Терпко-сладкое

— Джин, он говнюк, — часто подрагивая плечами, рыдает Хосок. На последнем слове голос его ломается, отчего получается длинное и оттого более унылое «го-о-о-внюк».  — Говнюк, говнюк, — миролюбиво соглашается друг, гладя омегу по голове. Чон утыкается носом в подушку, набирает побольше воздуха в легкие и с новой силой воет:  — Я его ненавижу. Он просто мерзкий, противный, конченый…  — Именно такой. Только голос не сорви, — бурчит Сокджин, закутывая Хосока в плед. Тот не сопротивляется, только шмыгает красным носом. Его руки и ноги безвольно раскинуты по кровати, и Ким, окинув друга критичным взглядом, вздыхает: Чона после встречи с этим извергом расплющило, как пластилин. Долго ему придется восстанавливаться. Хосок на пару мгновений замирает, словно бы успокоившись, а затем, натянув одеяло на самую голову, разражается новыми рыданиями:  — Он меня блядью назвал.  — Сам такой, — зло шипит Джин, наваливаясь на друга и со всей силы обнимая несчастное тельце.  — Он так говорил, я ему так поверил… — задыхается Чон от частых всхлипов, жмурясь и только и видя большие глаза, отдающие яркой, открытой ненавистью. — Я и вправду себя как шлюха повел.  — Сейчас как тресну! — недовольно вопит Ким, стягивая с головы друга одеяло. Тот брыкается, мычит несчастное «оставь меня» и таки показывает свою опухшую физиономию, когда Джин грозится пойти и отдубасить Мина. — Вот так вот. Но ему все равно пизда, чтобы ты знал. Хосок-а, всё, соберись, ты сейчас же должен перестать вести себя как размазня. Он берет друга за подмышки и тянет вверх, заставляя того принять сидячее положение. Чон безвольно повисает в ручищах Кима, и в общем-то, если бы не сопли под носом, он мог бы удачно маскироваться под тряпичную куклу.  — Вот так, уже лучше, — Сокджин ободряюще прихлопывает Хосока по плечам, решительно смотрит в глаза с лопнувшими капиллярами и чеканит тоном, не терпящим возражений: — Что, по-твоему, сейчас этот хуй на ногах делает?  — Не знаю, — бормочет Чон, шмыгая носом и страдальчески кривя губами. — Наверное, обжимается с каким-то омегой. С таким же, как я-я… На последнем слове его вновь уносит в океан горя и печали, отчего на несколько минут речь заменяется на неразборчивый, заунывный вой.  — Хосок-а, ему все равно. Он же как первобытный человек — только и отверстие ищет, чтобы потыкать туда. Ну, ты не отверстие, Хосок-а, я не это имел в виду… — понуро говорит Джин, когда Чон, как шарик сдувшись, вновь сползает на мокрую от слез подушку.

***

Просыпается он глубокой ночью. Пялится несколько секунд в угол комнаты, будучи совершенно не в состоянии сфокусировать расплывшийся от слез взгляд. Принимает сидячее положение, все еще не понимая, что его разбудило, а потом жалобно охает, когда чувствует режущую боль внизу живота.  — Блять, — шипит Хосок, когда встает на ноги и не может выгнуться: в животе как будто голодного зверя пустили кромсать все внутренности. Еле ковыляя, он плетется к шкафчику с медицинскими принадлежностями, достает оттуда пузырек с таблетками и разочарованно вздыхает: осталось всего четыре. Запив одну водой, он плюхается в кровать и пытается заснуть. И не спит. К утру спазмы усиливаются, трещинами распространяются по всему телу, и Чону уже кажется, что у него не просто течка началась, а сама смерть пришла к нему в гости и сейчас сидит вальяжно на краю кровати, ухмыляясь и выжидая. К половине дня у него не остается ни таблеток, ни мотивации для дальнейшего существования. Так больно ему еще никогда не было. Словно между ног узел завязали, и с каждым выдохом тот затягивается всё туже и туже. Хосок не плачет — он скулит слабо, прикрывая лицо подушкой и думая, что если долго не отнимать от нее голову, то можно потерять сознание от нехватки воздуха, и как вариант это очень даже ничего. Вставать он чисто физически не может — каждое движение сопровождается радужной болью, что начинается где-то под животом и потом бьет во всё тело. И не столько боль, сковывающая и подчиняющая, страшит его, сколько кружащий в воздухе запах — Хосоку теперь везде мерещатся глубокие нотки аромата спиртного, отчего он словно превращается в заядлого алкоголика, что остался без необходимой дозы. Распластавшись на кровати и беззвучно шмыгая носом, он пытается сконцентрироваться на шуршании простыней и мелодичном пении птиц за окном, но каждый раз все его попытки отвлечься заканчиваются тем, что Чон судорожно сжимает бедра и шумно дышит, пытаясь вдохнуть как можно больше крупиц алкоголя в воздухе. Это пиздец. С возбуждением во время течки ему не впервой справляться, а вот с влечением к соседней двери, где словно всё в бухле намочили — это выше всяких сил. Оттого и острее чувствуется эта ноющая, колющая боль между ног. Когда