрит в глаза альфы, пропадая, желая утонуть в них навсегда, лишь бы чувствовать себя рядом с ним. Он поднимает плечи, выглядя так, будто для него все давно потеряно, а взгляд переполнен смирением с собственными демонами. — Я сломлен. Чонгук проводит по подбородку чуть выше, явно хочет что-то ответить, возразить, снова открыть простые истины, которые омега забывает, но вместо слов едва задевает большим пальцем нижнюю губу Юнги. И омега чувствует непреодолимое желание поцеловать Чонгука. Ему так невероятно сильно хочется его поцеловать, забраться на колени, вжаться со всей силы и поцеловать отчаянной нежностью, разливаясь соленой влагой по щекам. Перестать разговаривать, перестать чувствовать, как альфа отдаляется, перестать чувствовать между строк этот проклятый синоним «уходить». Если и умирать, то прямо в этих больших ладонях, в этих надежных руках, которые подарили спокойствие и нежность, если и умирать, то на этих губах напротив, которые дарили ласку и крылья за спиной, пока целовали. Если и умирать, то только в Чонгуке, прорастая в его сердце дальше. Но в последнем случае есть риск сделать больно не только себе, поэтому Юнги зажмуривает глаза на секунду, открывает их и медленно отстраняется, подаваясь корпусом назад, чувствуя, как тело сопротивляется до последнего, а сердце толкается в грудь сильнее, желая быть ближе к другому сердцу. Оно не переносит расстояния. Но так будет правильно. Юнги не имеет права больше умирать в Чонгуке. Только если рядом с ним.

***

Возвращаются домой к ночи. Каждое действие Юнги аккуратное, даже немного робкое: он будто пытается уменьшиться в размерах и обозначать свое присутствие как можно незаметнее. Омега проходит молча мимо Чонгука в прихожей и идет на кухню делать кофе. Альфа скрывается у себя в спальне на полчаса, а Юнги украдкой каждую минуту бросает взгляд на вход в помещение в ожидании. Подсознательно ждет, что Чонгук все-таки придет к нему, сядет привычно на свое место и будет рядом. Омеге нельзя спать. Сон, который совсем недавно казался спасением, теперь является личной катастрофой. Если Юнги сегодня ляжет спать, то, скорее всего, очнется в своем мире, поэтому Мин намерен упрямо пить кофе и не смыкать глаз хотя бы до следующего дня. Он не уйдет от Чонгука, не сейчас, только не сейчас. Альфа заходит на кухню почти бесшумно, облокачивается в дверном проеме плечом, сложив руки на груди, взгляд задумчивый и устремлен куда-то в пол. Он немного медлит, прежде чем спросить. Чонгук сильно изменился. Он стал выглядеть отстраненным. Но не игнорирует течение дня и обязанности того графика, который у него есть. Он будто продолжает жить, но находясь в реальности на небольшие проценты. — Ты завтра пойдешь на работу? Юнги недолго думал об этом около моря. Конечно, вариант провести с Чонгуком рядом время сейчас самый лучший, но на работе они все равно мало пересекаются и общаются. У Мина немного другие планы на следующий день. — Нет, — берет кружку кофе и делает глоток, поворачиваясь к альфе. — Я останусь дома, если можно. — Можно, — Чонгук кивает устало. — Тебе нужно отдохнуть, — а потом вскидывает бровь, указывая на кружку в руках. — Может быть, лучше выспишься сегодня вместо того, чтобы пить кофе на ночь? — Все нормально. Чонгук, ты не против, если я сегодня буду спать… — Спи у себя, — перебивает его бархатный голос. Размеренный, спокойный, даже немного снисходительный. — Так будет лучше. Юнги благодарит за понимание кивком головы. — Тогда спокойной ночи. — Спокойной ночи. Чонгук печально улыбается уголком губ практически незаметно и уходит. Дверь за собой в спальню не закрывает. Наверное, чтобы в случае чего прийти к Юнги в комнату и успокоить. Хочется думать именно так. Юнги забирает несколько кружек кофе и идет к себе, надевает наушники и глубоко вдыхает. Ночь будет длинной.

