Терпко-сладкое

17 часов до. — Вот представь, что тебе в жопу засунули палку. — Допустим, — допускать подобное, пускай и мысленно, Юнги совершенно не хотелось, но разве Тэхёну это объяснишь? — А теперь представь, что эту палку зовут Чон Чонгук, и он всухую берет тебя. Тебе бы понравилось? — Вряд ли. — Вот и я сказал ему. Сказал: «Перестань ебаться со мной, займись со мной любовью», — вот до каких телячьих нежностей он меня доводит, у меня давление скоро нахуй поднимется из-за него! — Юнги морщит нос, отнимая телефон от уха: у Тэхена не столько давление, сколько голос поднимется до того уровня, где его будут слышать только летучие мыши. Юнги выпускает хрипловатый и долгий выдох, надеясь, что друг не заметит заёба в его голосе. Он Тэхена любит, правда, вот всю его обкуренную душу любит. Но сейчас миново сердце готово вот-вот разорваться на жалкие кусочки от сожаления, что не получается перевести всё своё внимание на кое-что другое. Потому что Хосок переодевается за дверцей шкафчика, а Мин, вытянув шею, может лишь видеть изящные руки, изгиб талии, аккуратный пупок, временами мелькающий за неосторожным снятием очередной неподходящей одежды… — Я смазки, блять, четыре штуки взял, чтобы его, неженку, и текстура устраивала, и запах, и эта гипоаллергенная хуйня, — выводит Ким его из мечтательных мыслей. Юнги вздрагивает, прочищает горло, пытаясь вспомнить, какая была у друга проблема, и вновь косится в сторону своего парня. Он видит только выглядывающие из-за дверцы шкафа локти омеги, что уперся руками в бока и уже около получаса не может решиться с выбором одежды. Вот Хосок сдвигается с места, сосредоточенно хмурясь, вот делает шаг назад, вытягивая перед собой две вешалки с практически идентичными свитерами, выбирая, какой лучше; вот Юнги почти полностью съезжает вниз по стенке кровати, пытаясь разглядеть сразу и восхитительный живот, и эти мягкие, славные, круглые яго… — Не смотри! — вопит омега, чуть ли не в шкаф запрыгивая, а Юнги жмурится и отворачивается, потирая вспотевшее лицо. — Что там? — испуганно спрашивает Тэхен, отвлеченный от своего безрадостного монолога. — Ничего, — бурчит Мин, слыша быструю возню в метре от себя и чувствуя невыразимую тоску по тем прекрасным тридцати минутам, пока Хосок выбирал одежду. Всё хорошее когда-нибудь кончается… — Отвезёшь меня на пару? — появляется Хосок из-за шкафа с пунцовыми щеками и голубым свитером. Юнги подмечает, как и то, и другое ужасно подходят омеге. — Тэхён, я должен идти, — говорит он в телефон, вставая с чоновой кровати и стараясь много не заглядываться на и так смущенного омегу. — Да, окей, я понял. У тебя же получится прийти к нам вечером, чтобы помочь с переездом, да? — Да, да, не парься, — вяло отвечает парень, вполуха вслушиваясь в нескончаемую речь друга и вновь засматриваясь на Хосока, что равномерно распределяет бальзам на губы. — Только не подведи, я с ним не разговариваю. Если у тебя не получится, знай: мы палками перебьем друг друга… И не теми, про которые ты сейчас подумал, извращенец, а настоящими! — Ну-ну, — Юнги фыркает, чуть посмеиваясь, обещает прийти и, отключившись, наконец смотрит на своего очаровательного парня. Да, Хосок неделю назад смачно отсосал ему, культурно попросил поиметь его в рот, а потом всё завершилось обкончавшимся ему на язык Юнги и последующим «пятисекундным» риммингом. А теперь Хосоку на стенку лезть хочется от воспоминаний, потому что тот утренний Чон Хосок, важно потопавший в комнату альфы, был однозначно на несколько ступенек храбрее и опытнее нынешнего его, который боязливо переодевается за дверцей шкафа и содрогается, когда кто-то рядом говорит постыдное «член» или — упаси господи — «секс». — Всё? — спрашивает Юнги, когда Чон перестает прихорашиваться перед зеркалом. Тот пытается выглядеть строгим и даже устрашающим — «нетушки, Мин Юнги, нельзя просто так брать и следить за тем, как я переодеваюсь» — а потом с треском пополам проваливает это несложное задание, когда альфа тянется к нему за поцелуем. В университете Хосок понимает, что обычно презрительные взгляды со стороны своей бывшей компании — поразительно, как быстро в нем растеклось холодное равнодушие по отношению ко всем этим людям — вспыхивают непонятным любопытством. Он с недоумением оглядывает