Терпко-сладкое

Первым, что услышал Мин, когда Тэхен в прекрасные семь утра неожиданно решил позвонить ему, было: — Это был грандиозный трах, Юнни, гран-ди-оз-ный. — И кто был активом? — сонным голосом спрашивает Юнги самый главный вопрос. — Да, блять, разве это так важно? — истерит друг на том конце телефона, на что альфа хрипло смеется: — Понятно. — Хуятно! Ты все равно не поймешь, потому что это было слишком пиздато для твоего понимания, — кричит Тэхен в телефон и, кажется, от восторга бьется головой об стену. — Честное слово, у меня никогда больше ни на кого, кроме Чонгука, не встанет. — Ну и отлично. У него на тебя тоже встает, раз все было так грандиозно, так что трахайтесь на здоровье, — дает свое благословение Юнги, присаживаясь на краю кровати и сонно глядя в окно. — Да мы бы и трахались, просто… — Ким вздыхает и замолкает. Продолжает уже тихим, несвойственным ему смущенным голосом: — Просто когда всё закончилось, мне вдруг захотелось пожамкать его. Вот взять и обнять, чтобы мы так заснули. Ну, как в фильмах — моя голова у него на груди, а у него руки на моей спине. Но Чонгук… он уснул. Не заметил даже, что я ушел. Мин молча встает и подходит к окну, прислоняясь лбом к холодному стеклу. — Мда, — не находит он что ответить. — Да, — соглашается Тэхен, совсем притихнув. А затем принимается громко и быстро тараторить: — Нет, ну я понимаю, что это все херня, типа, мы же два альфы, о чем вообще может идти речь? — он нервно смеется, а затем, видимо, устав притворяться, замолкает. Продолжает тише: — Но я до утра не спал. Только и думал о том, какой я долбоеб. — Бля, что плохого в том, что он тебе нравится? — ни с того ни с сего набычивается Юнги. — Разве тебя так волнует, что он альфа, а не омега? Почему бы тебе просто не сказать ему, что у тебя не только член, но и чувства просыпаются, когда ты видишь его? Тэхен молчит, и тишина эта давит на громкие мысли обоих. — А ты бы признался Хосоку? — спрашивает он, и Мин выдыхает. — Тэхен, это другое… Он же совсем ребенок. Запутавшийся в себе ребенок. По сути, Хосок с другими альфами, кроме меня, не был… — бормочет Юнги, на что Ким неожиданно хохочет: — Ха! Как ты культурно Джихуна только что импотентом обозвал. Юнни, ты тупой или как? Хосок хочет тебя. — Да знаю, блять, что хочет, но это не то, что ему нужно, — щетинится альфа, топая из одного угла комнаты в другую. — Это все на физическом уровне, понимаешь? Простой перепихон. И даже если секс будет, это его еще сильнее обидит. А я устал уже… обижать его. — Не могу поверить, что ты так трясешься над чувствами конфетки, — голос Кима вдруг становится очень веселым. — Не называй его так, — Юнги, пусть и не хочет, все равно звучит грубо. — Только тебе можно, да? Твой омега и все дела? — Мин прямо-таки видит этот оскал на лице друга и неожиданно теряет весь пыл. — Нет, мне тоже нельзя… — бормочет он, падая на кровать и протирая лицо. — Ох, Юнни, — Тэхен улыбается, но голос у него каким-то отчаянием пропитан. — Ты безнадежно влюблен. Юнги жмурится, всеми силами отгоняя картину блестящих глаз и сиплого «помоги мне». Ни убавить, ни прибавить — все как на ладони. — И ты тоже, — глухо отзывается он, пряча лицо в подушке. — И я тоже, — вздыхает Тэхен.

