Терпко-сладкое

Утро буквально обрушивается на Хосока. У него в висках щемит, словно накануне он с десяток банок пива накидался — «разве от пива бывает настолько хреново?» — и тело ломит. Чон жмурится сквозь полудрему, ворочаясь на кровати и сетуя на заскоки организма, прежде чем чувствует на языке неприятный, горьковатый привкус. Открывает глаза он не сразу. Терпкий, почти желчью отдающий запах он чувствует не сразу. Белую копну запутанных волос на соседней подушке он узнаёт сразу.  — Ебать, — ошарашено шепчет омега, принимая сидячее, готовое убежать положение. Голову сейчас словно разорвёт по швам — боль яркой вспышкой ударяет по ней. Хосок жмурится и сглатывает, трясущимися пальцами растирая себе шею и пытаясь вспомнить, как его занесло сюда — в комнату Мина? Он был на вечеринке, это точно. Он искал Джина, а тот, скорее всего, был с Намджуном. А что потом? Детям сюда вход запрещён. Я же сказал, конфетка. Чон сильно прикусывает губу, глуша внутри злой стон. Картинки, одна за другой, калейдоскопом начинают сменяться перед глазами, и осознание произошедшего буквально кувалдой бьёт Хосоку по голове. Он принял наркотики. Сделал вид, что занимается сексом с Мин, блять, Юнги, а потом на его же мотоцикле поехал домой. Картины искажаются, расплываются неестественно яркими красками, и Чон никак не может вспомнить, действительно ли он обнимал альфу со спины или это воспалённое сознание нарисовало за него. Он помнит удивительную легкость, холод кожаной куртки и… И тепло под губами. Своё тихое хихиканье, пущенное в осветлённый затылок. Крепкие руки, останавливающие его. Блять, да он же Мина лапал. Жалобный стон таки срывается с губ Хосока, и он головой готов биться об стену. Он вспоминает всё. Погружается в теперь кажущийся гадким, грязным омут, где есть он, качающиеся стены и ёбаная в рот дрожь от близости альфы. Боже. Боже. Юнги целовал его. Держал его на своих бедрах, прижимал к себе за затылок, и Хосок сам дёргался, тёрся об стояк альфы, как сорвавшийся с цепи зверь.  — Пиздец, — тихо сипит омега в пустоту, смаргивая слёзы потрясения.  — Да, бывало и лучше, — звучит рядом что-то вроде утробного хрипа, и Чон мелко вздрагивает, когда Мин потягивается.  — У нас был секс? — севшим от волнения голосом сразу спрашивает омега. Он готов разрыдаться. Правда, вот убежит сейчас в комнату, заколотит дверь и погребёт себя заживо в бесконечном презрении к самому себе. Юнги привстаёт на локти, смотрит чуть хмуро и изучающе, а затем качает головой:  — Нет. Не было ничего.  — Как не было? Я же помню, вот там, у стены… — мямлит Хосок, кривя губы на последних словах и чувствуя, как мутнеет перед глазами от нового потока слёз. Какой блядский позор. Его прямо у стены взяли.  — Не плачь ты так, конфетка, — хмыкает Юнги, беря телефон с тумбочки. Не смотрит на Хосока, что устроился на самом краю кровати, поджав под себя ноги. Делает вид, что просматривает новости, прежде чем непринужденно бросает: — Я тебе подрочил. У Хосока кабели, ведущие в мозг, ещё прошлой ночью запутались, а сейчас так вообще начинают искриться и дымиться. Он сидит и оцепенев смотрит прямо перед собой, сглатывая так громко, словно лягушку пытается проглотить.  — Что? — на выдохе спрашивает он, разглядывая свои трясущиеся руки.  — Я тебе подрочил — ты кончил. Что здесь непонятного? — нетерпеливо бросает альфа, с невероятным увлечением что-то печатая на телефоне.  — То есть, не было ничего? Я имею ввиду… проникновения? — голос Хосока становится всё тише и тише, превращаясь под конец в смущённый шёпот.  — Нет, — без интереса отвечает Юнги, и омега судорожно выдыхает, стараясь незаметно вытереть выступившие слезы. То есть… конец света миновал? Он не отдался этому альфе, и ему просто… подрочили. Это же не страшно, ведь так? Поцелуй меня. Поставь мне метку.  — Я же помню, — всхлипывает он, царапая от досады руку. Горло скоблит от плача — злого, надрывного и от бессильной ярости на самого себя. Юнги, наконец, отбрасывает телефон и поднимает недовольный взгляд: — Никто тебя не насиловал. Мы вот там сидели, — кидает взгляд на злополучную стену, — целовались и потом… Сели так, чтобы удобно было, и я тебе подрочил. Всё, дальше ничего не было. Сколько раз мне это ещё повторять? — рявкает он под конец. — Нет, я помню, что просил тебя… — Чон запинается и с силой жмурится, глуша внутри скорбный вой по утраченной девственности. Мин ничего не говорит, отчего тишина начинает давить, нагнетать своей оглушительностью. — Да, ты просил, — говорит через некоторое время альфа, принимая сидячее положение. — Но ни метки, ни секса не было, хорошо? И если тебя это успокоит, то я в туалете передёрнул. Без твоей помощи, — вскидывает он брови на последних словах. Чон смотрит на лицо, чуть раздраженное и заспанное, и кивает в смятении. Но блядская нижняя губа всё равно дрожит, и Хосок прячет взгляд в складках одеяла, совсем не разбирая узоров от пелены слез. И не видит, как Мин смягчается, потирает неловко затылок, словно бы кожей чувствуя штурмующий ураган внутри хрупкого тела рядом. Как мнётся, смотря на тонкие пальцы, нервно дёргающие за нитки одеяла, и не без легкого смущения — словно это не он ночью готов был облизывать омегу — говорит негромко: — Я же не говнюк какой-то, чтобы воспользоваться твоей обдолбанной задницей. И выдыхает легко, радуясь, что удалось скрыть незначительную обиду под коркой грубости. Ему почти плевать, если Хосок настолько плохого мнения о нём. Почти.  — Точно? — неверяще шепчет омега, боясь перейти на голос, который сейчас сорвётся от перенапряжения, прямо как у подростка. Юнги пожимает плечами, когда Хосок поднимает на него жалобный взгляд. — Точно. — Тогда я тебя вынесу. — Прямо на руках? — Прямо на руках. Мин прячет улыбку за рукой, когда делает вид, что трёт лицо. Чон всё ещё сидит тихо, иногда шмыгая носом, но уже успокоившись. И альфа тоже потягивается, чувствуя, что буря миновала, что она подняла в воздух несколько досок и даже домов, но вдребезги ничего не разбила. И кажется, даже тучи расступаются, когда робкий луч солнца падает на расшатанные дома, и Хосок, низко опустив голову, смеётся в кулачок.  — Извини за вчерашнее. Ну, то, что тебе пришлось самому… — он неопределённо вскидывает руку в сторону альфы, тут же смущённо сжимая губы. «Боже. Даже договорить не может», — думает Юнги, наблюдая за покрывающимся багровыми пятнами лицом. А в груди у него бутоны цветут, такие же яркие и пунцовые, и сносят все за волной мимолётного умиления. Из-за которой ему хочется рассказать всё, что вчера было. То имя, которым Хосок его ознаменовал — снеговик. То, как он боялся, что стены развалятся. То, как сидел, прижавшись к нему, и водил пальцами по широкой спине. Не для потехи, нет — ради этой робкой улыбки.  — Всё в порядке, — улыбку заглушить не получается. Даже про свое «конфетка» забывает.  — Сколько времени? — вдруг осекается Чон, крутя головой в поисках настенных часов, которых у Мина отродясь в комнате не было.  — Половина двенадцатого, — отвечает альфа, посмотрев на телефон. Хосок на это мелко пищит, подпрыгивает с кровати и пару секунд, как слепой хомяк, бегает в поисках непонятно чего.  — Где мой телефон? — впопыхах спрашивает он, останавливаясь посередине комнаты.  — На вечеринке, кажется, забыл. И ключи тоже, — беспечно пожимает плечами Юнги, вызывая у Чона отчаянный стон. Он покидает комнату, идёт в туалет в конце блока и уже там переживает мелкое замыкание, которое ведёт к великому охуеванию.  — Блять, — протяжно шепчет он сквозь зубы, рассматривая вблизи багровые пятна у себя на шее. Их немного больно щупать, и Чон крепко жмурится, пытаясь вытеснить из головы ощущение трясучки, что каждый раз настигала его тело, когда Мин оставлял засосы. Каким, сука, надо обдолбанным быть, чтобы это нравилось? Он торопливо ополаскивает лицо холодной водой, пытаясь привести себя в чувство. Мозг всё ещё готов вытечь жидкой массой на пол, отчего Хосок немного осторожничает при резких движениях — вероятность того, что львиная доля его извилин вчера расплавились, довольно велика. Он делает шаг назад, приглаживая волосы, и только потом замечает, что на нём серые домашние брюки, что точно не принадлежат ему. А тебе нужно переодеться, конфетка. Хосоку совсем чуть-чуть не хватает, чтобы не задохнуться под шквалом стыда. Ёбаные в рот наркотики. Мало того, что он перед Мином обкончался, так ещё и одежду его взял. А старую, сука, куда девал? Чон почти плачет, привалившись лбом к холодной раковине — честное слово, он не переживет этот позор.  — Мне нужно попасть в свою комнату, — говорит он, когда возвращается в комнату альфы. Старается держать голос ровным, словно не у него минутами ранее была мини паническая атака из-за увиденных засосов. Мин уже встал и теперь, как плейбой какой-то, разгуливает по комнате в одних джинсах. Чон хрипло выдыхает, проклиная альфу на чём свет стоит и стараясь не смотреть на его торс.  — И что мне делать? Предлагаешь выбить замок? — хмыкает Юнги, совсем, блять, не спеша с выбором футболки. У Хосока мозги пенятся от вида бледной кожи, и он мелко сетует на себя, не разбирая — от злости ли это, смущения или хрен знает какого-то нового сложного чувства. — Нет, ничего не предлагаю, — огрызается он, почти выбегая из комнаты. После изнурительного выклянчивания ключей у сторожа — «нет, клянусь, это не засосы, меня австралийские комары покусали» — Хосоку удаётся попасть в свою комнату, где он срывает с себя одежду альфы и воет от злости в подушку — всего минуту, потому что времени совсем нет. Он бросает одолженные вещи в корзинку для грязного белья, наспех переодевается и пытается хоть как-то замазать следы на шее от своего грехопадения. Получается откровенно хуёво — теперь он похож на драг-квина, у которого шея на несколько тонов белее лица. Но ему нельзя опаздывать на танцы — не тогда, когда до конкурса осталось всего ничего. Уже там он замечает, что на него все косятся. «Наверное, кто-то был на вечеринке и увидел, как я выхожу из комнаты с Юнги» — думает Хосок, вспыхивая и пряча взгляд. Несмотря на нагнетающее давление из-за приближающейся даты выступления, омега все равно допускает частые и почти детские ошибки, отчего учитель под конец машет на него тряпкой:  — Чон, соберись! И тот кивает, часто-часто моргая и стараясь вспомнить движения. А в голове полуголый альфа расхаживает, смеётся низко и глядит насмешливыми глазами.  — Хосок, я думал, ты умер! — уже в университете налетает на него Сокджин. Чон раздраженно отпихивает его и поднимается на свой этаж. Друг на фоне продолжает пищать: — Ну, Хосок-а, не злись, я не хотел бросать тебя. Просто всё так резко получилось…  — Джин, ты меня серьёзно подставил, — шипит Хосок, не смотря на омегу и заходя в аудиторию.  — Я знаю, прости. Если бы я знал, что это животное будет домогаться тебя…  — Что? — резко поворачивается Чон, от удивления случайно сбивая какого-то альфу своим рюкзаком. Извиняется торопливо и быстрым шепотом спрашивает у друга: — Откуда такая новость? Кто сказал, что он домогался меня? У Сокджина глаза, как два больших прожектора. Он смотрит на друга недоумевающе и с толикой встревоженности во взгляде и спрашивает совсем тихо:  — Ты что, сам захотел с ним сексом заняться?  — Да нет же, Ким, — тянет страдальчески Хосок, понимая, что тут, правда, нормального объяснения не найдется. Смотрит пару секунд на красные розы на рукаве свитера и очень-очень тихо говорит: — Нам пришлось сделать вид, что у нас секс, чтобы полиция ничего не поняла, потому что мы… принимали наркотики. Джин прикрывает руками широко раскрытый рот, сползает по стенке и начинает издавать звуки чайки, отчего Чон хватает друга за предплечье и шипит сердито:  — Это всё из-за тебя! Мне пришлось принять наркотики, чтобы не обломаться перед Мином!  — Я заставил тебя дурь принимать? — высоким от глобального шока голосом орёт Сокджин и тут же взвизгивает, когда друг щиплет его за руку.  — Не ори! Это была одна дорожка.  — Ох, ты уже эксперт в дозах, — агрессивно шепчет Ким, всплёскивая руками и замолкая, когда они подходят к их компании. Чон сглатывает, тут же теряя свой воинственный пыл под взглядами друзей. Те смотрят чуть хмуро, настороженно и как-то… отталкивающе?  — Привет, — неуверенно улыбается Хосок, чувствуя, как внутри рябит от волнения.  — Привет, — говорит Чханёль и тоже улыбается. Но натянуто так, совсем не дружелюбно. «Они тоже знают. Все всё уже знают» — понимает Чон, переводя растерянный взгляд с одного подозрительного лица на другое.  — Круто вчера повеселились. Жаль, что полиция так рано приехала, — говорит Джихун, задумчиво глядя Хосоку прямо в глаза. Чон ему нравится, он знает это. Скорее, нравился. Вряд ли сейчас Хосок хоть кому-то нравится из их компании.  — Да, фигня получилась вчера, — неожиданно высоким голосом лепечет он, чувствуя себя зайцем в кругу хищников.  — Ну, не фигня, а секс. Давай всё будем называть своими именами, — смеется один из омег, и другие подхватывают это злобное хихиканье.  — С Мин Юнги, так его зовут, да? Мой друг с начала семестра на четырёх вечеринках его видел, и он каждый раз с разным омегой был, — усмехается кто-то, с охотой втаптывая Чона в грязь. Тот чувствует, как лицо горит от стыда, и кричит не своим голосом: — Да не было ничего! Мы просто выпили, а потом я попросил его отвезти домой, потому что… испугался, — он безбожно врёт, стараясь звучать убедительно. — Чего испугался? — спрашивает Чханёль.  — Не знаю, я просто подвыпивший был и подумал, что за алкоголь тоже сажают, — мямлит Хосок.  — Он тебя напоил? — охает рядом кто-то.  — Боже, так похоже на поведение этого мусора, — брезгливо морщит нос другой омега, приближаясь и слабо трепля Чона по плечу.  — Не стоило тебе оставаться с ним в одной комнате. Он же совсем конченый, — говорит тихо Джихун, и на последних словах голос его чуть вздрагивает от злости. Хосок вконец теряется под этими взглядами, что минутой ранее горели презрением, а теперь отдают тёплой рябью сочувствия.  — Нет, он не такой, — шепчет он загнанно, неуверенно пытаясь защитить Юнги. Потому что… Да, он всё ещё его раздражает, но он не такой «конченый».  — Честно скажи: он тебя запугал? — серьёзно спрашивает Джихун, подходя ближе и ища во взгляде омеги ответ на свой вопрос. Тот переводит несчастный взгляд на замершего рядом Сокджина и громко сглатывает. Не может же он сказать, что они дурь принимали, отчего и пришлось устраивать всю эту клоунаду с недосексом.  — Нет, не было ничего такого, я сам виноват — не надо было так напиваться. Но… вы меня знаете: я бы ни за что не стал встречаться с таким человеком, как Мин, — говорит он, глуша голос совести под коркой облегчения. Потому что друзья принимаются усиленно кивать, и взгляды их становятся совсем-совсем мягкими, словно с них вновь сняли ледяную пелену отчуждения.  — Хосок, просто люди видели, как вы вместе выходили из комнаты. И к тому же, ты в его одежде был… — без прежнего напора говорит Чханёль с нотками извинений в голосе.  — Это всё было для образа, — не без обиды отвечает Чон. И, подпитываемый поддержкой друзей в их взглядах, продолжает чуть громче: — Это же Мин… Фу, мне даже мерзко представлять нас вместе. Мы же совсем разные. Как вам могло в голову прийти, что между нами что-то может быть? Мин Юнги, он… Он не мой уровень. Хосок позволяет себе немного поворчать, хоть и негодование это деланное. В душе он громко ликует от того, что всё хорошо — репутация чуть-чуть скомкана, но это поправимо, не страшно. Друзья извиняются и отшучиваются, пока все вместе заходят в аудиторию.  — Хосок-а, поможешь мне с математикой? Я опять не понял последнюю тему, — неловко улыбается Джихун, и Чон глушит в груди радостный писк, широко улыбаясь не столько вниманию альфы, сколько осознанию факта, что он в глазах друзей всё тот же солнечный омега с жеманным запахом жвачки и цветочными браслетиками на тонких запястьях. И нет места в его розовом мире всяким байкерам.

***

 — Мин, пожалуйста, скажи, что я не педик. Я же вчера почти отсосал Чонгуку, а он прям альфа-альфа, — страдальчески воет Тэхён, пока они с Юнги идут к выходу. Тот на причитания друга не реагирует, лишь ходящие ходуном желваки на лице выдают его раздражение. — А вдруг в следующий раз, когда я обдолбаюсь, я буду уже твой член обожать? А, что тогда будешь делать со мной? — истеричит Ким, на что Юнги, зло отпихнув его, рычит:  — Ты конченый, Ким.  — Эй, у меня тут горе, а ты вот как, — обиженно тянет Тэхён, вновь прилипая к альфе.  — Только о своей заднице и можешь думать, — огрызается Мин.  — О чём это ты? Какая муха тебя укусила? — приходит друг в замешательство.  — В следующий раз, когда я говорю не делать чего-то, ты должен остановиться и не делать, — чеканит Юнги, когда они выходят на парковку.  — А, это всё из-за того омежки, да? — понятливо протягивает Тэхён, обгоняя друга и поворачиваясь корпусом к нему. — А ты знаешь, что он тебя культурно говном облил?  — Что? — торопеет Мин. Ким, видя реакцию друга, только скалится.  — Ну да. Я был в аудитории и видел, как он в коридоре себя в грудь бил, пока клялся своим дружкам, что между вами ничего не было. Господи, ты бы их видел, Юнги, они себе все эти цветочки на одежде скоро в жопу засунут. Ходят и Моцарта цитируют, такие святые все.  — Моцарт был композитором, — рассеянно говорит альфа, не понимая собственного замешательства. В конце концов, было вполне ожидаемо, что Хосок в лепёшку готов разбиться, лишь бы оправдаться перед своими правильными друзьями. Они, наверное, сожрать его готовы были за связь с Юнги. Он вынимает из рюкзака сигареты и медленно затягивается, прислонясь к мотоциклу. — Что ещё он сказал? Тэхён с ответом не спешит, искусно играя на нервах друга.  — «Фу, ни за что не стал бы встречаться с таким, как Мин Юнги», — писклявым голосом передразнивает он омегу, внимательно смотря на Мина. Тот усмехается коротко, хотя очень сильно хочется врезать по кимовой роже, чтобы не смотрел.  — Какая жалость, — беспечно отвечает он, выдыхая сигаретный дым.  — Вот, идёт твой, — расплывается в широкой улыбке Тэхён, кивая на выход. Юнги оборачивается и видит компашку Хосока. Тот ходит в самом центре задорно смеясь. Осекается, когда замечает на себе взгляд двух альф, что, как всегда, выглядят угрожающе и нихуя не дружелюбно. Вспыхивает, когда Мин, лениво выпуская дым изо рта, смотрит прямо на него и подмигивает. Отводит взгляд, активно жестикулируя и делая вид, что не заметил альфу.  — Есть заказы на сегодняшнюю вечеринку? — тихо спрашивает Юнги, не отнимая глаз от смущённого омеги. Злость неприятно жжёт меж ребер, рассекая все чувства ядовитыми волнами.  — Конечно, мои любимые — экстази, — мечтательно отвечает Тэхён.  — И мне принесёшь, — поворачивается Юнги к Киму.  — Всё для моего друга. Только обещай отвечать за мою задницу, если вдруг её потянет к чьему-то члену. Мин хрипло смеется, бросая окурок в сторону. И не смотрит на Хосока, когда садится на мотоцикл и срывается с места с громким визгом шин.

