В глуши

      Капли барабанили по подоконнику снаружи, Питер наконец-то проявил свой дрянной характер, пролившись настоящим, полноценным дождём. Капли стучали по потемневшей жести, скользили по стеклу и разбивались на кучу брызг.       Волков сидел в гостиной, сжимая в руке листок с запиской. Он понятия не имел, сколько уже просидел так. Сначала в глазах, натурально, потемнело, и он вроде бы разнёс о кафельный пол пару кружек, в которых на донышке еще оставался вчерашний чай.       Нет, с Разумовским никогда нельзя расслабляться. Никогда нельзя упускать из виду крошечные сигналы — виноватый взгляд, молчание, уклончивые ответы. Он ведь, черт бы его побрал, самый умный, он лучше всех знает, как будет правильно. Лучше всех. Себе этот хренов вундеркинд мог сколько угодно говорить, мол, Птица — это совершенно независимый, чуждый элемент, ничего общего с ним, Сергеем Разумовским. Да ну как же. Может, в кровожадности Сергей уступал, зато вера в свою абсолютную правоту у них была одна на двоих.       Первым импульсом Волкова было ринуться в форт, хоть среди дня, перестрелять всех, кто решит встать на пути, и за шкирку вытащить оттуда Разумовского. А потом прибить своими руками. Нет, сперва наорать хорошенько, а потом прибить.       Затем он, чтобы немного успокоиться, открыл новостную ленту — и уткнулся в заголовки. «Сергей Разумовский пойман и находится под стражей», «Основатель «Вместе» снова доставлен в лечебницу». Пролистав первую попавшуюся статью, Олег зло хмыкнул — похоже, бравая полиция решила не упускать шанса и присвоила эту заслугу себе. О том, что Разумовский вернулся сам, не было ни слова. Формулировки обтекаемые и расплывчатые: «был задержан», «взят под стражу». Быстро, однако, он управился. То ли уехал ещё ночью, то ли журналисты сработали так оперативно.       Послезавтра. Олег перечитал послание столько раз, что оно стояло перед глазами. Послезавтра. Каким, интересно, образом ему предполагалось прожить эти два дня? Конечно, нужно было продумать повторный план похищения Разумовского, на этот раз — камерный и тихий. Нужно было арендовать катер, созвониться с этим Андреем Ч., забрать паспорта, в конце концов. Волков старался думать, как обычно, спокойно и взвешенно. Снова и снова напоминал себе, что не имеет права на панику и эмоции. Что он — прежде всего солдат, боевая единица.       Ничерта не помогало. Ничерта.  — Слушаю, — раздался в трубке флегматичный голос.  — Андрей, добрый день. Я по поводу послезавтра.  — Да, все в силе, — ни капли эмоций, ни секунды удивления. — Думаю, в районе девятнадцати-двадцати часов. Приезжайте пораньше.  — Хорошо. Свяжитесь со мной, если что-то изменится. До связи.       И где только Разумовский его взял? Как он вообще умудрился провернуть всё за два дня, и что, черт возьми, он собирался выпить? Волков добрых пару часов гуглил, какой препарат может дать такой эффект. Не нашёл ничего и напрягся ещё сильнее.       Хорошо, что Олег был официально мёртв и вне подозрений. Он мог передвигаться по городу и вечером прошел пешком через всю Ваську, чтобы хоть немного успокоиться. Сейчас бы выпить, но Волков не позволил бы себе потерять концентрацию. Его бросало от беспокойства к злости, временами казалось, что Разумовский все это устроил специально. Просто чтобы раздуть шумиху побольше вокруг своего имени. Но эти мысли перекрывали образы — Сергей, обколотый препаратами, без чувств на больничной койке. Сергей посреди этого жуткого форта, окруженный врачами и медсестрами в белых халатах, вынужденно-покорный. Сергей выпивает какую-то неизвестную дрянь, и дрянь действительно оказывается дрянью. И он непритворно остается в этом форте навсегда.       