на часах близится вечер, Хосок понимает, что ему жизненно необходимы таблетки, не то сегодняшнюю ночь он попросту не переживет. А если еще Юнги приведет очередную пассию и будет животничать с ним всю ночь, Чону можно смело вставать босыми ногами на подоконник и делать шаг вперед, в светлое будущее. Сокджин на звонок не отвечает, а родителей, живущих в другом городе, он попросту не хочет беспокоить. Потому, поплакав еще над своей несчастной, бедной судьбой, Хосок собирается с силами и встает с кровати. Одевается он медленно, охая при каждом движении и пытаясь натянуть на себя как можно больше одежды. Вряд ли это перебьет острый запах жвачки, но Хосок надеется, что, по крайней мере, его нелюдимый образ оттолкнет альф с дружелюбными намерениями помочь. Лицо у него вообще классное, словно после марафона по просмотрам видео с возвращениями солдат с армии. Спрятавшись за маской и цветочной панамой, он в последний раз бросает взгляд в зеркало, хрипит одобрительное «колобок» и выходит из комнаты. Уже на улице, выискивая глазами яркую флуоресцентную вывеску аптеки, он чувствует, как его сердце в момент ухает глубоко и безвозвратно вниз: аптека закрыта. Не желая верить в свою позорную неудачу, он таки ковыляет до аптеки и понимает, что да, он действительно лузер, каких свет не видал, и, скорее всего, этой ночью течка расползётся по венам, перекрывая доступ кислороду, и он, наконец-то, умрет. Идти в другую ближайшую аптеку нет никакого смысла — он не в том состоянии, чтобы держать себя на ногах так долго. Хосок понуро плетется назад, к себе в общагу, чуть пригнувшись и держась за живот. Каждый шаг сопровождается тихим всхлипом, и он разъяренно скрипит зубами, когда чувствует, что между ног опять мокро. Член уже стал болеть от постоянной дрочки, и даже разрядка, увы, приносит лишь мнимое, буквально пятиминутное спокойствие. На лестнице он ломается, оседая на пол и чувствуя себя самым несчастным, самым жалким человеком на свете. Потому что так сильно хочется, чтобы Мин оказался рядом, чтобы он почувствовал его запах у себя на теле, а потом зарылся носом в бледную шею, вдыхая, пьянея, умирая. Хосок натягивает горло худи себе на лицо, словно в попытке спрятаться, и… плачет. Потому что больно, потому что под задницей до позорного липко и потому что в груди давит, когда он чувствует фантомные отголоски алкоголя в воздухе.

***

 — И вот сижу я такой, сосу ему, и прям так хорошо, Юнги, я даже не знал, что у меня талант в минете. Вот так двигал головой, без остановки, представляешь?! — и показывает интенсивное, как у особенно упертого дятла, покачивание головой. — У меня мозги как будто в блендере были, слюни прям до шеи разбрызгало. И ты знаешь, что этот гондон Чонгук сделал? Мин не без интереса хмыкает.  — Шлепнул меня по лицу и говорит «соси лучше, сучка». А я… Ну, окей, ладно, мне понравилось, но романтика же, блять, должна быть! Как можно такое сказать? Я же в жизни ничего лучше не делал, как этот хер обхаживал. — У Тэхена на лице не просто возмущение — это вселенская обида. — Но я не растерялся. Встал, значит, и говорю «сорян, бро, у меня нет такого опыта как у тебя». А он, знаешь, что сказал?  — Без понятия, но это самая захватывающая история в моей жизни, — пытается перекричать музыку в клубе Юнги.  — Он сказал «хочешь покажу?». И, знаешь, что он сделал? Знаешь?! — орет альфа, почти не обращая внимания на посторонние взгляды. Даже в паршивом освещении клуба видно, что у Тэхена глаза, как две новогодние гирлянды — того и гляди лопнут от перенапряжения.  — Отсосал тебе.  — Отсосал мне, — кивает Ким, хлопая в ладоши и в благоговении закрывая глаза, словно вместе с минетом до него снизошло озарение. — Он чуть мой член не сожрал. Еще чуть-чуть — и твой друг был бы кастрирован, Юнни.  — Но тебе ж понравилось, — усмехается Мин, игнорируя дебильное обращение друга.  — Это да. Можно сказать, мой член в нирване побывал, — мечтательно выдыхает Тэхен, отпивая терпкого напитка. Юнги фыркает и переводит безразличный взгляд на бушующую толпу. Вновь смотрит на компашку омег, которые уже в четвертый раз «случайно» опрокидывают на себя воду и принимаются громко смеяться, неуклюже вытирая пятна. Он шмыгает носом, залпом выпивая весь алкоголь, и встает.  — Класс, я тоже хотел потанцевать, — лихорадочно улыбается куда-то в толпу Тэхен. Мин прослеживает за его взглядом и видит Чон Чонгука, пьющего прямо из горлышка бутылки. У Кима от этого зрелища кадык часто скачет, и взгляд становится очень тупым.  — Ну, удачи, — буркает Юнги, хлопая друга по плечу и идя в сторону омег. Те начинают хихикать, переглядываться, а один, с розовыми волосами, щебечет звонкое «привет» и — вот же неряха — опрокидывает свое пиво прямо на джинсы Мина.