***

Мало. Если выдохнуть весь воздух из легких, уткнуться носом в ворот толстовки и вдохнуть со всей силы — всё равно мало. Хосок не плачет — он тихо скулит, закидывая уже которую по счету таблетку и просто мечтая завершить свое существование. Бедная толстовка, что выглядит так, словно побывала во рту у собаки, уже успела пропитаться ярким запахом жвачки, отчего Чон досадно хнычет. Он сидит, откинувшись на спинку кровати и обнимая измятую одежду, чувствуя себя невероятно несчастным. Так хочется, чтобы Юнги оказался рядом. Просто обнять его, расплакаться от тепла даримых прикосновений. Хосок шмыгает носом, кривя губы и пряча лицо в мокрой от слез толстовке. Ему не нужна одежда альфы — ему нужен альфа целиком, с его ручищами, которые завлекут в крепкие объятия, и хрипловатым голосом, что тихо заурчит на фоне мыслей Хосока, забирая всю тревогу и волнение. Омега вздрагивает, когда раздается неуверенный стук в дверь. Спрятав толстовку под одеяло, он вяло плетется к двери и замирает, когда чувствует крупицы алкоголя в воздухе. Насыщенные, ярко-пахнущие крупицы. — Юнги, — сипит он, едва открыв дверь. Альфа и вправду стоит перед дверью, в своей домашней одежде, с невероятно широкими, красивыми плечами, к которым Хосок только в мечтах может прижиматься. — Ты не спал? Извини, если разбудил. Тебе стало лучше? — спрашивает он, неловко закусывая губу. — Да, я хорошо спал, — отвечает Хосок и тут же откашливается, слыша свой хрипящий голос. Отводит глаза, раздумывая над тем, стоит ли говорить о том, что заснул он после прекрасной дрочки на толстовку Юнги. — Но ты не выглядишь хорошо, — бормочет альфа, с тревогой смотря на трясущиеся руки, что сразу прячутся за спиной. — Нет, нет, мне уже лучше, правда, — лепечет Хосок, натянуто улыбаясь и чувствуя, как внутренний зверь срывается с цепи, скребет по ребрам и смачно прогрызает все органы. Он опускает голову, сводя коленки и стараясь не слишком много вдыхать опьяняющего запаха. — На тебе же лица нет, — наверное, именно это и волнение в голосе Мина широкой, непроходимой волной сшибает Чона. Омега качает головой, шепча «нет, все в порядке», и только и видит плывущий от слез пол под собой. Звучно всхлипывает, когда Юнги хватает его запястье. — Хосок, пожалуйста, пойдем к доктору. Такое состояние ненормально. Тебе не должно быть так больно. Его касания такие мягкие, такие осторожные. Они отдают теплой пульсацией. Хосок оцепенело смотрит на миновские худощавые пальцы на своих запястьях и звука издать не может. — Позвони Сокджину. Или тому придурку Джихуну, если хочешь. Позвони хоть кому-то, попроси, чтобы отвезли тебя к доктору, Хосок, пожалуйста… — Юнги… — Чон не хочет плакать. Он вообще ничего не хочет — ни больницы, ни таблеток. Только чтобы этот низкий голос всю жизнь медом растекался у него по ушам, и чтобы волновался, боялся за него, был таким теплым, как сейчас… Он плачет, низко опуская голову, когда чувствует в животе острые спазмы. Не выдерживает, хватаясь за подол футболки и выпуская болезненный, режущий слух всхлип. И надсадно стонет, когда крепкие руки хватают его, завлекая в пушистые облака объятий, где так легко и хорошо, что Хосок тут же утыкается носом в миновскую грудь. — Хорошо, все в порядке, хорошо… — голос Юнги становится совсем тихим, и Хосоку кажется, что его смазали маслом и пустили стекать по ребрам. Он отчаянно хватается за его плечи, содрогаясь всем телом при каждом всхлипе, а Мин лишь сильнее к себе прижимает, шепчет что-то неразборчивое, успокаивающе, гладит по спине и по волосам и не смеет выпустить дрожащее тело из рук. И спустя, кажется, целую вечность, спрашивает: — Пойдем в больницу?