В итоге он каким-то образом оказался на Чкаловской, в насквозь промокшей куртке, совершенно не помня, как дошёл. Дождь превратился в водяную пыль, стемнело — насколько вообще могло стемнеть в июле, и город погрузился в оранжевый сумеречный туман. Волков стрельнул у прохожего сигарету, хотя давным-давно бросил, и закурил, стряхивая с волос воду.       Разумовский такую погоду любил. Говорил, что работается хорошо. Он вообще был создан для Петербурга, отсутствие солнца его не парило. И в приютские времена мог часами торчать на улице под дождем, безо всякой цели, просто так. Один раз заработал воспаление легких и загремел в медпункт на две недели. Волков, зная, что Серёжа терпеть не может оставаться один, лазил к нему в окно и спал на соседней койке. И таскал яблоки из столовой.       Выругавшись вполголоса, Волков затушил сигарету о фонарный столб и кинул в урну. Он страшно злился на Разумовского за этот фокус, считал его затею дебильной, опасной, безрассудной. И точно знал, что сделает всё, что нужно, вытащит, организует, откачает. А потом прибьёт идиота самостоятельно. ***       До лечебницы Волков добрался вместе с остальными посетителями — на пароходе. Изучив план здания, сопоставив старые чертежи и новые, составленные при реконструкции форта, он понял, что попасть в морг в одиночку будет гораздо удобнее с главного входа. А вот обратно — сложнее, пришлось положиться на человека, который должен был подогнать катер со стороны черного хода. Туда местные ходили покурить, до воды — метра полтора, и Олег заранее с мрачным предвкушением представлял, как будет снова лазать через окна и, возможно, прыгать с бесчувственным Разумовским на руках. Благо, опыт уже был.       Катер, его водитель, это лишь добавляло неизвестных в общее сумасшедшее уравнение так называемого плана. Эти два дня Волков читал все новости, связанные с Разумовским, пытаясь создать для себя хотя бы иллюзию контроля. Ничего важного не писали — перечисляли прошлые заслуги и со смаком вспоминали убийства, разрушения и беспорядки на улицах. Психиатры давали свои невероятно важные комментарии. Руководство приюта сообщало, что Разумовский, конечно, был мальчиком тихим и замкнутым, но таких вот результатов ничего не предвещало.       Еще как предвещало, думал Волков, покачиваясь вместе с теплоходом на волнах залива. Просто вы нихрена этого не касались. Вы не сидели с ним по полночи, держа за руку, потому что он боялся, что иначе его утащат в зеркало. Вы не слышали ни разу, как он плакал во сне навзрыд, и не обращали никакого внимания на его огромные испуганные глаза, когда решили в наказание запереть его в кладовке. Своим безразличием и жестокостью вы раз за разом подкармливали Птицу. Это питомец, взращенный в том числе вами, и в благодарность он чуть не сожрал город.       Небольшая вереница посетителей протянулась по темному коридору, Волков шел, не торопясь, отыскивая взглядом камеры. Он был в толстовке с широким капюшоном, просто на всякий случай.  — Добрый день, а вы к кому? — его тронула за локоть белокурая медсестра. — Вас проводить? Волков кашлянул.  — А можно мне заглянуть в туалет?  — Конечно. Вот по этому коридору прямо и налево.       Я знаю, подумал Олег, кивнув. Я вашу богадельню до последнего поворота выучил. Зайдя в туалет и закрывшись в кабинке, он проверил часы — почти пять вечера. Морг располагался в цокольном этаже, добраться туда было не слишком сложно. Белый халат, который он прятал в мешковатой толстовке, сосредоточенный вид и быстрый шаг. Сразу видно, человек очень спешит по делу. В лечебницу, как и в любую другую психиатрическую, набирали не только докторов, но и санитаров, ассистентов, поломоек, в конце концов. Желающих работать в психушке было не так, чтобы много, и они регулярно менялись. Как он и полагал, никто не обратил внимания на новое лицо.       Он проскользнул в морг и прошел длинным, темным коридором в крематорий. Атмосфера форта казалась гнетущей сама по себе, а здесь был её пик. Волков был устойчивым к психологическому давлению, и жизнь бок о бок с Разумовским приучила не реагировать ни на что слишком драматично. Но все равно было не по себе.       