***

 — У тебя не стоит. Юнги скрипит зубами, смотря на грязный потолок и стараясь сконцентрироваться на цветочном запахе.  — Я в курсе. Ты начни, он встанет.  — Может, лучше таблетку закинуть? Он опускает взгляд на сидящего перед ним на коленях омегу и зло говорит:  — Я не настолько старый.  — Тогда что будем делать? Он хочет зарычать «я же сказал уже», но останавливается, в глубине души понимая, что нихуя не поможет. Шумно выдыхает.  — Ничего, — бесцветным тоном проговаривает Юнги, отодвигая от себя омегу и застегивая ремень. — Извини.  — Стой ты! Хорошо, давай я попробую… — лепечет парень, хватаясь за Мина. Тот переводит взгляд на омегу и чувствует, как сердце сжимается в тисках жалости: он же, блять, такой красивый. С идеальными, большими губами. Почему, сука, член решил именно сегодня его предать?  — Извини, детка, — повторяет он, зло пихая дверь туалета. Омега, видимо, обидевшись, не догоняет его, а у Юнги всё равно упало всё, что возможно — от настроения до всяких конечностей. Он плетется в сторону выхода, взглядом выискивая в толпе своего друга. Наконец, находит его в веселом, совершенно безобидном танце с Чонгуком, где они трутся друг об друга и шепчутся об обязательно дружественных чувствах. Мин буквально вываливается на улицу, жадно вдыхая холодный воздух. Легкие с радостью отпускает, когда альфа перестает чувствовать яркий концентрат разных запахов. Хочется вдохнуть один конкретный, приторно-сладкий. Пальцы тут же начинают неметь в морозе, но Юнги как-то поверхностно отмечает, что четвертая сигарета — уж точно последняя. Хочется выкурить всю душу, чтобы ничего не осталось от нее и ничего не беспокоило. Он чертыхается, когда, забывшись, обжигается тлеющей сигаретой. Бросает ее, с остервенением втаптывая в асфальт. Чон, блять, Хосок. У него почти каждая мысль заканчивается им. Иногда это происходит плавно, как осторожные повороты на рельсах, а иногда это какая-то катастрофа, когда тормоза отказывают, и поезд ломается, крушится и несется набекрень вновь и опять в сторону Чона, блять, Хосока. Ребенок, сам не знающий, чего он хочет. Тупой, неуверенный омега, на которого хочется накричать и которого хочется отпугнуть так сильно, чтобы больше не маячил рядом, чтобы ушел, забрал свою улыбку и оленьи глаза и больше не тревожил Юнги. Он садится на мотоцикл, совершенно не чувствуя морозного ветра, бьющего в лицо, и срывается с места, гоняя с особенным озверением, подгоняемый собственной злобой. Почему, сука, этот Хосок такой проблематичный? К чему весь этот концерт перед его дружками? И ведь не это подхлестывает огонь в Мине — его собственные мысли приводят его в ярость. Ему не впервой слышать, что о нем нелестно отзываются, ведь про Юнги и его ебанутого друга Тэхена лишь ленивые не говорят. Так какого, сука, хера он устроил великую месть этому запутавшемуся в собственных чувствах ребенку? Почему не рассмеялся, а остался, чтобы как можно сильнее обидеть? Добирается он до общаги за рекордные двадцать минут и, спрыгнув с байка, растерянно озирается по сторонам, пытаясь понять, не показалось ли ему. Затем встряхивает головой, заходит внутрь подъезда и замирает.  — Ты чувствуешь сладкий запах? — непонимающе спрашивает он у случайно проходящего мимо альфы. Тот хмурится и водит плечами:  — Да нет, вроде. Как это нет? Мин буквально задыхается от горячего потока воздуха, всего пропитанного медовым, крепким запахом жвачки. У него чуть подрагивают пальцы, когда он начинает подниматься по лестнице вверх, и даже в какой-то момент приходится остановиться, глубоко вдохнуть — лучше бы не делал этого — и широко раскрыть глаза, чувствуя, что легкие горят. Какого, блять, хера? Хосок, что ли, растаял где-то в коридоре? Ответ не заставляет себя долго ждать: он находит полуживого омегу на лестнице, прямо возле их этажа.  — Хосок? — тихо зовет Юнги, не слыша собственного голоса за гулом в ушах. Чон вздрагивает, втягивает голову в плечи и сильнее сжимает коленки. Пытается не вдыхать запах альфы и болезненно всхлипывает, понимая, что под ягодицами разрастается пожар.  — Не трогай меня, — шепчет он, не отнимая рук от лица и со всей силы сжимая бедра. Радуется, что за объемным худи не видно топорщащегося бугорка между ног.  — А я разве сделал что-то? — с психом в голосе тут же отвечает Юнги, шумно вдыхая опьяняющий аромат и отворачиваясь. — Ты в курсе, что весь блок пропах тобой? Какого хера здесь сидишь? Ждешь кого-то?  — Отъебись, — шипит Чон, сжимая руки в кулаки и трясясь всем телом. Еще чуть-чуть, и его разорвет на мелкие, пахучие кусочки. И, по всем жанрам классики, сейчас Юнги должен закинуть его к себе на плечо, мужественно выдерживая брыкание и отбивание омеги, донести до комнаты, и там уже Хосок, прижавшись ослабевшим телом к альфе, должен томно прошептать тому в губы, что да, у него, конечно, течка, но вот рядом с ним, Мин Юнги, у него безостановочный водопад.  — Ну и помирай здесь, — вместо тысячи слов говорит альфа и уходит, оставляя Хосока бормотать проклятия в воротник и, действительно, помирать. «Спасение» приходит через долгие пятнадцать минут, пока Чон развлекает себя неутешительными мыслями о жизни после смерти, которая чувствуется как никогда близко.  — И почему мы здесь сидим? Омега поднимает голову на громкий бас и натыкается на внимательный взгляд незнакомого альфы.  — Помощь нужна, крошка?  — Нет, я просто сижу, — осипшим от слез голосом говорит Хосок, прижимая коленки к груди.  — Во время течки? — деланно удивляется парень, присаживаясь возле Чона. Тот инстинктивно отстраняется, вплотную прижимаясь к холодной стене. — Давай помогу.  — Не надо мне ничего, — сдавленным от поднимающегося ужаса голосом говорит омега. Запах незнакомца, хоть и должен манить, нихуя не ласкает нюх Чона. Наоборот, он с нотками отвращения чувствует, как запах скошенной травы становится насыщеннее, когда альфа присаживается ближе. Он вскакивает на негнущиеся ноги и пищит, когда парень хватает его за талию.  — Точно? — спрашивает он, усиливая хватку.  — Да, блять, точно, отпусти меня! — пихает он альфу в плечо. Тот на это лишь добродушно смеется и закидывает охуевающего от мира Хосока на плечо.  — Поэтому уселся здесь, да еще и во время течки? — спрашивает парень, поглаживая спину омеги.  — Я устал, поэтому и сел, — верещит Чон, когда чувствует чужие лапы у себя на заднице.  — Ну, ну, — глумится он и, к ужасу Хосока, начинает подниматься на верхний этаж. Тот брыкается, кусает парня в плечо и даже умудряется оставить глубокую царапину где-то в области шеи, но тот ни в какую не реагирует. Даже посмеивается, поглаживая бедра.  — Юнги! — из последних сил орет Хосок. Голос его совсем охрип от слез и ужаса, но, тем не менее, Мин слышит. Он выходит из комнаты, идет в сторону лестницы и, наткнувшись на довольно интересную картину, где Хосок мартышкой перекинут через плечо незнакомого парня, присвистывает.  — Парень, тебя что, отпиздить? — искренне интересуется он. Альфа, опешив, спрашивает:  — Так это твой?  — Мой — не мой. Ты серьезно сейчас собрался насиловать его?  — Почему сразу насиловать? Он сам с утра ждал, чтобы кто-то подошел и помог ему, — щетинится незнакомец. Хосок где-то из-за его спины пускает немощный писк, на что Юнги, набычившись, обманчиво спокойным голосом проговаривает:  — Нихуя он не ждал, это у тебя в мозгу вместо крови сперма течет. Отпусти его, или ждешь, когда я тебе руки переломаю?  — Боже, извращенцы какие-то. Кто в течку прохлаждается на лестнице? — кривит губами парень, опуская омегу на пол и поднимаясь к себе на этаж. Хосок всхлипывает, покачивается и вцепляется в руку Юнги, что оказывается рядом. Он не поднимает лица, сжимает губы в тонкую линию и из последних сил сдерживает слезы стыда. Ждет, когда Мин взорвется очередным шквалом замечаний и насмешек, но тот молчит.  — Кого бы ты здесь не ждал, лучше предупреди его, что ты будешь в комнате. Здесь оставаться небезопасно, — низким голосом проговаривает он куда-то в висок омеги. Тот задерживает дыхание, отчаянно цепляясь за футболку Юнги и мечтая упасть вперед, прямо в широкие объятия. — Тебе надо в комнату. Сможешь сам идти? Шмыгнув носом, Хосок кивает и чувствует, как рука альфы мягко опускается ему на талию. Хочется опустить руку на чужую, переплести пальцы с шершавыми. Очень многого, вообще, хочется. Мин почти тащит его, пыхтя и останавливаясь пару раз, чтобы Чон отдышался.  — Может, мне лучше взять тебя на руки? — спрашивает он, когда Хосок делает очередную остановку на пятнадцатиметровом пути к своей двери.  — Не надо, — шепчет омега, хватаясь за живот и дыша только ртом, максимально пытаясь отгородить себя от горького запаха. Дверь открывает Юнги — Хосок от слез даже табличку с номером рассмотреть не может. Как только они оказываются внутри, омега падает на кровать, укутывается в одеяло и скрючивается до размеров небольшой собачки. А Мин цепенеет. Он стоит, прижав вспотевшие ладони к бедрам, и держится на честном слове, смотря на скорчившегося парня на кровати. Отворачивается, задыхаясь от этого запаха и чувствуя, как крышу медленно, словно по винтикам, сносит. Опускает злой взгляд на так некстати напомнивший о себе член. А потом Хосок хнычет — от боли, скорее всего — и у Юнги связь с галактикой пропадает. Он сам пропадает, поворачиваясь и шагая в эпицентр бурлящего запаха, такого острого, обжигающего его легкие. Туда, где Чон крепко сжимает простыни между ног, трясется и одними губами просит:  — Помоги мне. Юнги останавливается прямо перед ним. Сглатывает, убирая взмокшие пряди со лба омеги и во все глаза наблюдая за тем, как он тут же подставляет лицо, закрывает глаза и слабо выдыхает. Тянется к его прикосновениям.  — Пожалуйста, — сипит он, и очередная слеза скатывается по виску в запутанные волосы. — Я знаю, что ты думаешь про меня, но, пожалуйста, всего лишь одна ночь… Я… Мне, правда, больно. Мин осторожно садится возле него, раскрасневшегося, вспотевшего и благоухающего таким ароматом, после которого альфе совсем не хочется дышать просто воздухом. Только Хосоком, пожалуйста.  — Я про тебя ничего не думаю, конфетка, — бормочет он и тут же кусает губу: врет. Он думает, так много думает, что даже страшно. Но плохого в этих мыслях нет. Чон поднимает трясущуюся руку, кладет ее поверх миновской и судорожно выдыхает. Все еще не открывает трепещущие веки.  — Тогда поможешь? — шепотом спрашивает он, чуть поворачивая голову и робко целуя теплую ладонь альфы. И Юнги ломается. Он низко опускает голову, останавливается прямо перед пересохшими губами и просто любуется их красотой. Идеальные. Глотает поднимающийся стон Хосока, когда целует его. Тот тут же хватается за его шею, лихорадочно цепляясь то за волосы, то за плечи, и страшно боится остановиться, сделать что-то неправильно. Мина ведет. Он не чувствует собственных рук, когда придавливает ими омегу, скользит по подрагивающим плечам и останавливается на горящей шее, лаская нежную кожу. У Хосока из горла вырываются выдохи вперемешку с хриплыми стонами, что бомбами взрываются в ушных перепонках Юнги. Он мягко сжимает спутанные волосы на затылке, заставляя омегу откинуть голову, и утыкается носом в изгиб шеи. Боже. Юнги тихо рыкает, до страшного жара в груди вдыхая этот аромат, такой насыщенный, мёдом отдающий на нёбе. А Чон приоткрывает губы, шире раскидывает ноги и прижимается изрядно взмокшим пахом к чужому. Мин мычит, слизывает редкие капельки пота, которые тоже отдают сладким феромоном, и поднимает голову, смотря на изогнувшегося в его руках Хосока. Дышать тяжело, думать вообще невозможно. И все же. Когда Чон открывает глаза, смаргивает слезы и тянется за очередным поцелуем, Юнги понимает, что он сорвется. Что живого места от него не оставит, до самого утра будет мучать, пока сил двигаться совсем не останется. Но разве Хосок заслуживает этого? У Мина глубоко в груди щемит, когда он наблюдает за омегой, что тут же трется щекой об его ладонь, что слабо улыбается, когда миновские пальцы мягко касаются родинки над губой. Такой… беззащитный. Ластящийся к его прикосновениям. Тянущийся к нему. Грубый Юнги не может дать ему эту необходимую ласку.  — Хосок, — хрипит он в теплые, такие вкусные губы. Останавливаться совсем не хочется. Хочется придавить своим весом тело под собой и ловить губами свое имя в стонах. — Нет, конфетка, так не пойдет.  — Что? — Хосок перестает тереться бедрами, и в глазах его сразу вспыхивает страх. — Пожалуйста, только не сейчас… Прошу, издевайся потом сколько хочешь, но сейчас ты мне правда нужен…  — Нет, Хосок, я не ради издевательств говорю, — вконец теряется альфа, чувствуя волны омерзения по отношению к самому себе. Как он мог так обидеть Хосока, что тот сейчас в каждом его поступке ищет подвох? Как он вообще посмел обидеть Хосока?  — Тебе нужна помощь, конфетка. Я тебе сделаю лишь больнее, — тихо говорит, стирая влагу с чоновских щек и забывая собственное имя в больших, красивых глазах. Запах Хосока грузом давит ему на плечи, и Юнги кажется, что он находится во сне, где каждое движение требует нечеловеческих усилий. Член в штанах вообще живет отдельной жизнью и дергается на каждый вдох и выдох омеги. Скрипнув зубами, он встает на ноги и даже шаг назад делает.  — Почему ты снова это делаешь? Ты опять… опять играешь… — задыхается Хосок, пряча лицо в одеяле и громко всхлипывая. И всхлип этот царапает слух Юнги, когтями скребет по ребрам и впивается в самое сердце.  — Я не играю, конфетка, клянусь, — шепчет он, боясь и одновременно мечтая припасть к этим дрожащим рукам. Осекается, понимая, что пожирает глазами сведенные коленки омеги, и говорит охрипшим от вожделения голосом: — Тебя отвезти в больницу? Это ненормально, что тебе так больно.  — Мне нужны таблетки, — слышит он глухой голос Хосока из-под подушки. Тот шмыгает носом, вытирает мокрое лицо об простыни и говорит чуть громче: — Я ходил в аптеку за углом, но она была закрыта. А до ближайшей слишком долго добираться, я даже до комнаты дойти не мог. Поэтому и сидел на лестнице.  — Отлично, я все куплю. Что тебе нужно? — быстро спрашивает Юнги и отворачивается, когда Чон, пытаясь поправить одеяло, задирает худи и открывает вид на внушительных размеров мокрое пятно на паху.  — Нет, не надо. Там долго идти, — бормочет омега, поспешно прикрываясь.  — Хосок, либо ты скажешь, что мне надо купить, либо я пойду и куплю, все что увижу. Выходит он через минуты три, с помятым листочком в руке, бутоном яркого запаха прямо под носом и ожившим членом в штанах. С последним, кстати, приходится поговорить один на один в своей комнате. Уж больно веселый. После ухода альфы Хосок понимает, что весь день ему было относительно неплохо, а сейчас то, что он переживает, смело можно считать первой стадией умирания. Даже дышать становится сложнее — воздух кажется разряженным и душным, когда из него пропадают капельки алкоголя. Чон мечется из одного края кровати в другой, только и мечтая о том, чтобы Юнги поскорее вернулся. Боль уже кажется ему чем-то осязаемым, словно смерть, сидящая всё это время рядом с ним решила протянуть к нему свои чёрные, устрашающие руки. Мин возвращается через час. Хосок радуется, но все равно не может быстро встать. Крепко сжимает купюры в руке, ковыляя в сторону двери и открывая ее.  — Мне там посоветовали что-то сильнодействующее, но сказали покушать перед этим. Я купил, на всякий случай, еды. Не думаю, что ты ел что-то сегодня, — и пихает громоздкий пакет Чону в руки, не заходя внутрь и держа благородную дистанцию от омеги. Хосок открывает было рот, но Мин, протянув сверток одежды в другой руке, быстро говорит: — На, вроде должно помочь. Ты не подумай, что я это для издевки делаю… Не понравится — возвратишь завтра. И уходит, оставляя омегу плавиться в каком-то неуместном, почти смешном смущении. Деньги так и остаются мяться в кулачке Хосока. Уже в комнате, где омега начинает разбирать содержимое пакета, он находит несколько лекарств. Помимо тех, чьи названия он накарябал на листочке, там оказываются и несколько незнакомых, которые Мин купил, наверное, по совету аптекаря. Он