***

Едут они, к счастью Хосока, не на колымаге Юнги, а на такси. И хотя бы в одном Чон может быть спокоен: от него не разит жвачным заводом, потому что предварительно закинутые блокаторы успешно делают своё дело. Он стоически держится половину дороги, прикрыв лицо рукой и скорчившись на сиденье, и почти не всхлипывает, но густой аромат алкоголя лишь без конца скручивает узел внутри, давит и грозится лопнуть прямо там, под животом, где тесно, жарко и липко. — Ты можешь сесть ближе, — беспокойным шепотом говорит Юнги, когда со стороны Хосока раздается очередной булькающий всхлип. Тот не двигается, долгую минуту взвешивая все за и против, и затем присаживается возле альфы, робко касаясь своим плечом его плеча. — Можно, я положу голову на твои колени? — шепчет Чон, не поднимая головы, приглушая голос стыда за вспышками боли. — Конечно, — бормочет Юнги, убирая руку с ноги и задерживая дыхание, когда Хосок аккуратно кладет голову на его бедра. Он сворачивается в клубок — насколько это возможно на сидении автомобиля — и слегка поворачивает голову, стараясь незаметно вдохнуть как можно больше запаха альфы. Юнги устремляет взгляд широко раскрытых глаз в окно, думая о том, что жизнь — это бесконечная череда таких красивых моментов, как успокоившийся Хосок на его ногах, и страшного пиздеца, как его член, выполняющий сейчас до безумия простой, но пугающий алгоритм: «почувствовать запах Чон Хосока — вытянуться в несгибаемую струну». Доезжают они в относительном спокойствии: Хосок лишь изредка шмыгает носом, а Юнги всю оставшуюся дорогу напряженно цепляется за подлокотник двери — лицо у него каменное, и член тоже… Чон не совсем разбирает дорогу из машины в больницу. Он смутно понимает, что альфа помогает ему дойти до приемной врача, без конца спрашивая «Может, мне донести тебя на руках? Или взять кресло?», на что Хосок только головой мотает. Прождав еще пятнадцать минут в очереди, омега, наконец-то, попадает в кабинет врача. — Если что, я здесь, за дверью, — тихо говорит Юнги ему на ухо, прежде чем выходит из комнаты. Хосок сжимает губы, чувствуя непонятную тревогу внутри, когда смотрит вслед за уходящим альфой, и очень хочет, чтобы он остался. — Итак, вы в первый раз в нашей больнице? — выводит его из беспокойных мыслей доктор. Чон осекается и быстро кивает. Мужчина достает чистый документ с ручкой и смотрит на омегу: — В таком случае, мы должны сделать вам карточку. Хосок называет всю необходимую информацию, отвечая на дежурные вопросы, но начинает путаться и теряться на последних. — Была ли половая близость после последней течки? — Эээ… Ну, не совсем… — То есть? Да или нет? — у доктора взгляд немигающий, совсем отяготевший под многолетней усталостью. — Нет, не было, — ляпает Чон, чувствуя, как от простого вопроса щеки начинают заливаться краской. Доктор вздыхает, откладывает ручку в сторону и смотрит на Хосока, точно как на глупого ребенка. — Господин Чон, под половой близостью обуславливается любой физический контакт, сопровождаемый вашим возбуждением и конечной разрядкой. Поэтому, спрошу еще раз: была ли половая близость после последней течки? — Да, была, — охрипшим голосом отвечает Хосок, не смея поднять красное лицо. Доктор кивает собственным мыслям, черкает что-то на бумаге и продолжает свою словесную атаку: — Сменяли ли вы партнера перед данной течкой? И опять Чон впадает в ступор, ища ответ на нехитрый вопрос у себя на пальцах. Не уверен, что именно надо отвечать на данный вопрос, но чувствует, что тут больше подойдет «да», чем «нет». — У меня он первый, — говорит он, поднимая глаза. Доктор опять угукает, пишет что-то на бумаге. — Это тот альфа, который привел вас сюда? — Да, — шепотом отвечает Чон. Мужчина кивает, закрывает карточку и указывает на кресло. — Снимайте штаны и присаживайтесь. Я должен проверить ваши половые органы на наличие внешних патологий. Хосок не издает ни звука, пока доктор, методично отводя в сторону его стенки, хмыкает чему-то, берет смазку холодной деревяшкой и опять хмыкает. — Хорошая новость в том, что никаких внешних повреждений нет. Воспалительных процессов тоже не наблюдается, так что либо проблема внутри, либо вы просто нашли альфу, который вам подходит. — Что? О каком это альфе вы говорите? — Чон от неожиданности замирает и так и остается сидеть со спущенными штанами в ногах. — Альфа, с которым у вас имеется крепкая физическая связь, — будничным тоном отвечает доктор, выбрасывая перчатки и моя руки. — Истинный? — севшим голосом спрашивает Хосок. — Господин Чон, понятие истинного преувеличено и натянуто за уши, — отвечает мужчина, кривя губы на слове «истинный», словно ему осточертело опровергать эту небылицу. — То, что люди любят называть истинностью, не что иное, как сильное физическое влечение. — Доктор, сомкнув руки, устало качает головой. — Ко мне приходят пары и как малые дети радуются, когда узнают, что нашли себе партнера, которого могут назвать истинным. А это, на самом деле, очень грустно, потому что, кроме животных инстинктов, ей богу, ничего нет. И никаких чувств — лишь физическая зависимость и хорошая гормональная