***

Хосок без интереса просматривает конспекты, совершенно не понимая прочитанный материал. Мысли неконтролируемой рябью смешиваются в одну большую кучу, и всё, что может делать Чон, это то и дело вздыхать и разглядывать розоватые отметины на шее. Он вздрагивает, когда слышит хлопок соседней двери, и как ужаленный подпрыгивает на месте, чувствуя, как преждевременно сосёт под ложечкой от встречи с альфой. Ему будет неловко за мнимое предательство? Или, наоборот, Мин только посмеётся ему в лицо, потому что… Ну, стал бы он злиться на омегу, над которым сам постоянно потешается?! Он берёт аккуратно сложенные вещи Юнги с кровати, старается придать волосам опрятный вид и, разозлившись на самого себя за излишнюю медлительность, покидает комнату. Останавливается прямо перед самой дверью, глубоко дыша и собираясь с мыслями. «Спасибо, что не воспользовался моим обкуренным положением»? «Извини, что пришлось так сказать друзьям. Я не думаю, что ты плохой. Просто, знаешь, моя компания немного отличается от твоей, и они бы не поняли…» Мысль лезвием обрывается, когда Хосок слышит за дверью звучный стон. Дыша через раз, он сжимает в дрожащих руках одежду и втягивает голову в плечи. Стон повторяется, теперь уже громче и дольше, и Чон как жук копошится перед дверью. Он дёргается в сторону своей комнаты и, как ёбаный лузер, спотыкается об собственную ногу, падая на пол.  — Сука, — шипит он, потирая несчастное колено и понимая, что звуки за спиной затихли. Ебать, блять, его слышали. Он встаёт, как великий мученик, хватаясь за колено, и успевает лишь открыть дверь в свою комнату, прежде чем Юнги выходит из своей. Ебал он этот мир в рот. На Юнги лишь домашние штаны — очень похожие на те, что сейчас Хосок сминает в руках — и между ног у него очень интересно топорщится. Чон вспыхивает, поднимая взгляд на лицо альфы, и даже плакать от смущения готов, потому что и там у него жирными буквами написано чёртово возбуждение.  — Это ты был? — хрипит он, и голос этот эхом отдает в голове у омеги, пересекается с тем самым, что звучал вчера прямо у уха.  — Я хотел одежду вернуть, — бормочет Чон, чувствуя себя подгоревшей курицей гриль под взглядом альфы. Тот приближается, неся с собой тяжёлый запах алкоголя, и Хосоку пищать охота. А ещё хочется убежать, но он лишь стоит, как дурачок, когда альфа останавливается прямо перед ним. Мин дышит шумно, отчего все мышцы на груди напрягаются, кажутся ещё более рельефными.  — Спасибо, конфетка, — и голос у него низкий. Блядским вожделением отдает. — Я твои завтра верну. Сейчас немного занят, — Хосоку бы, по-доброму, убежать сейчас, уйти от потемневшего взгляда Юнги. Тот наклоняет голову, словно бы чонову душу вместе со сладким ароматом втягивает в себя, прежде чем хриплым шёпотом предлагает: — Если хочешь, можешь присоединиться. Чон краснеет до корней волос, впихивает одежду в руки альфы и прячется за дверью своей комнаты. И сидит там, до самой ночи слушая музыку на полном ходу и не смея снять наушники.