Терпко-сладкое

— Смотри, каждый бутон рано или поздно должен раскрыться…  — Джин, пожалуйста, избавь меня от деталей. — и когда приходит время цветочка, он созревает, понимаешь, Хосок-а?  — Я не цветочек.  — Ты ромашка, которой хочется поебаться.  — Не уверен, что такие существуют, — кривит губы Хосок и несчастной субстанцией скатывается с неудобного стула. Они сидят в самом дальнем углу библиотеки, расставив перед собой пыльные книги по истории, и, хоть ещё утром горячо поклялись друг другу, что с сегодняшнего дня уж точно перестанут пинать хуи, день плавно заканчивается тем, что Чон медленно, но верно растекается унылой лужицей, а Джин сидит рядом и бодро объясняет механизм пестика-тычинки.  — Хосок-а, как ты не понимаешь?! Ты же ромашка: созрел и скоро увянешь! Конечно же это нормально, что тебе хочется секса.  — Дело не в том, что я хочу… секса. А в этом животном, — он вновь кривит губы, не желая называть противное имя, и закрывает лицо руками. Потому что этот тяжелый запах теперь Хосоку густыми клубками кажется, через которые он ни пробраться, ни выбраться не может — только тонуть. Потому что теперь ненависть перешла на какой-то новый уровень, где она отдаёт искорками, где шипит и грозится вылиться во что-то неуёмное, совсем чуждое пылу Чона. Потому что теперь он подолгу смотрит на белую макушку, привычно спящую на парах. Потому что задерживает дыхание, когда замечает на себе долгий взгляд, всегда скрытый за чёлкой. Потому что скрипит зубами каждый раз, когда видит эту ухмылку на бледных губах, и хочется просто подойти, вмазать со всей дури и наорать, чтобы перестал смотреть на него, как на ребёнка. Чтобы, блять, не предлагал больше свои мерзкие идеи и нахуй шёл со своими животными наклонностями. И всё, поставить на этом жирную точку в потрёпанной тетрадке с именем Мин Юнги. Перестать после каждой встречи с ним трястись, как блендер, от переизбытка эмоций. И, наверное, потому и хреново Чону, что злость и смущение, которые, по всем правилам, должны преобладать, вянут на фоне жара, что разливается в самых, нахуй, неподходящих конечностях.  — У тебя течка? — говорит Джин шёпотом в первый раз, когда Хосок как ошпаренный вбегает в аудиторию.  — Что? Нет. От меня пахнет? — хрипло спрашивает Чон, потирая багровые щеки.  — Хосок-а, тут как будто килограмм жвачек в котле варят. У тебя точно не течка? Он часто моргает, втягивая голову в плечи и прячась за огромным рюкзаком, когда замечает Юнги, медленно заходящего в аудиторию. А у того словно встроенный радар на омегу — он тут же поднимает взгляд на Хосока, садится в дальнем углу аудитории и даже чёлку поправляет, чтобы удобнее было зыриться на Чона. Тот сглатывает и носом утыкается в ремешок рюкзака, надеясь, что под таким углом его горящих щёк не видно. Потому что минутами ранее, когда Хосок поднимался по лестнице и остановился, чтобы завязать шнурки на кроссовках, на его поясницу легла тяжёлая рука альфы. Всего на мгновение, только чтобы надавить на впадинки и тут же исчезнуть. Но и этого хватило, чтобы у Чона внутри мотор гулко заработал. Он выпрямился во весь рост и даже рюкзаком успел замахнуться, прежде чем Юнги, схватив его за запястье, хмыкнул:  — Не стой в проеме, конфетка. У тебя, конечно, красивая задница, но вот так светить ею не вариант.  — Извращенец, я просто шнурки завязывал, — зашипел он, чувствуя рдеющий запах алкоголя. Он ведь уловил его, почувствовал ещё до того, как Мин прикоснулся. Но всё равно как-то по-позорному не сразу понял, кто его обладатель.  — Не злись ты так. Я же о твоей попке забочусь. Хосок всё же вновь замахнулся и попал в плечо. Только получилось не так сильно, как ему хотелось, на что альфа только раскатисто рассмеялся. И так происходит теперь каждый раз: Юнги ни одного шанса не упускает, чтобы подколоть в своей излюбленной пошлой и невероятно тупой, по мнению омеги, манере. И Хосок на долгие минуты цепенеет, остервенело щипая себя за бедра, дабы охуевшее тело пришло в себя и перестало дёргаться там, где совершенно, сука, не должно. Чон потом по всяким комнатам прячется, приглаживая на себе одежду и стараясь не обращать внимания на то, что коленки трясутся, как после двухчасовой тренировки в зале. Пытается уверить себя, что жарко исключительно от духоты в тесной комнате. И удерживает позорные слёзы досады, когда чувствует, что опять, блять, между ног словно растопленное масло пустили стекать.  — Хосок-а, это как попробовать наркотики, — в своей философской манере продолжает Джин, откидываясь на спинку стула. — Стоит узнать вкус, как хочется ещё. Вот ты понял, каково это — когда не ты дрочишь, а тебе дрочат, и достиг дзена. Хосок зло фыркает, уже жалея о том, что на эмоциях рассказал другу, что именно произошло в комнате Мина в ту ёбаную ночь.  — Почему ты не даёшь Джихуну шанс? — вдруг спрашивает Сокджин, а Чон лишь сильно трёт на это глаза.  — Я не хочу, чтобы мой первый раз был с кем попало, — говорит он через некоторое время.  — С кем попало?! — давится воздухом друг. — Хосок, ты ещё две недели назад в рюкзак орал, когда Джихун улыбался тебе. И Хосок опять вздыхает, как никогда нуждаясь в рюкзаке для ора. Потому что теперь тянет только к одному конкретному запаху.  — Да ты втюрился в Мина, — загробным тоном делает заключение Джин, на что Чон вздрагивает, мотает головой и шипит:  — Ты офигел? Охренел? Охуел? И, наверное, эти вопросы адресованы не столько другу, сколько собственному организму. Ну, правда, совсем, что ли, берега попутал? Что там такого он нашел в Мин Юнги, чего нет в таком благородном и не первый месяц влюблённому в Хосока Джихуне?

***

Погода прекрасная. Аромат латте ощущается особенно приятно в сочетании с глубоким, древесным запахом альфы. И шутки смешные, от которых в животе колоть начинает. И Чон смеется, падая на чужое плечо, и ойкает, когда по рукам начинает стекать остывшая жидкость.  — Хосок-а, осторожно, — говорит Джихун, растягивая гласные в имени омеги, отчего тот совсем счастливо улыбается. Он прячет взгляд где-то в воротнике лёгкой ветровки, когда альфа принимается аккуратно вытирать ему пальцы.  — Не заметил, — по-детски мямлит Хосок, позволяя себе вновь расплыться в улыбке и дальше играть в дурачка-омегу рядом с Джихуном. Тот тоже улыбается ему, и вся эта слащавая атмосфера напоминает Чону какую-то придурковатую мелодраму. Первое, о чём он начинает жалеть, когда они подходят к общаге, это погода, которая теперь кажется нихуя не распрекрасной, а, наоборот, душной и жаркой. Потому что он видит Мина, склонившегося над своим мотоциклом и ни чуточки не мёрзнущего без футболки. В руках у него ключ, а пальцы все обляпаны пахучим маслом для шин.  — Оделся бы, — презрительно кидает Джихун, когда они с Хосоком, сцепившись руками, как двое дружных крабов, проходят мимо него.  — Тебя ебёт? — будничным тоном спрашивает Мин, не отрываясь от своего дела.  — Говнюк, — бурчит Джихун сквозь зубы, отчего омега втягивает голову в плечи. Он молчит, пока они поднимаются в его комнату, и чувствует, как настроение, ещё десятью минутами ранее переливавшееся всеми цветами радугами, теперь стремительно угасает.  — Хочешь чаю? — улыбается Хосок, пожалуй, чересчур бодро, когда они оказываются у него в комнате. Словно альфа не понимает, для чего Чон пригласил того к себе домой. Джихун кивает, бегло осматривая яркую комнату, и омега ретируется в смежную, в которой, кроме наличия доисторической плиты, ничто не указывает на то, что это кухня. У Чона мелко дрожат руки, отчего приходится пройтись салфеткой по бокам кружек. Он судорожно вдыхает, досчитывает до десяти, а потом берёт обе кружки в руки и возвращается к альфе.  — Я купил пирожных, — говорит он, и от волнения голос его звучит совсем-совсем тихо, смешиваясь с приятным пением птиц за окном. Хосок бросается к холодильнику и выуживает оттуда сладости, не смотря на Джихуна.  — Очень сладко, — говорит тот с набитым ртом, и Чон кивает, хоть и кусок в горло не лезет.  — Я ещё кое-что купил, — чуть ли не шепчет омега, не слыша собственного голоса за истошным сердцебиением.  — Что? — заинтересованно спрашивает Джихун. Хосок откладывает ложку, вытирает крошки с уголков рта, подходит к тумбочке и выуживает оттуда тюбик лубриканта. Альфа за спиной притихает, и Чон сжимает тюбик в руке, чувствуя, как начинает подташнивать от волнения.  — Ну и как? — сипло спрашивает Джихун, вставая и подходя ближе. Хосок рвано выдыхает и поворачивается к парню, сталкиваясь с ним лицом к лицу.  — Не знаю, — честно мямлит он, потому что не смог больше одного пальца просунуть в себя, да и то маленькое достижение показалось какой-то нечеловеческой пыткой.  — Хочешь, я попробую? — сглатывая, спрашивает альфа. «Какой шустрый», — рассеянно думает Чон, когда его губ касаются чужие. Прекрасно. Круто. Охуенно. Хосок не перестаёт старательно выводить эти слова у себя в голове, когда почти полностью обнажённый лежит под альфой. Тот сипит, целуя омегу везде, куда может дотянуться, и Чон жмурится, опять повторяя про себя: «Вау, пиздец, очень круто». Потому что, да, это очень круто, когда тебе долго целуют шею, чтобы затем целомудренно чмокнуть в ключицы. Когда оставляют влажные — «блять, холодно» — поцелуи на сосках. Чон кусает губу и орёт почти про себя, что, да, это должно быть охуеть не встать как круто, когда внутреннюю часть бёдер чуть прикусывают, и кулаком по своей башке заехать хочет, чтобы перестал сводить коленки и стесняться, как подросток.  — Сука, заводись ты, ёбаная железяка, — слышится с улицы, и весь тот несчастный горсток возбуждения, что Хосок стоически собирал по крупицам, смывается одной волной злого шепелявения.  — Я закрою окно, — хрипит Джихун, вставая, а Чон даже как-то рад слышать разъярённую ругань Мина. Всё хорошо, ему пиздато, ему круто. Хосок смотрит в плывущий перед глазами белый потолок, как мантру повторяя про себя эти слова, когда Джихун возвращается, стаскивает с омеги белье и выдавливает себе на пальцы немного лубриканта. Он крупно вздрагивает, когда рука альфы оказывается у него между ног и касается абсолютно, сука, сухого входа. Он не возбудился. Ни на йоту, ни в одном месте.  — Джихун, стой, — загнанно шепчет Хосок, перехватывая запястье парня и мелко разрушаясь внутри. Альфа дышит тяжело и глубоко, и Чону почти тошно от обуревшего его запаха древесины. Джихун громко сглатывает и выпрямляется, и Хосок наконец сводит коленки, чувствуя, что ему холодно, что руки и ноги дрожат совсем не от ударившего в голову возбуждения.  — Ты был с ним, да? — спрашивает альфа, и вопрос этот кажется выстрелом в оглушающей тишине. Чон поднимает ошарашенный взгляд, на что Джихун только усмехается: — Только не говори, что ничего не было. Я чувствую его запах, Хосок-а. Ещё в тот день почувствовал, когда ты сказал, что вы притворялись. Это как… — он глаза прикрывает, сжимая губы и кулаки, и лицо его становится совсем-совсем нечитаемым за тучей надвинувшей злобы, — это как если бы под ногтями грязь застряла. Я всё время чувствую его говняный запах на тебе, Хосок, и тут только одно объяснение. У Чона вселенная взрывается громадными клочками энергии и втягивается в водоворот чёрной дыры. Он усиленно мотает головой, не чувствуя тела от страха. То есть, как это, запах Мина остался на нём? Что, блять, это значит? Почему ему только сейчас это говорят, спустя более чем неделю после той ночи?  — Я не понимаю, — несчастно лопочет он, принимая сидячее положение и прикрывая голое тело за одеялом.  — Чего не понимаешь? Почему его запах на тебе? Это происходит после секса, Хосок, если ты не знал, — альфа даже и не пытается звучать мягко. Он чеканит одно слово за другим, натягивая на себя одежду.  — Между нами ничего не было, — выпаливает омега, будучи вне себя от давящего на грудь волнения. Джихун останавливается, переводит спёртое дыхание и смотрит на словно сжавшегося в размерах Чона.  — Посмотри мне в глаза и скажи это ещё раз. Только не ври, пожалуйста, ты же знаешь, что мне одного твоего слова достаточно, чтобы я тебе поверил. И Хосок продолжает мелко ломаться внутри с новой силой. Он сжимает губы, которые тут же начинают предательски дрожать, и опускает взгляд на смятые простыни.  — Я был не в себе, — бормотание, пущенное куда-то в трясущиеся руки, теряется в агрессивном рыке и хлопке двери. Чон со скоростью света натягивает вещи и выбегает из комнаты, чувствуя, как сердце ухает куда-то глубоко вниз, когда слышит разъярённое миновское «сука».  — Обдолбыш ты маленький, я тебе все кости переломаю, — рычит Джихун, толкая Юнги. Хосок успевает заметить порозовевшую от удара кожу на бледной скуле, прежде чем Мин бросает на него короткий взгляд и замахивается на альфу.  — Юнги, Джихун, остановитесь! — взвизгивает омега, подбегая к ним.  — Слышишь, гандон, твоя омежка просит тебя остановиться, — скалится Мин, за что получает нехилый удар по челюсти.  — Какой же ты, сука, мусор, — цедит Джихун, от ярости готовый перегрызть глотку напротив.  — Джихун! — Хосок клешнями впивается ему в руку и как обезьянка повисает, не давая сделать движение.  — Хосок, не вмешивайся, — сквозь зубы говорит альфа, не отнимая глаз от миновых, в которых плещется ядовитая насмешка.  — Пожалуйста, не делай этого, он того не стоит, — быстро проговаривает Чон, трясясь и чувствуя, что ещё чуть-чуть, и он разревётся. Не смотрит на Мина, но краем глаза замечает, что улыбка на губах того меркнет.  — Давай, слышал своего омегу. Топай домой, — хрипит Юнги напряжённо, выделяя слово «своего». Джихун держит на нём долгий, презрительный взгляд, а затем сплёвывает тому под ноги.  — Не расслабляйся, пиздюк, мы ещё поговорим, — только и говорит он, прежде чем уйти. Чон смотрит вслед уходящему парню и боится повернуться, наткнувшись на точно взбешенный взгляд. Потому почти бежит к себе в комнату. Юнги его настигает у самой двери. Припечатывает к стенке и рычит в лицо:  — Какого хуя, конфетка?  — Отъебись, — шипит омега, уже начиная шмыгать носом.  — Твой имбецил только что набросился на меня и начал качать права, как тут отъебаться?  — Он не мой! — орёт Чон тому прямо в лицо, чувствуя, как щёки горят от обиды — его же, как глупую собачку, перекидывают от одного альфы к другому. Мин сжимает губы в тонкую полоску, хватает омегу за локоть и тянет в свою комнату. Тот пытается выдернуть руку, колотит Юнги по плечу и шипит громкое «блять», когда его швыряют прямо на кровать.  — А теперь без слёз и истерик рассказывай, какого хуя вы мне мозг ебёте? Что ты ему сказал?  — Ничего, — рявкает Хосок, вставая и пытаясь уйти. Меньше всего на свете ему сейчас хочется выяснять отношения с альфой. А тут вообще самый противный попался.  — Почему ты так любишь меня выбешивать? — хрипит альфа, хватая омегу за талию и до боли стискивая пальцы на ней. Чон впивается ногтями в миновы запястья и пытается сбросить его руки, на что Юнги лишь озлобленно шипит.  — Он почувствовал твой запах на мне, — выпаливает Хосок, чувствуя, как губы ломаются в обиженной, донельзя оскорбленной мине. Он тут же отводит взгляд, не в силах совладать с эмоциями, которые кирпичами падают на горло и душат в виде обжигающих, ненавистных слёз. Мин молчит, продолжая хрипеть на каждом выдохе и смотреть на покрывающееся пунцовыми пятнами лицо. Он громко сглатывает и отлепляет, наконец, руки с талии. Чон круто поворачивается, зная, что разревётся уже в своей комнате, что уже там погребёт себя под вселенским стыдом и ёбаным желанием вновь почувствовать этот горький запах так близко.  — И что ты сказал? — вопрос застаёт Хосока врасплох. Он замирает у двери, смаргивая много раз и пытаясь сфокусировать свой взгляд на ручке.  — А что я мог сказать? — сипло спрашивает он, и грудь его чуть дёргается от всхлипов.  — Тебе неприятен мой запах? Ох. Ох. А это уже вопрос из совершенно другой категории, что Чон старательно пытается спрятать в самом пыльном уголке сознания.  — Не знаю, — честно отвечает омега, впиваясь в ручку двери так сильно, что костяшки на пальцах начинают побаливать. «Просто уйди» — миролюбиво шепчет сознание.  — Я тоже чувствую тебя, — Мин словно каждое слово в мягкий кокон закутывает, отчего те тонут в сознании омеги. Хосок молчит, слыша за спиной шаги в свою сторону, хоть и сознание волком воет бежать, не оборачиваться, не нырять с головой в этот омут. Он же точно утонет. — Ни с одним омегой не могу кончить с того дня. Кажется, у Хосока между рёбер фитиль зажгли, что загорелся яркой искрой, и сейчас она ласкает все внутренности, стекает вниз, останавливаясь между ног — там, где в позорный миг становится до одури жарко.  — Врёшь, — не своим голосом шепчет Чон, понимая, что это совсем, блять, не то, что он должен говорить. Он вообще ничего не должен говорить. Ему бы собрать сейчас ошмётки сломленной гордости и бежать сломя голову из этой комнаты.  — Ты же слышал в тот день? Когда приходил вернуть мне одежду? — Чон упускает тот момент, когда это Юнги успевает подойти так близко и почти уткнуться носом ему в затылок. Он упускает момент, когда это его вторая рука оказывается на ручке. Не потому, что он пиздец какой решительный и сейчас выйдет из комнаты — просто ноги начинают с завидной вибрацией дрожать и грозятся насовсем отказать. Мин вдыхает сгустившийся запах жвачки и с тихим стоном выдыхает в изгиб шеи. И есть что-то в этом стоне такое, что заставляет Чона крупно вздрогнуть под напором внутреннего зверя, что сейчас так некстати царапает ребра, стучит гулким пульсом в висках. Потому что теперь он понимает, что Юнги заметил его возбуждение.  — Я хотел, чтобы ты слышал, — голос Мина кажется ему сладким медом, что стекает между рёбер, капает вниз и тянет густой нитью между ног. — Я хотел, чтобы ты знал, что я всё ещё голодный. После тебя. Он врёт. И не врёт. Юнги сам не знает. Злость искажает все мысли, ломает их под своим пылом. Он подаётся вперед, ничего не делая, просто исследуя тёплую кожу на шее. Выдыхает рьяно, чувствуя отголоски запаха другого альфы.  — Ты был с ним? — спрашивает Мин, пряча угрозу в голосе за ласковым шёпотом. Чон рвано дышит, чуть наклоняя голову и пьянея от нарочито медленных прикосновений альфы. Колеблется с ответом, отчего у Юнги в груди закипает злость, грозясь вылиться во что-то грубое и рычащее.  — Я не смог, — слабо качает Хосок головой, и альфа таки рычит, опуская руки на талию и прижимая к себе напряжённое тело. Чон шумно охает, и Юнги скалится в изгиб шеи, чувствуя, что внутри теперь приятно бурлит от маленькой победы.  — А со мной хотел бы? — спрашивает он, разглядывая острую линию скулы, когда Хосок откидывает голову. У того глаза зажмурены и рот приоткрыт из-за тяжелого дыхания, и альфа негромко рыкает, перемещая одну руку на хрупкую шею. Хосок слабо стонет, когда Юнги несильно сжимает пальцы на нежной коже.  — Не знаю, — тихо признаётся Чон, а Мин удовлетворённо прикусывает мочку его уха, вырывая у того задушенный стон. Он видит, как омега лихорадочно кусает губы, и продолжает разглядывать аккуратный профиль во все глаза, когда опускает одну ладонь с талии на твёрдый пах Хосока. Тот, громко и часто задышав, отрывает руки от несчастной ручки и бездумно опускает дрожащую ладонь на чужую, лежащую у него между ног. Ломается в спине, когда узловатые пальцы с силой сжимают вставший член сквозь узкие джинсы, и звучно стонет, чувствуя, как не только мозг, но и всё тело плавится и грозится стечь на пол пахучей, сладкой жидкостью. Юнги коротко рычит, вновь устраивает руки по бокам омеги и резко дёргает его в сторону кровати. Чон не успевает опомниться, как оказывается прижатым лицом к холодным простыням. Наверное, хладная гладь и приводит его в чувство.  — Стой, — громко говорит он дрожащим голосом. И Мин останавливается. Бездумное желание повернуться, посмотреть, наконец, на альфу пенистой волной накрывает все мысли Хосока, и он почти поддаётся этому желанию, но вовремя осекается. Он продолжает лежать на кровати, коленями упёршись в покрывало и руками вцепившись в ткань. «Как будто порку ждёшь» — колет в сознание мысль, и щёки Чона вновь вспыхивают, хотя, казалось бы, куда сильнее.  — Ты боишься меня? — хрипит Мин за спиной, медленно оглаживая бёдра омеги, отчего тому кажется, что джинсы нахуй сгорят от прикосновений альфы. Хосок прячет лицо в складках простыней и позорно скулит, когда Юнги одёргивает его футболку и лениво целует во впадинки на пояснице. Всё, что казалось неправильным и слишком громким, мокрым и мерзким, когда это делал Джихун, кажется теперь Хосоку до ужаса недостаточным, пока его целует и трогает Юнги. И, наверное, потому он и оттопыривает задницу, когда руки альфы оказываются на кромке его джинсов. Мин понимает всё без слов — стаскивает одним движением джинсы вместе с бельем и как животное рычит, когда Хосок смущённо пытается свести коленки. Хоть как-то прикрыть позорную возбуждённость в виде размазанных выделений меж ног. Юнги кладёт пиздец какую широкую ладонь на его ягодицу, сминает между пальцев и слабо прикусывает, вырывая у омеги тонкий-тонкий писк. А потом руки его неожиданно оказываются на внутренней стороне бёдер, медленно скользят вверх, собирая на подушечке пальца густую смазку, и Хосок окончательно теряет связь со всеми возможными мирами сразу, как только Мин проталкивает собранную жидкость в порозовевшее кольцо мышц.  — Так мне остановиться? Или продолжить? — голос Юнги звучит совсем сдавленно. Чон почти не слышит его за гулким звоном в ушах. Он ничего не говорит, прислушиваясь к собственным ощущениям, пока альфа лениво массирует вход, размазывая ярко-пахнущую смазку между ягодиц. Хосоку выть хочется от желания, что вмиг сковывает всё тело в такой жар, что мир кажется Чону беспросветным пиздецом, если этот жар так и останется обжигать его.  — Продолжи, — скулит он, медленно умирая от жажды.  — Скажи мне, чего ты хочешь, — палец проникает в горячую узкость на самую малость, но и того достаточно, чтобы Чону снесло крышу ко всем херам. Он толкается бёдрами назад, почти хнычет в мокрые от слюней простыни и шипит, когда вновь Юнги надавливает на проход.  — Юнги, — несчастно протягивает он, задыхаясь от тяжёлого запаха алкоголя.  — Скажи, — рыкает альфа, с громким хлюпанием проталкивая весь палец. Простыни не глушат гортанный стон, когда Чон ломается в пояснице и чуть ли не рвёт ткань в руках. Чувство заполненности обуревает его шквалом громких мыслей, где одна безумнее другой. Юнги медленно толкается пальцем между горячих стенок и рычит в лопатки. Хосок слышит ужасно громкие звуки от количества смазки, что пачкает пальцы Мина и продолжает стекать по внутренней стороне его бёдер. Он представляет, как миновский палец, весь мокрый и скользкий от выделений, выходит из его дырки и со смачным звуком вновь погружается в нее, и от осознания того, что Юнги видит всё это, что-то громко и оглушительно взрывается в голове Хосока.  — Тебя, я так хочу тебя, — воет он, трясясь всем телом, как сломанный мотор. Мин громко сглатывает, выдыхает шумно и, вытащив палец, встаёт на ноги. Становится очень пусто и холодно.  — Отлично, — хрипит альфа. — Теперь проваливай. Чон не сразу понимает, что голос Мина покрылся ледяной коркой. До него медленно доходит смысл сказанного, а когда это, наконец, происходит, он поворачивает голову и смотрит мутным взором на Юнги.  — Что? — на выдохе спрашивает он, не чувствуя собственного тела.  — Что слышал, конфетка. Проваливай из моей комнаты, — у Юнги словно не голос, а хлыст острый, что проходится по всем рёбрам сразу, задевая сердце.  — Ты… — шепчет Хосок, вставая и пытаясь натянуть джинсы. Между ног мокро, липко, и Чон впервые понимает, что там грязно, что там блядски жарко. — Ты…  — Что? Что я? Такой плохой, да? — скалится альфа, смотря в блестящие от слёз глаза.  — Ты подонок. Ублюдок, — шепчет Хосок, не в состоянии контролировать свой голос. Обида, такая яркая, такая сильная, острыми шипами впивается ему в сознание.  — Вот своим правильным дружкам и расскажешь это, — говорит Юнги, надвигаясь на трясущегося омегу. — Скажешь им, какой я плохой, раз опять воспользовался тобой. Только не проболтайся им, что как блядь был готов плакать, чтобы я тебя выеб… Договорить он не успевает — звучная оплеуха проходится по всей щеке, оставляя тонкую царапину на скуле. Он рьяно выдыхает и смотрит в побелевшие от неприкрытой ярости глаза. У Чона нервно дёргаются губы, и лицо искажается гримасой отвращения.  — Ребёнок, — ядом выплёвывает Юнги, ни разу не жалея омегу перед собой. Хосок от слёз не разбирает черты миновского лица. Круто поворачивается и почти вылетает из комнаты. Так сильно хлопает дверью, что, кажется, даже стены в комнате Мина подрагивают. Пытаясь перевести дыхание, парень подходит к зеркалу и смотрит на заалевшую от удара Джихуна кожу. Переводит взгляд на другую скулу, где красуется маленькая царапина. Мин судорожно выдыхает. Синяк будет отходить долго и болезненно. Царапина рядом с ним сущий пустяк. Но больно от неё, что пиздец.