совместимость для зачатия ребёнка. Хосок затихает, чувствуя, как волнение внутри не просто бурлит и искрится — оно обжигает кости, огненными языками мажет по ребрам и закрадывается в самое сердце, сжимая его в болезненных тисках страха. — Этого не может быть… — он задыхается, не в состоянии сопоставить слова «Юнги» и «истинный». Взор мутнеет, и Хосок рьяно вытирает слезы, прижимая дрожащие пальцы к губам. — Это невозможно. Он вчера был рядом со мной, был так близко, но не притронулся ко мне. Омега не видит, как взгляд пожилого доктора смягчается, как на его губах возникает слабая, теплая улыбка. — Я вас напугал. Извините, заработался. Вот, возьмите, — и протягивает коробочку салфеток, внимательно наблюдая за Хосоком, что шмыгает носом и благодарно принимает салфетки. Продолжает уже более вкрадчивым тоном: — Если альфе удается сдержать себя, да еще и в течку, тогда это нечто большее, чем просто «истинный». Чон перестает тереть покрасневший нос и даже в спине выпрямляется, очень плохо генерируя новую информацию. — Как я уже сказал, «истинных» связывает сильное физическое влечение, а у вас, как я понял, даже прямого полового акта не было, так? — и получив робкий кивок, продолжает более довольным голосом: — Конечно, ни один врач в мире не сможет дать стопроцентную гарантию, но, учитывая все, что вы сказали, я могу утверждать, что у вас с вашим альфой ярко выражена не только физическая потребность друг в друге, но и эмоциональная. Хосоку нужно неприлично много времени, чтобы профильтровать все сказанное и достать из этого комка четкое понимание происходящего. — То есть, я нужен Юн… альфе не просто потому, что мой запах привлекает его, а потому что… — его мысли кажутся Чону такими дурацкими, что он запинается, так и не закончив свой вопрос. — Да, господин Чон, ваш альфа заинтересован не только в вашем запахе, но и в вас самом. — Впервые за прием на лице доктора появляется что-то ярче усталости — довольная улыбка. — Такие случаи встречаются редко — крайне редко, я бы сказал. И я действительно радуюсь, когда ко мне приходят такие пары. Страсть, в конце концов, уходит, и остается либо ничего, либо любовь, выращенная долгими совместными усилиями. Поэтому уж постарайтесь не потерять вашего альфу. У Хосока голова не просто кругом идет — она крутится на веселом аттракционе, и омега, не успев связать слово «истинный» с образом Юнги, оказывается застигнутый врасплох, когда ко всем имеющим громким словам приплетают еще и красноречивое «любовь». — Вы уверены? — окрепшим голосом спрашивает Чон, чувствуя будоражащее волнение внутри. — Уверенным на сто процентов никогда быть нельзя, но вот приближенно подойти к точному ответу мы можем, — и доктор достает тяжелый аппарат из-под стола. Он включает его, попутно объясняя его назначение: — Вы наверняка слышали про этот аппарат: он измеряет концентрат запахов в воздухе. Хосок заторможенно кивает, смутно вспоминая, что не раз видел рекламу этих штуковин в телевизоре. — Если я не ошибаюсь, и ваш альфа действительно имеет сильную физическую и эмоциональную связь с вами, то уровни ваших запахов должны быть почти одинаковым. Если же его запах будет намного выше вашего, — доктор слабо вздыхает, снимая очки и смотря прямо на омегу, — то он — просто ваш «истинный». Хосок бледнеет и вцепляется в коленки, пытаясь унять дрожь в них. — Но вам все равно придется сдать дополнительные анализы, чтобы проверить ваш организм на наличие внутренних патологий, — добавляет мужчина, и омега растерянно кивает. — Вы можете, пожалуйста, не говорить ему о нашем разговоре? — спрашивает он, наконец, дрожащим голосом. Доктор, удивленно взмахнув бровями, пожимает плечами: — Ваше дело, — и прячет аппарат под столом, чтобы потом встать и пригласить Юнги в кабинет. Чон, неестественно выпрямившись, смотрит прямо перед собой и языком пытается собрать мелкие капельки пота под губой. Не смотрит на Юнги, что присаживается рядом и чей запах тут же окутывает его в какой-то теплый, больно крепкий кокон, из которого совсем не хочется выбираться. — Господину Чону придется сдать несколько анализов, и, так как он сильно ослаб, я попрошу вас проследить за ним. Я же могу довериться вам? — Да, конечно, — с готовностью отвечает альфа, кидая частые взгляды на притихшего Хосока и совсем не замечая слабой улыбки на лице доктора. — Вот и отлично. Я дам направление, а вы будете вести господина Чона. Идет? — и через две минуты, завершив расписывать бумагу, поднимает взгляд: — Я бы хотел спросить у господина Чона еще пару вопросов. Можете подождать за дверью? — Конечно, — растерянно бормочет Юнги, не совсем понимая, в чем был смысл приглашать его в кабинет. Когда он выходит, доктор выуживает из-под стола старенький аппарат, ставит его на стол и удовлетворенно улыбается. — Вот мой запах, — указывает он на невысокий столб, колеблющийся в пределах пяти-шести процентов. — И вот ваш с альфой, — и постукивает пальцем по двум столбцам на маленьком экране, что показывают «46.7» и «47». — Стопроцентной гарантии я дать не могу, но вот это можно уверенно считать за девяносто девять процентов.