вываливает все лекарства на кровать и достает со дна пакета пластмассовый контейнер. Внутри оказывается кимчи со свиными ребрышками. Еще горячие, сочные и вкусно пахнущие. И все же внимание Чона привлекает не это. Он сглатывает и переводит взгляд на темный свёрток, который дал Юнги, запах которого оказывается сильнее еды и здравого смысла Хосока. Это толстовка Мина. Теплая, такая мягкая, что хочется поднести ее к лицу и прижаться щекой, кожей чувствуя обязательно нежный материал. Руки Хосока мелко подрагивают, когда он берет одежду в руки. Он поднимает ее, пялится пару секунд на пушинки на капюшоне, а затем утыкается носом в материал, вдыхая аромат так глубоко, как только может, отчего легкие вновь начинают гореть в высоком концентрате алкоголя. Словно на рану, что ныла так долго и мучительно, нанесли целебную мазь. Словно ноги впервые за лето окунулись в прохладную, теплую ручейку. Словно ему пятнадцать, экзамены сданы, и нет в мире больше никаких забот, кроме как проснуться завтра пораньше и встретиться с друзьями на футбольном поле. Была бы у него такая способность, он как кот бы замурчал. Чон чертыхается, как одичалый ведя толстовкой по лицу, и протяжно стонет, когда натыкается на точку, где запах особенно ярко выражен. Он задыхается, обеими руками вцепляясь в несчастную одежду и пытаясь выпотрошить из нее все, что осталось от Юнги. Как-то слишком быстро он оказывается у изголовья кровати. Слишком быстро стягивает с себя домашние штаны с огромным пятном между ног. Одна рука прижимает толстовку к носу, словно это ингаляционный аппарат, а другая уверенно юркает под кромку мокрого белья. Член болезненно пульсирует, чуть ли не шипит при соприкосновении с дрожащими пальцами. Хосок рьяно вдыхает миновский запах, пошире расставляя ноги и крепко обхватывая горячую плоть. Дрочить на запах Юнги — это какая-то новая ступенька безумия, отдающая чем-то сладким под небом, мельтешащая разными картинками перед глазами. Чон глубоко стонет, с яростью двигая рукой внизу и не обращая внимания на то, что он больно сжимает чувствительную кожу, что царапает у основания. Этот запах, этот чертов запах, он просто… Омега впивается зубами в толстовку, опускает другую руку между ног и одними пальцами нажимает на горящий проход, который весь день не осмеливался трогать. Мычит, пуская слюни течь по подбородку, и чувствует, как пульсация мелкой рябью проносится по всему телу. Жмурится, задыхаясь и ни на секунду не останавливаясь, прислушиваясь к жидким звукам и прогибаясь в спине. Дыхания на стоны не хватает, отчего те камнями собираются в горле. Он вводит один палец между чертовски мягких мышц и невольно содрогается. Под подбородком уже мокро от накопившихся слюней, но Хосок едва ли замечает это. Он несмело двигает пальцем внутри себя, чувствуя, как тот моментально мокнет в его обильных выделениях. А если бы это был Юнги? А если бы он сейчас стоял, склонившись над ним, хрипя в шею и двигая рукой у него между ног? Или толкаясь в него, скользя языком по ключицам к кадыку? Кусая губы, ловя его звучные стоны? Чон изгибается, совершенно не в состоянии синхронизировать движение двух рук, и мыслями плавится где-то на широкой груди у Юнги. Одной рукой рвано надрачивает себе, пока палец другой беспорядочно массирует внутренние стенки. Омега мычит сквозь промокшую ткань в зубах и жмурится до ярких звездочек перед глазами, ясно представляя очертания альфы над собой. И когда картины под веками перестают меняться, когда остается одна, где шершавые губы оставляют чувственный поцелуй в изгибе его шеи, он громко кончает, скуля позорное «Юнги» сквозь сжатые зубы. Прячет потом пылающее лицо в подушке, пальцами чувствуя почти бесцветную жидкость, стекающую на насквозь промокшие простыни. Сердце беспорядочно бьется, а зубы отказываются отпускать несчастную толстовку. Хосок вынимает палец из себя, вытирает его об бедра и уставляется остекленевшим взглядом в потолок, пока охмуренное сознание покачивается и лихорадочно перебирает предлоги, под