***

Омега притворяется спящим с утра, когда Чонгук заходит к нему в комнату, прежде чем уйти на работу. Веки тяжелые, в теле скопилась усталость, организм требует отдыха, поэтому притворяться так, чтобы действительно не уснуть за несколько минут, выходит с титаническим трудом. Альфа аккуратно поправляет одеяло, Юнги слышит размеренное дыхание и ощущает аромат кофе. Где-то глубоко на подсознательном всю ночь было менее беспокойно, потому что омега пил кофе и ни на секунду не переставал прокручивать в голове образ Чонгука. Когда начинал сильно скучать — вставал тихонько и подходил к спальне альфы, стоял в дверях и долго смотрел на спящего мужчину, запоминая каждую черту лица. А потом вновь возвращался к себе и включал музыку в наушниках громче, заглушая тянущее чувство грусти в груди. Чонгук в этот раз не прикасается к мягким волосам, не проводит рукой по ним, заботливо убирая с лица омеги. Он стоит какое-то время рядом, а после тихо закрывает за собой дверь. Когда Юнги слышит, как закрывается входная, то распахивает глаза и несдержанно выдыхает. Чимина он находит через час на улице, гуляющим с Симбой. Щенок первым замечает недалеко стоящего Юнги и сразу срывается к нему со звонким гавкающим приветствием, налетает, врезаясь в ногу, встает на задние лапки с высунутым языком и виляющим бешено хвостом, показывает, как рад видеть. — Привет, комочек, — Юнги улыбается, присаживаясь на корточки, и пытается ладонью погладить вертлявую голову щенка. Ему едва удается погладить шерсть пару раз, как рука уже становится вся облизанная. Симба постепенно стихает и начинает тревожно тыкаться мокрым носом омеге в ладонь, будто бы чувствуя его настоящее состояние. Пытается приободрить. — Симба! — Чимин догоняет питомца и лучезарно улыбается Юнги, тоже его заметив. — А я и не сразу понял, куда он так сорвался. — Привет. — Привет, дружище, — Пак обнимает омегу и хлопает по спине. — Ты какими судьбами в такую рань? Почему не на работе? — Сегодня взял внеплановый выходной, — старается звучать спокойно в ответ. Чимину не нужно знать, что Юнги пришел прощаться. — Может, тогда зайдем в кафе ближайшее? Я отведу Симбу домой, и мы погуляем. — Давай. Через пятнадцать минут Чимин сидит напротив Юнги в кафе и пьет лимонад, а Мин пьет кофе с корицей. Еще они заказали мороженое, потому что Чимин выдал «Хочу сладкого, чтобы попа слиплась». — Знаешь, это очень хорошо, что ты сегодня пришел, — бодро уплетает лакомство Пак. — Внезапные незапланированные встречи и отдых, я считаю, самые лучшие. Что новенького расскажешь? — Я хотел поговорить, — отвечает. — Что-то серьезное? — Не особо, — прячет за улыбкой эмоции Юнги. Он по-настоящему рад видеть Чимина. — Просто… поговорить. Я соскучился, поэтому пришел. — Как трогательно, — глаза превращаются в щелочки. — Тогда я на весь этот день твой. Омеги едут в парк аттракционов и покупают билеты почти на все горки, едят сладкую вату и очень много общаются. Юнги ничем не выдает себя: он на это время тоже забывает про свои переживания и просто позволяет себе чувствовать каждое мгновение. На лавочке в парке рядом Мин достает подвеску, которую сделал ночью своими руками: на веревочку нанизаны разноцветные кружочки, бусинки и квадратики с буквами, которые собираются в слово «Лучик». — Почему «лучик»? — Чимин сияет глазами и смешно топает ногами в восторге, когда берет в руки украшение. «…Юнги удивляется, когда на запрос «Лучик» нет данных о контакте. Омега в растерянности набирает «Тэхен», но поиск снова не дает результатов». — Потому что ты мне стал очень дорог, — звучит вкрадчиво в ответ. — Я рад, что познакомился с тобой. Чимин не выдерживает и крепко обнимает друга, зажмуривая глаза: — Я очень переживал за тебя все это время. Ты молодец, что пришел сам, молодец, что не продолжил сидеть дома один внутри с переживаниями. Я всегда тебя поддержу, Юнги. Ты приходи, необязательно что-то говорить, я все пойму без слов. Юнги щемит сердце, и одновременно спокойно внутри как никогда оттого, что и в этой жизни у него всегда был не менее волшебный и замечательный друг, чем в его прошлой. — Пойдем, я провожу тебя до дома, — говорит Юнги, крепче сжимая в объятиях. — А потом вернусь к себе. И буду еще долго по тебе скучать, — эти слова тише, не так громко. — Если сильно заскучаешь, ты знаешь, где меня искать. — Знаю. Юнги оставил воспоминание, чтобы находить Чимина в нем.