Удивительно, но всё прошло гладко. Никаких косых взглядов, лишних людей по пути, и в крематории его встретил Андрей. Внешность у него была — под стать голосу. Мышастые русые волосы, прозрачные серые глаза, худые пальцы. Но рукопожатие оказалось крепким.  — Посиди там, в уголке, — посоветовал он, чиркая что-то в бумажках на столе. — Сюда мало кто заходит случайно. Понятно, почему.  — А Разумовский…  — Часа два назад обнаружили, — кивнул Андрей, и по спине Волкова пробежали мерзкие мурашки. Так спокойно и буднично это прозвучало. — Думаю, через час-другой привезут.       Он отложил ручку и посмотрел на Волкова пристально.  — Полная дичь, — сказал, покачав головой. — Сергей — настоящий смертник, прости за прямоту, конечно. Ты знаешь, что он выпил?       Олег медленно покачал головой. Ему категорически не нравилась постановка вопроса.  — Ничего подобного не нашёл.  — Потому что «такого» и не существует, — хмыкнул Андрей. Уселся на металлическом стуле у стены, положив ногу на ногу. А Олег, наоборот, поднялся. В позвоночник словно вставили оголенный провод.  — В смысле?  — Прямо вот не существует. Ну, в фармакологическом мире. Это какая-то самодельная мура, от какого-то местного умельца, состряпанная на основе корня лютика. Если я правильно понял, — добавил Андрей. Он говорил легко, спокойно, словно в курилке обсуждал результаты матча. А Волков чувствовал, как холодеет у сердца. — Теоретически, все может получиться. От дозы зависит. Либо он действительно уснёт так крепко и качественно, что врачи примут это за смерть. А они уже приняли. Готов поспорить, скоро и журналюги узнают. — добавил Андрей, кивнув. — Либо он просто умер и всё. Тогда… ну, что тогда. Похоронишь.       Со слов «теоретически, все может получиться» до Олега все доносилось, как в тумане. Обрывками. «А они уже приняли». «Либо он просто умер». Ему показалось, что время остановилось, и остался только грохот сердца в ушах, это липкое ощущение словно паралича по всему телу. Андрей, искренне ничего не замечая, качался на стуле, постукивая ручкой по своей стопке листков.  — Короче, удивлюсь, если это сработает, — произнёс он емко, словно забив последний гвоздь. — А ты ему, кстати, кто?       Олег с силой провел ладонями по лицу. Умом понимая, что нужно ответить, но никаких слов в голову не приходило.  — Ладно, не хочешь — не говори, — махнул рукой Андрей. И прислушался. — Ага, кажись, везут. Зайди вон туда, за дверь, там техническое помещение. Как можно будет выйти, скажу.       Волков прошел к двери на негнущихся ногах. Все эти «я солдат» и «держать себя в руках» летели к чертям собачьим. Проскользнул в небольшую комнатку со швабрами и ведрами и оперся спиной о стенку, слыша только, как бьётся его сердце. Снаружи раздался металлический стук колес о каменный пол, негромкие разговоры: «Что, он правда откинулся?» — «Типа того. Михалыч говорит, остановка сердца. Ну в принципе неудивительно, я бы тоже откинулся от такой дозы» — «А?» — «Они ж ему седуксен кололи, причем лошадиную дозу. Страховались» — «Бред, от него вряд ли. Ладно, иди, работать надо».       Под эти разговоры Волков напомнил себе, так строго, как только мог, что сейчас всё зависит от него. Только от него. Неважно, чем все закончится в итоге. Сейчас он должен был просто взять себя в руки, взять в руки Разумовского, и увезти его отсюда. А потом можно будет думать. Прямо сейчас ему было нужно, нет, он обязан был только действовать.  — Эй, вылезай, — позвал Андрей негромко, и Олег открыл дверь. — Да. Выглядит натурально, скажу я тебе, — протянул он всё тем же флегматичным тоном. — Ещё и седуксен…       Разумовский лежал на столе. Совершенно голый и очень бледный. Рыжие волосы разметались по металлической столешнице, и веки были синеватыми, и губы были тоже синеватыми, и в целом он выглядел абсолютно мёртвым. Олег видел достаточно мертвецов, в том числе — намного менее аккуратных. Но в эту секунду он ощутил, взаправду, физически, что означает: «сердце остановилось».  — Ты только не откинься тут мне тоже, — нахмурился Андрей, явно обеспокоенный его видом. Достал откуда-то здоровенный кусок сероватой ткани и принялся деловито укутывать тело Разумовского — нет, Волков отказывался даже думать о нем как о «теле». — Короче. Слушай сюда. Дальше по коридору и налево вверх по лестнице — черный ход. Я пройду перед тобой и спугну ребят, если там кто курит. Скажу, что главврач идет. И сразу отправлю тебе СМС. У тебя минут десять, не больше.       Волков кивнул. Странно, но вот сейчас, после нахлынувшего ужаса, он весь подобрался, словно на очень сложном и опасном задании. Сейчас было важно сделать все быстро и верно. Паникующий мозг был пока не нужен.  — Там место плохо просматривается из окон, — продолжал Андрей, — но рисковать не надо. Сразу садись в катер и вали, причем лучше всего — направо, там все окна ведут из палат. Психам все равно никто не поверит, — он отошел от стола и глянул на часы. Волков глянул тоже — половина восьмого. — Все. Пятиминутная готовность.       Он вышел. Олег шагнул к Разумовскому, надежно укутанному в ткань, словно мумия. Наугад коснулся плеча, очень медленно выдыхая.  — Если ты правда умер, — произнес тихо, чувствуя себя идиотом, — то даже не думай, будто отделался. Я тебя из-под земли достану. В прямом смысле. Я тебя найду везде, понял?       Это звучало, и он сам знал, катастрофически плохо. Как шиза. Теперь он понимал до конца, почему Птица так распоясался, почему Сергей разгуливал по крышам в костюме с клювом, почему вообще все произошло.       Пискнул телефон — лаконичное «иди», и Волков подхватил на руки укутанное тело, радуясь, что Разумовский был таким щуплым. Прижал к себе, выходя в коридор. Он знал, что эту короткую дорогу вспомнит еще не раз и не два. На поясе висела кобура, но если бы ему кто-то попался в коридоре или на лестнице, ничерта бы пистолет не помог. Все бы оказалось впустую, вообще все, поймай его кто-то и подними тревогу. И Волков, шагая по ступенькам, с каким-то полубезумным весельем думал — вот будет здорово, если Разумовский действительно мертв, а его сейчас задержит охрана. Фантастический эпилог для всей истории. Сумасшедший похититель трупов сумасшедших.       Но вместо этого он вышел через железную дверь на узкий каменный парапет, где стояла банка, набитая бычками. С залива дул холодный ветер порывами, а внизу уже дожидался катер. Волков с облегчением увидел, что прыгать тут не придется — к воде вела лестница. И через пять минут катер уже несся по дуге прочь от форта. Водитель не задавал никаких вопросов. Это было очень разумно с его стороны, потому что Олег не был готов отвечать. Он то и дело оборачивался на темные стены форта, удаляющиеся с каждой секундой, прижимал к себе Разумовского, все еще целиком укутанного в полотно. И старался не думать. Пока еще — нет.       Дальше все было из разряда «вроде бы». Вроде бы, он затолкал Разумовского в машину, на заднее сидение, зачем-то поражаясь тому, что это уже второй раз происходит. Вроде бы ехал до квартиры очень медленно, потому что торопиться было некуда, а голова работала плохо. Еще и перед глазами иногда противно мутнело. Вроде было очень тяжело подняться на второй этаж. Раненая нога заболела нещадно именно в этот момент, уже не подстегиваемая обезболивающим и адреналином. По джинсе расплывалось темное пятно.       Наконец, Разумовский лежал на кровати, часы показывали половину десятого. Бледная кожа, синие губы. Выглядит натурально, как сказал Андрей. Олег был совершенно согласен, сидя на полу у кровати. Схлынуло напряжение погони, и теперь у него осталась только тупая тоска и безысходность.       