которым было бы не стыдно оставить толстовку насовсем. Хорошо. Так хорошо, что он, вынув одежду изо рта, глубоко и хрипло выдыхает, чувствуя, как легкие наконец-то отпускает. Он осторожно привстает и с рассеянным удивлением обнаруживает, что боли в животе почти не осталось. Словно миновский запах пробрался ему меж ребер и полностью раскрошил мелкого зверя внутри. Хосок прислоняется к стенке кровати, обессилено раскинув руки по сторонам. Ощущение, словно он из продолжительной и кровавой драки вылез. Круто, конечно, что жив остался, но все еще хреново. Медленно собирая себя по кусочкам, он еле встает и плетется в душевую, до этого пригладив, насколько это возможно, обкусанную толстовку. Уже по возвращении в комнату Хосок понимает две вещи: 1. Он действительно не ел целый день и в последний раз был так голоден еще в глубоком детстве, когда весь день таскался с родителями по магазинам. 2. Возбуждение почти полностью стихло, а Юнги обнять все еще хочется. Он набрасывается на чуть остывшее, но оттого не менее аппетитное кимчи, почти не пережевывает, глотая все большими, жадными кусками, и все пальцы пачкает в липком соусе. Откидывается на спинку стула, дыша через раз и поглаживая вздувшийся от жирной еды живот. Запивает таблетку водой, осушая при этом почти целую бутылку, и чувствует себя абсолютно счастливым, когда ложится в постель и с хрустом потягивается. В воздухе витает слабый запах альфы, и Хосок почти кожей чувствует его тепло. Вздохнув, он тянется к краю кровати, и рука его замирает, так и не коснувшись капюшона толстовки. Колеблется, робко водя пальцами по ткани и словно бы боясь вновь разбушевать этого мелкого мутанта внутри, что весь день грыз ему нервы. Закрыв глаза, Хосок обессиленно откидывает голову на плечо. Чертова течка, она из него все соки выжимает, делая в тысячи раз чувствительнее, заставляя течь и плакать по любому поводу и без. Иначе как тут объяснить эту глупую, детскую надежду, что бутонами расцветает в груди, когда он смотрит на одежду альфы? Почему он сейчас без конца перебирает слова Мина, пытаясь вспомнить все детали? «Нет, Хосок, я не ради издевательств говорю» «Я не играю, конфетка, клянусь» Эти слова, эта помощь — у Хосока голова кругом идет от действий альфы. Что Юнги хочет сделать? Не может же и это быть частью его мести из-за тех тупых слов?.. Чон со слабым стоном опускает голову в руки, вспоминая свою оплошность. Неужели он Мину… нравится? То есть, не как те громкие омеги за стенкой, а как Хосок, которого не хочется обижать? У него в груди что-то ярко-ярко загорается от одной этой мысли, и он распахивает глаза, чувствуя, как в их уголках вновь собираются ёбаные слезы. Это же просто невозможно, чтобы Юнги нравился такой, как Хосок. И это просто абсурд вперемешку с глубоким стыдом даже и думать об этом. О таком Мин Юнги, который целует крепко и красиво, а потом с сожалением бормочет «тебе нужна помощь, конфетка». У Чона нервы держатся на последнем дыхании, и потому, глубоко вздохнув, он ложится прямо возле толстовки и сворачивается клубочком, точно потерянный кот, что почувствовал родной аромат, а домой возвратиться не может. Он надеется, что достаточно измотался за день, что вырубится буквально через пять минут, но запах алкоголя словно под носом щекочет — приятно, конечно, но досадно мало. Он долго думает, то порываясь вернуть одежду её хозяину, то раскромсать и повесить по всей комнате, чтобы прям из каждого угла отдавало Мином. И затем… сдается. Надевает толстовку поверх домашней футболки и замирает, смакуя ощущение этой теплой, мягкой ткани на коже. Прислушиваясь к аромату, что пушистым волокном обуревает его и чувствуется, как легкие прикосновения на теле. И Хосоку в этот момент это кажется до ужаса правильным — находить комфорт в запахе Мин Юнги. Укрывшись одеялом, он обхватывает плечи руками, утыкается носом куда-то в ворот, где Мином пахнет особенно ярко, и почти тут же засыпает, мыслями где-то между «я тебе сделаю лишь больнее» и «на, тебе должно помочь».