***

Чонгук уже как час пришел с работы и готовит ужин на кухне. Юнги все это время сидит в гостиной, четко понимая, что больше не может даже метрам расстояния позволять находиться между ними. Он чувствует сильное моральное истощение — последние дни выжали из него все силы — и в голове теперь только одна мысль: сегодня не получится не заснуть. Омега встает с дивана и идет к Чонгуку, больше не в силах выносить разлуку, пусть они и находятся в одном доме. Он просто не справится с эмоциями, если продолжит избегать альфу в том же духе. — Ты очень тихий сегодня, — Чонгук стоит спиной и, как всегда, обнаруживает присутствие не глядя. — Как себя чувствуешь? — Не знаю, — честно признается омега. — Но с тобой мне лучше. Поэтому… — собирается пару секунд с мыслями и продолжает неуверенно: — Не прогоняй меня, пожалуйста. Чонгук поворачивается, опираясь поясницей на столешницу: — Как видишь, не прогоняю. Чонгук в домашней одежде выглядит до безумия уютно. Серая большая футболка красиво сидит на его мышцах груди и руках, доходит до бедер и касается домашних черных джоггеров. Такой Чонгук всегда дарил заботу и ласку, успокаивал и заверял, что он рядом. Юнги снова внутри становится тяжело. — Голодный? — вопрос риторический, потому что альфа раскладывает еду по тарелкам, не дожидаясь ответа. — Не хочется есть. — Немного нужно, — Чонгук ставит вкусно пахнущий ужин перед омегой и садится за стол напротив. Последнее, о чем думает Юнги сейчас — это о еде. На голодный желудок легче не засыпать. Мин смотрит на спокойное лицо альфы и думает, как начать диалог. Но в уставшую без отдыха голову уже не приходит ровным счетом ничего. Юнги смотрит на часы: те показывают начало девятого. И внутри начинает забираться в легкие липкая паника от осознания, как мало времени у него остается на то, чтобы… Чтобы сказать и сделать что-то очень важное. — Завтра выходи на работу, я думаю, тебе будет так намного легче. Сидеть дома одному плохой вариант, — Чонгук медленно ест, но при этом замечает смену эмоций. Юнги с каждым словом внутри умирает, губы едва двигаются, хотят сказать «нет никакого завтра у нас, даже сегодня уже осталось на исходе». — Юнги, — альфа откладывает приборы и смотрит теперь прямо на него. — Не молчи, пожалуйста. Мне тоже нелегко. И это просьба. Не приказ, не требование, а просьба. «Пожалуйста, пойми, как мне тоже сложно, пойми, что я тоже не всегда знаю, что сказать и как поступать дальше. Но я пытаюсь». — Тебе было хорошо? — Юнги ковыряет заусенцы и смотрит на стол, прежде чем поднять свой взгляд в ответ. — Все это время, не считая последних дней, когда… — осекается, сглатывая тяжелый ком в горле, но зрительный контакт не прерывает. — Тебе было хорошо со мной? Юнги знает, как это все звучит, но он не может не спросить. Юное сердце выпаливает это прежде, чем мысли успевают его остановить. Долгое молчание в ответ заставляет сначала сидеть в тяжелом ожидании, потом заставляет нервничать, а потом заставляет глаза наполняться слезами. — Я не знаю. На выдохе, взгляд Чонгука теперь в сторону. Он проводит ладонями по лицу в попытке снять напряжение между ними хотя бы на долю секунды. — Не знаешь? — растерянно и разбито, бегло и нервно поднимая уголки губ. Юнги до этой секунды считал, что готов уходить, что смирился с тем, что это, скорее всего, последний день здесь, но прямо сейчас в голову бьет отчаянным осознанием: он не готов. И он не хочет уходить от Чонгука. Потому что Юнги его… — Пойми, — Чонгук вновь своими глазами прямо. — Тогда я ничего не знал, я думал, что ты… — вдыхает. — Я просто чувствовал и переживал. Я чувствовал любовь, сильную и искреннюю, но сейчас я чертовски