Он не мог сделать ничего, кроме как сидеть и ждать. Надеяться непонятно на что. Прошло полчаса, потом час. За окном истошно кричали чайки, в соседней квартире, было слышно из окна, у кого-то играла музыка — «Дыхание» Наутилуса. Волков отстраненно вслушивался в слова, опираясь спиной о край матраса. «Я слушаю наше дыхание, Я раньше и не думал что у нас, На двоих с тобой одно лишь дыхание»       Олег судорожно вздохнул, взял совершенно ледяную ладонь Разумовского и прижался к ней щекой. Сергей не любил Наутилус. Ему нравился какой-то психоделический британский рок. И классическая музыка.  — Знаешь, Разумовский, — произнес Олег вслух, просто чтобы не сидеть в тишине, — если ты правда умер, я никуда не уйду. Какого черта? Куда мне идти, скажи на милость? — он посмотрел на закрытые глаза Сергея, как будто тот мог его слышать. — Мне реально некуда больше бежать, прямо как у БГ. Лягу рядом и… и всё.       Слова повисли в воздухе, и Волков замолчал, утопив лицо в ладонях. За окном кричали чайки. В ноге пульсировала боль, но она была почти приятной по сравнению с тем, что поселилась в груди, сжимая сердце и, кажется, ломая ребра изнутри.       А потом Разумовский громко, тяжело закашлял и резко сел. Вдохнул, судорожно, громко, и Олег вскочил на ноги, забыв, что у него что-то болело.  — Ох ты ж, чёрт, меня сейчас вырвет, — пробормотал Сергей, зажимая рот ладонью. Волков молча выдернул его из кровати и донес до ванной. Собрал рыжие волосы в кулак, пока Разумовского рвало. И чувствовал, как снова бьётся сердце, лихорадочно, горячо, словно по всему телу.       Наконец, Сергей, покачнувшись, поднялся, несколько раз умылся, придерживаясь за край раковины. У него было все еще мертвенно-бледное лицо и почему-то огромные зрачки, закрывавшие пол-радужки. Но губы медленно краснели.  — В гроб явно краше кладут, — резюмировал он со вздохом, опускаясь на пол ванной. — Ну и гадость же это была, да сдохнуть, наверное, приятнее. Олег, ты как, все нормально прошло? — он поднял взгляд и наткнулся на взгляд Олега. Что-то там такое отразилось, и Разумовский пугливо втянул голову в плечи. — Что? Я же извинился. Я же всё написал.  — Ты извинился, — повторил Волков тяжело. От облегчения, которое его переполняло сейчас, первоначальная ярость почти утихла. Но не до конца. — Написал. Писатель хренов. Да я… — он покачал головой, даже не представляя, как это описать. Ту степень отчаяния, неизвестности, беспомощности. Ужасающее ожидание непонятно чего. Чувство, что дальше жить незачем, потому что весь настоящий смысл его жизни лежит перед ним, бледный и холодный, как статуя.       И, пока пытался придумать, вдруг понял враз, что Разумовскому не надо ничего объяснять. Разумовский прошёл через это. Ухнул прямиком в колодец с тем злополучным письмом, которое Волков даже и не подумал опровергнуть. Жил целый год, пытаясь осознать, что теперь по-настоящему остался один. И так и не смог смириться.       Сергей с трудом поднялся на ноги и обнял его за шею, прижался щекой к плечу.  — Прости. Пожалуйста.       Волков молча погладил его по влажным, спутанным волосам, по острой бледной скуле, коснулся губами виска, прикрывая глаза. По телу разливалось паранормальное тепло и спокойствие, и впервые за долгое время он отчетливо понял, что всё будет. Вряд ли хорошо — «хорошо» для них было слишком нейтральным и мирным. Точно не просто. Но будет, причём для них вместе.  — Как только перестанешь быть похожим на труп, я тебе морду набью, честно, — сказал он негромко ему на ухо, и Сергей сдавленно хмыкнул, тут же закашлявшись.  — Очень вдохновляет. А пока — покажешь наши паспорта? — он глянул Олегу в глаза и улыбнулся. Устало, но радостно. — Мы теперь, получается, оба призраки. Хочу знать, как меня зовут в следующей жизни.