***

Хосок решает, что Юнги — рыцарь, и вместо коня у него мотоцикл, а вместо доспехов — кожанка, именно в тот момент, когда альфа после третьего часа похождения по больнице возвращается из буфета с горой закусок — хоть и обещал купить только воду — и бормочет неразборчивое: — Ты должен хорошо кушать, Хосок. Я обошел оставшихся врачей и спросил у них, можно ли есть перед сдачей анализов. Все говорят, что можно, поэтому ешь. Хорошо ешь. И сидит, неуклюже устроившись на маленьком стульчике и по одному протягивая омеге лакомства, внимательно следя за тем, чтобы тот ел все до конца. У Хосока внутри всё трепещет, и все мысли смазываются в непонятную кучу, когда он смотрит на альфу, задумчиво глядящего куда-то в сторону. Он хочет прислониться к нему, к такому невозможному, словно придуманному его воспаленным сознанием. «Больше, чем истинный». Он смакует эти слова, беззвучно произносит их, обессилено откидываясь на крепкое плечо и прикрывая глаза, когда чувствует, как узловатые пальцы мягко перебирают его волосы. С теплым, щекочущим трепетом меняет предложение, делая его намного красивее в звучании. «Юнги — больше, чем истинный». — Скоро все закончится, — шепчет альфа, а Хосок лишь выдыхает беспокойно, не желая, чтобы заканчивалось. Лишь хочет, чтобы они так и сидели здесь, на неудобных стульчиках в насквозь пропахшем лекарствами больничном коридоре, и весь мир гнездился бы на кромке их сознания. Чтобы не было никаких «теперь проваливай» и «фу, мне даже мерзко представлять нас вместе». Когда остается всего два кабинета до сдачи всех анализов, Хосок тихо сипит: — Мне нужно в туалет. Мин молча помогает ему дойти до двери, бросает неизменное «если что, я здесь» и присаживается на стульчике возле. И через пятнадцать минут, когда Хосок все не объявляется, а до его очереди остается всего два человека, Юнги встает и беспокойно стучится в дверь: — Хосок, всё в порядке? Ответа не следует. Альфа закрывает глаза, кристально ясно понимая, какая это пиздец плохая идея заходить в туалет, и открывает дверь. — Хосок? — негромко зовет он, запоздало злясь на себя, что не попросил другого омегу зайти и проверить Хосока. — Юнги, — раздается из последней кабинки, и у Мина последние извилины в мозгу плавятся и погибают. Он идет размашистым шагом в сторону звука, чувствуя, как его мелко потряхивает от насыщенного аромата жвачки, и забывая все на свете. Хосок сидит на закрытой крышке унитаза, спустив штаны до коленок и сжимая футболку между ног. — Что случилось? — спрашивает Юнги, садясь на корточки и с невероятной тревогой заглядывая в блестящие от слез глаза. — Я хотел… — Чон прикрывает рот ладошкой, пытаясь унять надрывный плач, а Мин лишь сильнее сводит брови, цепляется за свои колени, только бы не вцепиться в чоновы. — Мне было очень больно, и я подумал, что мне станет легче, если я… Если… — он всхлипывает, пряча лицо за рукой и понижая голос на следующих словах: — если я... кхм, помогу себе. Но у меня не получается кончить, даже рука начала болеть… Хосока прорывает на слезы, а у Юнги в голове оглушающе громко звенит. Он сглатывает, вставая на ноги и не чувствуя собственного тела за горячей волной сладкого запаха, и хрипит не своим голосом: — Я позову врачей. У Юнги голова с самого утра кружится — каждая секунда, проведенная возле омеги, испытывает его на прочность, вновь и вновь колошматя по расшатанной стене воли. И она окончательно крошится на мелкие обломки, когда Хосок вскакивает на ноги, вцепляется в его руки и прижимается невозможно горячими губами к миновым. Альфа с жаром отвечает, кладя широкую ладонь на затылок омеги и прижимая к себе, словно нет ничего в мире более естественного, чем целовать Хосока с этой животной жадностью. — Ты до сих пор не понял? — задыхается Чон, когда альфа, закрыв за собой дверь, крепко прижимает его за талию к себе и кусает в губы. — Мне нужен ты. Только ты. Юнги не понимает — он отчаянно пытается трезво мыслить, но все старания сходят на нет, когда он чувствует прижавшийся к своему бедру стояк омеги. — Почему я продолжаю чувствовать твой запах? — рычит он, наваливаясь на омегу.