запутался. …любит. Слова Чонгука обычно имеют какую-то исцеляющую силу, от них омега вставал на ноги и не боялся будущего, не боялся пугающего «завтра». Эти же слова впервые режут изнутри. Неужели Юнги опоздал? Неужели тот маленький процент вероятности того, что Чонгук его примет и поймет, погиб уже давно? Юнги смотрит в глаза Чонгуку прямо, не отворачиваясь, он ищет в темных зрачках подтверждение тому, что слова, только что озвученные — неправда. Ведь там, между строк, сомнения в чувствах, сомнения в отношении, там одни сомнения. Или так только кажется. Юнги не силен в том, чтобы видеть других так же хорошо, как делает это альфа. Но ему это и не нужно: — Признай, что было. Ведь о том, что чувствуешь, невозможно соврать. Можешь пытаться себя обманывать, но не меня. Не поступай так со мной. «Но не меня», искренне просит юное сердце, «Меня нельзя обмануть, я все чувствовало». — Прости, — Чонгук надламывает брови, прикрывая глаза. — Я знаю, что все мои слова и действия были искренними в отношении тебя, но теперь, когда я думаю о том, что все время это был ты… Мне сложно понять, что я чувствую. — Я люблю тебя. Юнги говорит это ярко, чувствуя, как от признания на секунду за спиной вырастают крылья, а потом обламываются, предчувствуя, что такого же признания в ответ не последует. — Я люблю тебя так сильно, что не хочу отпускать, — в глазах омеги слезы, которые застилают родное лицо напротив, не позволяя увидеть реакцию. Юнги встает с места и быстро идет в ванную, закрываясь в ней, включает воду и начинает громко плакать, оседая на пол. Он жмурится до пятен перед глазами, игнорирует стук и громкие слова Чонгука о том, чтобы он открыл дверь и впустил его. Юнги задыхается болью вперемешку с самым теплым чувством на планете к одному единственному человеку и жалеет, что это не чистая боль, потому что от чистой боли даже не так невыносимо, как от той, которая еще окрашена любовью. — Юнги, прошу тебя, открой дверь. Она открыта, Чонгук, если ты не заметил, дверь в юное сердце маленького сломленного омеги давно открыта. Почему же ты не хочешь зайти, почему медлишь на самом пороге, когда тебя туда тянет? — Прошу тебя, — Чонгук прижимается лбом к двери, прикрывая веки и, нервно выдыхая, прикладывает большую ладонь и прислушивается к звукам за ней. — Позволь мне быть рядом, не закрывайся от меня. Чонгук не понимает, что чувствует. Внутри него так много эмоций, положительных и отрицательных, ему невыносимо плохо и больно оттого, что он сегодня узнал, сознание еще не до конца все это усвоило, приняло, альфа так растерян и угнетен, но еще ему невыносимо видеть, как Юнги от него закрывается. Он так чертовски запутался. Но его тянет вперед, ему нужно видеть омегу. И Чонгук не в силах сопротивляться сегодня чувствам, они его ведут. Юнги задирает рукава кофты по локоть и умывается ледяной водой, продолжая всхлипывать. Сам не ожидал от себя такой реакции: хотел быть ближе к Чонгуку, а в итоге от него убежал. — Если ты не откроешь, я возьму запасной ключ и открою ее сам, — предупреждают с той стороны. Пусть. «Иди, ищи ключ, как странно, что тебе это сейчас необходимо, тебе под силу открыть любые двери, я — тому живое доказательство». Через двадцать секунд Чонгук распахивает дверь, часто дыша, замирает у входа и смотрит на Юнги через отражение зеркала. Омега стоит к нему спиной, упираясь руками в раковину, и не отводит заплаканных глаз. Юнги, наконец, видит себя и альфу вместе со стороны, отмечает, как все-таки сильно они подходят друг другу. Это сложно объяснить, но отражение повторяет об этом каждое мгновение. Будто восклицает: «Посмотрите, вы друг без друга не можете». Взгляд у