себя, точно зная, что выглядит на все сто, ибо Юнги сделал ему комплимент прямо перед выходом, затем смотрит на своего парня, который нервно курит и говорит с Тэхёном по телефону — «Тэ, зачем вам всралась эта лампа в форме члена? И какого хуя именно я должен забирать её с почты?» — и от удивления даже языком цокает. Всё как всегда. Неужели они сами не устали играть в этот цирк? — Джин, — поворачивается он к омеге, с которым встретились у входа, — я выгляжу нормально? Мне показалось, что… И тогда Хосок видит. Спотыкается, роняет книгу, как клишированная героиня из подростковых фильмов, и долго приглаживает помявшиеся страницы в ней, думая, что сейчас сердце сделает какой-то очень крутой трюк и перестанет биться. — Что случилось? — хмурится Сокджин, заглядывая в чоновы глаза, что становятся вдруг непомерно большими от змеей копошащегося внутри страха. Юнги, заметив тревожное поведение парня, наспех прощается с Тэхёном и настороженно зовет: — Хосок? — Пара сейчас начнется, мне надо спешить, — лепечет он с безмозглой улыбкой, вперяясь стеклянным взглядом в свои кроссовки. Ким переводит напряжённый взгляд на Мина и вопросительно мотает головой. Тот, сделав последнюю глубокую затяжку, бросает сигарету в урну и пытается взглянуть своему парню в глаза. А у Хосока нутро стремительно покрывается тяжёлым слоем льда. Там нет хладной глади — это грубые рубцы после истошных ударов, это обязательно выступившая кровь при случайном касании. Это ноющая, не успевшая ещё зажить рана. — Стой, куда это ты? На тебе же лица… — начинает было Юнги, а потом и у него происходит замыкание. Похуже, чем у Хосока, потому что если у Чона ребра неприятно морозит от ужаса, то у Мина что-то поначалу копошится, дергает не за те веревки, а потом вдруг заходится в пылающей скорости, распыляя чистую, совершенно белую в своем цвете ярость. Джихун побитым щенком смотрит в их сторону, а вокруг него гуляет веселый шепот, отскакивает от синяков на его лице и вгрызается Хосоку в глотку. — Вот оно что, — коротко говорит Ким, и Чону даже оборачиваться не надо, чтобы увидеть, что у друга губы, обычно пухлые и блестящие от бальзама на них, сейчас складываются в белую, тонюсенькую линию. Браслет на его запястье звучно бренчит, когда Сокджин опускает руку с рюкзаком в ней. На долгое мгновение воспаленному от волнения сознанию Хосока кажется, что друг сейчас замахнется им на Джихуна. — Привет, — неуверенно говорит альфа, подходя ближе, а Хосок пятится назад, задыхается от омерзения. Как он смеет заговаривать с ним? — Съебись в закат, — слышит он грозный голос Юнги за спиной и невероятным усилием воли сдерживает себя от того, чтобы не развернуться и не уткнуться в широкую грудь. — Я просто хочу извиниться, Хосок, — жалобно проговаривает Джихун. Он кристально-чисто понимает свое бесконечно плохое положение перед омегой и потому сдерживается от не слишком мудрого, но достаточно ядовитого «сам отъебись!». — Я в тот день тоже немало выпил и, вообще, злился, на меня что-то нашло… — Нет, что ты, не надо так думать, — жалобным голосом начинает Хосок, словно вот-вот пустится в чужие объятия и простит тому всё на свете за эти нелепые извинения, — ты просто сам такой. Это не из-за алкоголя ты был говнюком, Джихун, ты сам такой, — уже более уверенным и громким голосом добавляет Чон, суетясь и пытаясь как-то спрятаться от надвигающего на него альфы. Джин рядом лениво размахивает рюкзаком, и только его частые выдохи говорят Хосоку о том, как разъярен сейчас друг. Рука Мина уверенно ложится на его, и он отчаянно цепляется за узловатые пальцы, больно сжимает их, бесконечно радуясь тому, что Юнги и Джин здесь, помогают выкарабкаться из этого кошмара. — Я не хочу говорить с тобой. — Ты плохо слышишь? С тобой не хотят говорить, — Мин держится на честном слове. Буквально душит внутреннего зверя, чтобы тот не слетел с катушек. Потому что знает, что на одной радости от избиения Джихуна они далеко не уедут. Ему важно спокойствие Хосока, а для того сейчас драка — это последнее, что может помочь укрепить расшатанные нервы. — Хосок, я понимаю, что виноват перед тобой, ты вправе злиться на меня. Прошу, просто пойми, что я был не в себе… — Ты был, блять, в себе! — шипит Хосок, тряся кулаками. Он отчаянно пытается