— Ты же с утра чуть ли не целую пачку блокаторов сожрал. Почему никто, кроме меня, не чувствует тебя? Чон на это лишь неразборчиво мычит и, когда альфа крепко стискивает его бедра, сдавленно охает. — Хорошо, — выговаривает Юнги медленно, чувствуя, как во рту в одночасье становится до ужаса сухо. — Садись. Хосок, продолжая кривить губами от болезненных спазмов, плюхается на крышку унитаза за собой. И смятенно замирает, когда альфа, точно самый настоящий рыцарь, садится перед ним на одно колено, разводит его ноги и устраивается аккурат между них. — Ты что делаешь? — оторопело спрашивает он, когда Юнги кладет ладони на бедра и мягко скользит ими наверх, пытаясь задернуть футболку. — Минет. Надеюсь, ты не против? Не хочу, чтобы твой первый раз был в туалете… — будничным тоном отвечает альфа, а затем, убрав мешающую одежду, тихо ругается под нос. Потому у Чона белье спущено, потому что у него между ног все розовое и блестящее. — Нет, нет, не делай… — шепчет Хосок, пытаясь как-нибудь свести коленки. Смущение накрывает его бурлящей водой, когда он видит Юнги и свой член в такой опасной близости. Может, он потерял сознание и это воображение соткало образ альфы, стоящего перед ним на коленях? «Хотя, вообще-то, рыцари не отсасывают никому в туалете посреди дня» — заходится сознание в самой настоящей истерике. Мин, совершенно не обращая внимания на мямлю омеги, плавно проводит пальцем с основания до уздечки. Чон задыхается в потоке слов, шипит и замирает. А Юнги вперед поддается, учёным взглядом рассматривая затвердевший орган и ногтями обводя венки на нем. Он смотрит чертову вечность, лениво трогая член и прислушиваясь к учащенному дыханию сверху, прежде чем поднимает взгляд на раскрасневшегося Хосока и проводит языком по всей длине, собирая капельки предэякулята. Чон, запрокинув голову, со всей дури бьется затылком о бачок. Он задушено мычит, то ли от боли, то ли от удовольствия. — Полегче. Я же только начал, — рокочет где-то из другого измерения голос альфы, прежде чем Юнги вбирает член себе в рот, где оказывается так горячо и мягко, что Хосока просто расплющивает от того, насколько это пиздато чувствуется. Альфа медленно двигает головой, методично облизывая головку и опускаясь ниже. Его губы плотным кольцом обхватывают член, и они такие нежные, такие теплые по ощущениям, что Хосок ломается в спине, то загнанно шепча «нет, нет», то прорываясь на мурлычущие стоны. Его мелко потряхивает от одного только представления Юнги с членом во рту, отчего он, скребя ногтями по стенам кабинки и не смея опустить взгляд, опьянело смотрит в потолок. А Мин какую-то херню сказочную вытворяет у него между ног и, закинув вмиг ставшие немощными ноги омеги себе на плечи, до самой глотки берет член. У него нос уткнут в лобок с редкими волосами, слюни крупными нитями стекают на яички и глаза слезятся от напряжения. Но он мычит, пуская стремительные пульсации по всему телу омеги, когда тот глубоко и особенно громко стонет. — Юнги, — растекается Хосок в пахучую лужицу, задыхаясь от невозможности ощущений. Юнги выпускает член изо рта и, тяжело дыша, принимается в рваном темпе надрачивать омеге, во все глаза смотря на открытый рот парня над собой. У него щеки болят от усердного отсоса, а член в штанах так вообще скоро заплачет от перевозбуждения, но всё теряет значение, когда Мин, размашисто мазнув по горячей плоти, останавливается на самой головке, языком давя на