Чонгука взволнованный и настолько говорящий, что Юнги мысленно себе ласково усмехается: Чимин был прав. Когда на тебя смотрят таким взглядом, то его невозможно спутать ни с каким другим. Чонгук, видимо, действительно растерян, но его сердце ему явно о чем-то говорит. Альфа подходит медленно, встает прямо за спиной, не прерывая зрительного контакта через отражение, касается большими ладонями хрупких плеч, мягко утыкается носом в макушку, прикрывает глаза. — Прости меня. Черные волосы Юнги на кончиках мокрые, поэтому липнут к вискам и лбу, подчеркивают бледность кожи. Чонгук аккуратно разворачивает к себе за плечи, смотрит проникновенно, накрывает руками щеки и поднимает голову повыше, заставляя не отводить взгляда. — Я сказал правду, — шепчет на грани слышимости, стирая слезы с мягкой кожи напротив, пытается понять, что в эту секунду от этого движения чувствует. — Я действительно запутался. Но то, что происходит внутри меня, когда ты поворачиваешься ко мне спиной и уходишь, и рядом не стоит с моими же словами. Меня к тебе тянет, до сих пор, мне без тебя рядом плохо. Но и рядом с тобой мне тоже… — слова обрываются, тихий выдох, буквально губами. Заканчивает: — И я не знаю, что с этим делать. Юнги накрывает ладони альфы своими, и Чонгук замечает шрамы на тонком предплечье. Хватает пары секунд, чтобы альфа перевел взгляд на омегу обратно: — Что это? Мин рук не опускает, держится за ладони, будто за последнюю опору. В глазах снова слезы на расслабленно вымотанном лице. — Шрамы. — Откуда? — Чонгук хмурится, мягко касается каждого, проводя по ним легкой щекоткой, подушечками пальцев. — Юнги, когда? — Давно. Когда я тебя еще не знал. — Что это значит? — Мы можем поговорить? — Ты спрашивал у меня про специалиста для себя? — сразу предполагает Чонгук. — Почему мне не рассказал? — Нет, не для себя. Я объясню… — Юнги, — Чонгук отпускает его руки и прижимает к себе, обнимает крепко, выдыхая теплом в шею, омега от долгожданного касания готов разреветься в голос, снова. — Если бы ты знал, как сильно я хочу спасти тебя от самого себя, — голос спокойный и такой ласковый, надежный, он заверяет, что одного с проблемами не оставят. — Но это только тебе под силу. — Я не мог уже по-другому справляться с эмоциями, — признается Юнги. Как же легко оттого, что он, наконец, об этом говорит. Тоже впервые кому-то вслух. — Послушай меня, — альфа отстраняется ровно настолько, чтобы было десять сантиметров между их лицами. — Не так важно, когда ты сделал эти повреждения, хотя, судя по шрамам, это было давно, я хочу, чтобы ты услышал меня, — Юнги моргает мокрыми глазами, вдыхает аромат кофе и быстро кивает несколько раз: я здесь, слушаю, пожалуйста, я весь твой. — Как бы ты сильно ни винил себя, что бы с тобой ни произошло, какая бы ни была причина того, что ты справляешься с внутренней болью таким способом, представь сломленного ребенка, которому сделали больно. Представил? — в ответ молчание и после кивок. — Что он чувствует? — Боль?… Беспомощность. Не знаю, Чонгук… — Еще. Сосредоточься, это важно. Юнги невероятно устал, но послушно представляет себе ребенка. Вот он сидит, сжавшись в комочек, притянув к себе ноги, и задыхается оттого, сколько боли внутри него, оттого, какую слабость чувствует, оттого, как сильно на него давит мир. Снова кивок. — Что бы он хотел, чтобы с ним сделали? — Наверное, это очевидно, — Юнги внезапно очень плохо от представления такого малыша. — Ему хочется, чтобы его обняли и защитили. — Этот ребенок и есть ты, Юнги. Он живет вот здесь, внутри тебя, — альфа кладет ладонь под часто бьющееся сердце в груди омеги. — Тебе хочется его ругать? — Нет, — даже представить