собрать себя по сломанным кусочкам, отчего, еле сдерживаясь, почти тычется указательным пальцем в чужую грудь: — Я набухался в ту ночь, ебаные наркотики принял и на ногах держаться не мог. А ты меня в комнате запер, прекрасно, сука, осознавая всё, что происходит!.. Его голос, ещё в начале вибрирующий от праведного гнева, болезненно срывается. Чон прижимает дрожащие пальцы к губам, поворачивается к Сокджину, который готов в одиночку управиться с Джихуном, и тянется к Юнги. Черты лица того, еще секундой назад остро выделяющиеся от нехилого напряжения, немедленно сглаживаются, стоит Мину поймать потерянный взгляд омеги. Тот испуганно смотрит на него, трясется, как измученная лань, и тихо молит: — Юнги, пожалуйста, скажи, чтобы он ушел. — Все, заканчивай. Твои извинения никому не нужны, — выплевывает Юнги, понимая, что собери он всю эту черную злость, огнем копошащуюся у него между ребер, той в любом случае будет до смехотворного мало по сравнению с тревогой за Хосока, что сейчас, кажется, разрыдается. Он вбирает вспотевшую ладонь омеги в свою, выключает всё злое в себе и пытается звучать настолько спокойно, насколько может: — Эй, Хосок-а, посмотри на меня. Всё хорошо. Хочешь, я тоже зайду с тобой на пару? — Пойдём со мной, Хосок-а, — кладёт Джин большую ладонь на спину друга. Хосок робко кивает, часто дышит и смотрит только на Юнги, зная, что если сейчас отведёт взгляд, то он не просто расклеится — его разнесет с той же силой, с которой волны швыряет о могучие твёрдые скалы. — Не спорь с ним, пожалуйста, — шепчет он, вцепляясь в минову футболку, как птица, которой подстрелили оба крыла. — Не буду, — обещает Юнги, краем глаза замечая, как где-то на фоне маячит несчастное пятно под названием «Джихун» и бормочет что-то про «перепил» и «был не в себе». Хосок, рассеянно кивая, беззвучно шмыгает носом, переводит взгляд на Сокджина и не знает, как отблагодарить друзей за помощь. — Ты можешь хотя бы на минуту отойти и дать нам поговорить? — кипятится Джихун, а Юнги поворачивается к нему, смотрит с крупными глыбами во взгляде и молвит бесцветное: — Джихун. «Джихун, я хочу убить тебя. Сделать это как те серийные маньяки, которые отрезают от своих жертв слой за слоем, снимают скальп, выдёргивают все ногти, а потом даже от костей целого места не оставляют. Я бы сварил тебя в котле и выбросил остатки, не подпуская к ним даже голодных собак, потому что те попросту отравятся от всей гнили, что выйдет из твоего мерзкого тела. Вот, насколько я зол на тебя. Я теперь понимаю всех этих убийц — у меня такая же злость». Но у него рядом Хосок, а у Хосока крупная дрожь в руках, вибрирующие слезы в одиноком «не спорь с ним, пожалуйста» и весь белый свет одного Мин Юнги в испуганном взгляде. Поэтому Юнги дергает плечами, рвано выдыхает и низводит ярость до размеров одной маленькой, но жирной точки. — Уходи, Джихун. По-хорошему, просто уходи. А потом всё быстро-быстро возгорается. Джихун делает больно смелый шаг вперед, хватает Хосока за запястье, бубня извинения, Сокджин замирает от неверия произошедшего, а Чон, вне себя от ужаса, замахивается и проезжается рюкзаком по поникшей физиономии Джихуна, отлетая при этом чуть назад. На пару мгновений сонное движение в коридоре оживляется радостным гулом, что проносится среди студентов в предвкушении не слишком понятной, но обязательно занятной драмы. А потом гул вдруг поднимается до взбудораженного «пиздец», когда Хосок вскрикивает «не трогай меня», а Джихун вдруг клешнями вцепляется в Юнги и надрывно говорит: — Это все из-за него, он влез в наши отношения. И Юнги бы, ради Хосока, честно не трогал его, сто лет бы обходил стороной, пока от Джихуна не останется лишь сморщенной кучи говна, но тот хватает его за ворот, тянет на себя и вдруг, со всей драматичностью, на которую он только способен в ту секунду, восклицает: — Почему ты делаешь это с Хосоком? Зачем ты его втягиваешь в то же болото, в котором сам застрял? — Ты что, блять, такое несешь? — цедит Юнги, вцепляясь в ответ в Джихуна и быком надвигаясь на него. — Пожалей Хосока, да и себя тоже!.. — продолжает парень сердобольную речь. — У тебя же запаха уже не осталось, ты не думаешь, что это сигнал остановиться? — Заканчивай эту клоунаду, — рычит Мин. Его костяшки белеют, когда