уретру и вырывая у Чона откровенный скулеж: — Юнги, Юнги, Юнги… Так перед быками машут красной тряпкой. Едва отдышавшись, альфа берет ствол в рот и сосет так, что у Хосока тормоза отказывают и он совершенно забывает, что они в блядском туалете блядской больницы. Слюни хлюпают при каждом движении головы, Хосок стонет невозможно бархатным и дрожащим голосом, и все это вместе так громко, так по-блядски красиво по звучанию, что Юнги ведет похлеще любой дури. Чон задыхается в стонах, цепляясь то за стены, то за плечи Мина, и рвано хрипит, когда слышится щелчок двери и кто-то заходит в туалет. Они замирают — Юнги с набухшим членом во рту и Хосок со скрюченными пальцами ног — пока посторонний проводит ебаную вечность в соседней кабинке. И омега, думая, что продолжение будет лишь после ухода незнакомца, беззвучно охает, когда Юнги с медлительностью выпускает член изо рта и глядит Хосоку прямо в глаза, с опухшими губами и стекающими по подбородку слюнями. Незнакомец что-то там напевает себе под нос, тщательно промывая каждый, блять, ноготь, а Чону приходится зажать рот рукой. Потому что Мин склоняется над пылающей плотью, выпускает на нее густую слюну, что смешалась с выделениями, и с животным блеском в глазах наблюдает за тем, как Хосок дергается и трясется. К тому времени, как посторонний, умыв руки со всей душой, выходит, у омеги перед глазами звезды лопаются, и вязкая смазка пачкает все джинсы. — Пожалуйста, — всхлипывает Хосок, смотря на Юнги помутневшим от слез взглядом. Тот с рыком выдыхает, крепко обхватывает набухший орган и быстро двигает рукой, вырывая у Чона звонкие, жалобные «да». А потом вновь засовывает член в рот, целиком и полностью, беря до самой глотки, и Хосок воет в руку, когда альфа принимается смачно отсасывать ему, крепко удерживая за бедра, чтобы омегу не унесло в другое измерение. Ну, или чтобы не упал с унитаза. Чон до белых вспышек перед глазами жмурится, широко открывая рот и цепляясь за выбеленные волосы Мина, и честно пытается оттянуть его голову. Но Юнги лишь мычит, что чувствуется мелкой, просто восхитительной вибрацией на органе Хосока, и его окончательно расплющивает от возбуждения. Хосок кусает обслюнявленную руку, когда из члена ударяет густая струя спермы. Он скулит, сгибаясь в коленках и мелко трясясь, а Юнги глотает все, что ударило ему прямо в глотку, освобождает рот и, сдавленно откашливаясь, продолжает водить рукой, размазывая все выделения. Чон, пытаясь выпрямиться, готов уже на тысячи частей расколоться от потока извинений, но Мин, продолжая свое приключение в водовороте пиздеца, громко дышит, уверенно смотрит и дочиста слизывает всю смазку с внутренней стороны бедер. И причмокивает вдобавок ко всему. Ебать. Хосок откидывает голову, дыша через раз и изредка постанывая, пока все тело продолжает крупно подрагивать. Юнги опускает его ноги со своих плеч и теперь успокаивающе целует мягкую кожу бедер. А потом выпрямляется, вытирает мокрый подбородок тыльной стороной руки и делает шаг назад. — Не уходи, — загнанно шепчет Хосок, вцепляясь в джинсы Юнги и не в состоянии оторвать взгляд от опухших губ, что блестят от слюней и его спермы. Встает и, не найдя другого применения своим дрожащим рукам, неуверенно кладет их на часто вздымающуюся грудь. Мин молчит, и Чон, привстав на носочки, слабо целует его в губы. Очень мягко, словно боясь, что те раскрошатся под напором. И разве Юнги нужно что-то больше? О чем он вообще может мечтать, кроме как целовать эти красивые губы? «Ни о чем», думает он, когда Хосок, устроившись на повидавшем виды унитазе, спускает его джинсы вместе с бельем и ласково стонет в самые губы, стоит Мину прижаться каменным, железобетонным, криптонитовым, блять, членом к его бедру. И останавливается, хрипя на каждом