такое невыносимо. — Тогда не ругай, — Чонгук аккуратно касается рук и гладит шрамы на предплечье, смотря прямо в глаза. — Защищай его. Ты нужен ему. Юнги утыкается в грудь альфы и смаргивает слезы, жмется ближе, шепчет «спасибо», благодарит за то, что Чонгук снова слишком. Омега понял главный посыл этой сумбурной метафоры. — Я все еще хочу поговорить с тобой, — шепчет Мин, прижатый к крепкому телу. Юнги опускается на кровать, альфа приносит стакан воды, садится рядом и долго смотрит в глаза, терпеливо ожидая, пока омега допьет и уберет его. Юнги успокаивается, натягивает рукава обратно. Думает, что после того, как теперь до конца все расскажет, обратного пути уже не будет: — Мне снились сны. Два раза. Чонгук облокотился рукой на ногу, согнутую в колене, не перебивает. — В первом я ощущал себя на больничной койке и слышал голос папы, во втором — лежал все там же, но уже слышал голос друга. И чувствовал его прикосновения к моей руке, — Юнги грустнеет. — Чонгук, это было так странно и страшно. Я ощущал это все не как в простом сне, а настолько реально, что думал, что я действительно там лежу. И эти голоса я ни с чьими не спутаю. Я уверен, что каким-то образом слышал моих близких. — Что это может значить? — спрашивает Чонгук. — У меня было время, чтобы попробовать сопоставить «причину-следствие», — омега смотрит перед собой, вдыхая. — И я пришел к выводу, что в следующий раз, когда я усну, я могу очнуться снова в своей реальности. И в этот раз навсегда. — Послушай, Юнги, — пробует все же аккуратно перебить Чонгук, поднимая ладонь вверх. — Я верю твоим словам, правда, но… — Смотри, — прерывает его омега, задирая рукав кофты и встречаясь с помрачневшим взглядом альфы. — Эти шрамы у меня были в той жизни. Здесь, когда я очнулся, рядом с тобой я чувствовал себя, — признания сегодня озвучиваются как никогда часто. — Не побоюсь этого слова, счастливым. Мне не было нужды повреждать себя. Чонгук не знает, что ему от этих слов хочется больше: расплакаться самому или обнять Юнги. — И корица… — старается держаться из последних сил омега, чтобы снова не реветь перед альфой. — Все это говорит о том, что у меня совсем не осталось времени. Альфа смотрит в ответ как-то настолько тяжело и отчаянно, что Юнги спешит ему рассказать наиболее важную деталь: — Есть еще кое-что. Я видел Юнги, — Чонгук на это лишь шумно сглатывает, поджимая губы, смотрит в глаза и терпеливо ждет, кажется, перестает дышать. — Когда я попал в аварию, то думал, что попал в рай или куда-то в подобное место, потому что вокруг меня был один белый свет и только. А потом я увидел Его… — Юнги мысленно извиняется сотню раз перед Чонгуком за то, что говорит ему это и ковыряет едва затянувшиеся раны. — Он улыбался мне так тепло, а потом мы соприкоснулись руками, он исчез, а я начал задыхаться. Открыл глаза и первым, кого увидел в палате — тебя. Последние слова едва слышно, зрительный контакт они не прерывали ни на секунду. По щеке Чонгука скатывается слеза так быстро, что альфа растерянно выдыхает, часто моргая. Он поджимает губы и прикрывает веки. — Черт, прости, Чонгук, я думал, ты захочешь об этом знать, ведь… — Юнги сам начинает плакать, обнимает альфу, больше не осторожничает, он плюет на все и садится ближе, берет его лицо в ладони, заглядывает в печальные глаза и шепчет: — Я понял, что чем сильнее я здесь люблю жизнь, тем выше вероятность того, что я вернусь обратно. Он должен предупредить. Альфа имеет право знать. Он должен быть готов… Насколько вообще возможно быть к такому готовым? Чонгук уже не плачет, у него блестят глаза, но выглядит так, будто вся тяжесть неба на него обрушилась. «Если я должен ненавидеть