выдохе и облизывая пересохшие губы. — Так не пойдет, Хосок, — беспомощно бормочет он, качая головой. — У меня ни смазки, ни презервативов, а это твой первый раз, тебе будет больно… Договорить он не успевает — Хосоку голову сносит от осознания, что вот именно и здесь, под неровной коркой страсти, она заботливо скрыта — это опьяняющая, теплой рябью в голосе отдающая любовь. — Тогда продолжи так, без проникновения, — выдыхает он в теплые губы, расцеловывая каждую по отдельности, глотая хрипящие выдохи. Мин мнется, лениво отвечая на поцелуй, и Чон первый двигает тазом, проезжаясь своим членом по миновскому. У Юнги губы открываются в немом стоне, и Хосок цепляется за его плечи, шире разводя ноги в стороны и заставляя альфу чуть ли не пополам согнуться. Трется в каком-то беспорядочном темпе, во все глаза наблюдая за Мином, что склоняется над ним и открывает рот в готовом стоне. Тот, схватив омегу за задницу, начинает усиленно покачиваться, при каждом толчке шумно выдыхая в чужие губы. Чон забывает, как дышать под этим потемневшим взглядом. Он держит рот открытым, с упоением глотая каждый хрип альфы и ломаясь в спине, когда Юнги нависает над ним, сильнее сжимает его ягодицы и рычит от возбуждения. И вновь им приходится остановиться, когда кто-то заходит в туалет. Хосок молчит, облизывая губы и разглядывая миновские, прежде чем, слегка качнув бедрами, проходится своим членом по чужому. Мин беззвучно охает, а Чон лишь слабо улыбается, сосредоточенно держа рот открытым. Они двигаются с завидной медлительностью, не рискуя выдать себя громкими поцелуями, потому молча разглядывают раскрасневшиеся лица друг друга, пока незнакомец на фоне моет руки. Хосок откидывает голову назад, блаженно улыбаясь и вспоминая ночь столетней давности, когда Юнги отказался уходить и, придумав совершенно придурковатый план по спасению, так же стоял у него между ногами, так же глядел в его глаза. — Ты красивый, — не выдерживает и шепчет альфа в раскрытые губы, на что Хосок лишь глаза прикрывает, сильнее прижимаясь к миновской шее, пряча там улыбку и глубоко вдыхая дурманящий аромат. Незнакомец, видимо, услышав это, охуевает, кто это там шепчет себе в кабинке туалета «ты красивый», и выходит. А Юнги всем телом наваливается на омегу, сминает его задницу сильными пальцами и вдавливает в крышку унитаза, рыча и губами ловя тонкий скулёж. Глухо стонет, когда Хосок, опустив руку, касается его пылающей плоти. Чон думает, что стоны Юнги лучшее, что доводилось миру услышать, когда рвано надрачивает ему и кусает свои губы, не желая слышать ничего, кроме этого грубого голоса, прорывающегося на утробные стоны. И кончает уже второй раз, дергаясь и задушенно хныча, лихорадочно сжимая в ладони пульсирующий член. Слышит, как Мин, изливаясь ему в кулак и чуть ли не пачкая их одежду, громко хрипит и прислоняется вспотевшим лбом к плечу омеги. Его руки крупно подрагивают, когда он отпускает покрасневшие половинки и кладет ладони на талию Хосока. Тот любовно поглаживает носом ухо альфы, обвивает его спину руками, и, хоть и тело затекло в такой неудобной позе, очень счастливо выдыхает, когда Юнги, повернув голову, слабо целует прямо в изгиб шеи. Выходят они из туалета в помятой одежде, с чуть взмокшими в корнях волосами и с ноющей болью в пояснице. У них руки ярко пахнут мылом, а на губах то и дело вспыхивают смущенные улыбки. Хосок устало откидывает голову на плечо альфы, и тот молча вбирает его ладошку себе в руку, обводя и массируя костяшки пальцев. Добираются они до общежития в мягкой тишине, оба приятно разморенные усталостью. Чон засыпает в машине, прижимаясь к крепким рукам альфы и думая о том, что через несколько дней, когда придут ответы, доктор озвучит то, что Хосок уже и так знает — анализы в полном порядке.