жизнь, чтобы остаться с тобой — я готов ее ненавидеть всем юным сердцем». «Но я не имею на это права». У Юнги разрывается сердце. Он причиняет боль Чонгуку в любом случае, это неизбежно. Тем, что сидит перед ним, он сам, и тем, что говорит о том, что ему придется уйти и оставить его. — Я только одного не могу понять, — Чонгук болезненно хмурит брови, проникновенно смотря в ответ. — Как ты со всем этим справлялся в одиночку изо дня в день? — Благодаря тебе, — шепотом отвечает омега. Чонгук кладет ладонь на щеку Юнги невесомым касанием, спрашивает: — Я должен потерять тебя снова, да? — разбитым тоном в осколках. — Прости меня. — Мне было, — шепчет Чонгук, скользит взглядом по лицу напротив, задумчивый, но такой красивый… — Мне было с тобой хорошо, Юнги. Я не могу этого отрицать. Это настоящий ответ на твой вопрос. Но пойми меня правильно. Юнги кивает. Все самое тяжелое внутри сдается под напором взгляда Чонгука и этих слов, разбивается вдребезги, гремит поражением, освобождает сердце от оков. Юнги улыбается влюбленно. И сразу же ненавидит себя за это. Спать хочется невероятно сильно. — Полежи со мной, пока я не усну?… — просит Юнги шепотом, чувствуя, как его покидают все силы и как сон уже наполовину забирает его в свои владения. Он не забирается под одеяло, не тратит на это время. — Я буду рядом. Столько раз Чонгук повторял эту фразу. Юнги кивает, глаза со слипшимися от влаги ресничками-треугольниками, и едва заметно себе улыбается. Любить Чонгука — потрясающе. И было чувствовать эту любовь Чонгука в ответ — потрясающе вдвойне. В прошедшем времени. Все верно. Омега неуверенно ложится головой на грудь Чонгука, ожидая, что его оттолкнут. Но этого не происходит. Он, аккуратно обнимая альфу, старается глубоко дышать, держаться в сознании. — Расскажи мне что-нибудь, — тихо просит, — Я хочу слышать твой голос. Чонгук, лежа на спине, перебирает черные волосы на голове омеги и смотрит на персиковый закат. Он начинает тихо петь, как тогда, когда успокаивал Юнги. Омега начинает погружаться в сон, не видя слез на щеках альфы. Тот их не вытирает, не тратит касания: все из них отдает Юнги. Сердце циркулирует многогранные эмоции. Держать в своих руках Юнги привычно. Но думать о деталях все еще невыносимо. Чонгук не может оттолкнуть омегу: для него это все еще родной человек, все еще тот, кого собственное сердце поклялось оберегать и любить. Омега отдает самые последние силы сквозь сон, чтобы в ответ на пение легонько улыбнуться. Чонгук смотрит на спящее лицо омеги, проводит ладонью по волосам, убирая их за ушко. Взгляд скользит по комнате и цепляется за конверт на тумбе рядом с кроватью. Юнги продолжает спать, пока альфа садится рядом на край кровати и достает распечатанное фото «Влюблённых» Рене Магритта с надписью прямо поверх:

«Если бы мы были этой парой, я был бы уверен в одном: я бы все равно чувствовал и видел тебя даже сквозь ткань. Ты научил меня любить жизнь. Спасибо, Чонгук, что закрывал меня от всего мира через свои поцелуи».

Чонгук поджимает губы, смаргивает тихие слезы, долго смотрит на фото и думает о том, как сила омеги, которая исходила из темноты, в какой-то момент незаметно стала его вдохновением. Юнги видит перед собой море с закатным солнцем, он бегает по берегу, собирая прохладу голыми ногами, и ярко улыбается, прежде чем с разбегу врезаться в грудь Чонгука, который его сразу же подхватывает на руки и тепло целует. ————————— Юнги, подключенный к аппаратам, делает последний вдох перед тем, как пищанием приборов заставляет в голос хрипеть и плакать Тэхена, отбивающегося от рук Хосока, пока тот пытается его успокоить. ————————— Юнги выбрал Чонгука.