он крепко стискивает воротник Джихуна и грозится пройтись кулаком по его лицу. Юнги обводит взглядом толпу зевак вокруг и, ни черта не понимая, с омерзением отталкивает альфу от себя. Он разворачивается, плюя абсолютно на всех и заботясь лишь об одном омеге, у которого уже сопли собрались под носом. — Юнги… — жалобно сипит Хосок, стоя у окна. Джин рядом пытается говорить с омегой, но тот лишь губами кривит, мало сдерживая слезы. У Юнги сердце рвется от бессильной ярости на всех этих отморозков, что сгрудились и даже и не думают предлагать помощь Чону. — Всё хорошо, я не буду с ним драться, — севшим от злости голосом заверяет Мин, беря парня за руку и отводя от окна. Ладонь омеги крупно дрожит. — Почему он это сказал? Что это значило? — слабо спрашивает Хосок, опуская голову, когда их до самой аудитории провожают любопытными взглядами. Юнги скрипит зубами, свирепо оглядывая собравшихся вокруг людей, что сразу, стушевавшись, отводят взгляды. — Он просто чертов клоун, — тихо отвечает он, садясь с омегой в дальний ряд. Тот озабоченно кивает и старается не замечать шушуканья с передних парт. Пара проходит мимо них. Хосок сидит словно на иголках, с неестественно прямой спиной и потерянным взглядом, а Юнги, который и не должен был быть здесь, водит шершавой ладонью по запястьям омеги, смотрит на него не без беспокойства и не может перестать думать о странных словах Джихуна. — Я сейчас вернусь, — хрипит он в какой-то момент, выводя Чона из шумных мыслей. Сокджин пересаживается на место Мина, бросает ему уверенный взгляд и говорит: — Я буду здесь. Юнги благодарно кивает и выходит из аудитории, на ходу выуживая пачку сигарет из кармана. Он закуривает у большого окна, делая нервные, большие затяжки и чувствуя, как легкие вместе с дымкой затягивает привычной злобой. Он ведь даже избить его не может. И тут дело не только в страхе Хосока, но и в отсутствии запаха. Какая, к черту, разница, как Джихун будет задыхаться от его ударов, если он хотя бы раз не задохнется от запаха алкоголя, что уже не первый день ураганом свирепствует внутри Юнги? — Чёрт, — рычит он, с остервенением вдавливая помятый окурок в оконную раму. Он трет переносицу, рвано дыша и представляя, как проезжается коленом по носу Джихуна, а тот падает на пол, пытается отгородиться не столько от животных ударов, сколько от удушающего спирта в воздухе. Кровавая картина в его голове набирает обороты, пестрея все большими деталями и размашистыми ударами, пока, в конце концов, на его телефон не приходит сообщение. «Ты в порядке?». Юнги не сразу замечает, что смс пришла не от его парня, а от Сокджина. Он рассеянно трет лицо и хочет уже написать ответ, как замирает, прочитав новое сообщение. «Не спеши возвращаться, я рядом с Хосоком. Лучше развейся». Мин хмурится и печатает быстрое: «Я то в порядке. Как Хосок? Я скоро буду». Он разворачивается, идет к дверям аудитории и останавливается прямо перед ними, когда читает ответ Сокджина. «Шутишь? Ты и в порядке? Я представляю, как зол бы я был, если бы меня кто-то обидел, а у меня даже запаха не было бы, чтобы дать сдачи или успокоить свою пару. Ради Бога, Юнги, иди подыши воздухом, не хочу, чтобы ты прямо посередине пары лопнул от злости». Мин поднимает утративший всякие чувства взгляд и пару долгих секунд пялится на табличку с номером, прежде чем пишет: «Спасибо». Уже у окна, закуривая очередную сигарету, нервно смеется на кимово: «Пожалуйста. Главное, не забудь предупредить меня, когда запах возвратится и ты будешь готов хорошенько разъебать этого уебка. Хочу видеть это». Сокджину за словом в карман лезть не надо. К тому времени, как они выходят из аудитории, внимание студентов к ним угасает, зато тревога Хосока разрастается новыми стеблями. Он выдыхает тихое «пока» другу, обнимая его, и идет к знакомой фигуре у мотоцикла. Всю дорогу до дома жмется к миновой спине, временами водит лбом по прохладной кожанке и всё пытается выровнять дыхание. В комнате Хосоку кажется, что тишина вдруг сгустилась и клубками осела у ног, отчего ему ни двигаться, ни разговаривать не хочется. Паршиво. — Хосок, — тихо говорит Юнги, когда заходит проведать своего парня, а тот сидит над книгами, страницы переворачивает и изредка разукрашивает их крупными каплями слез. Он не поворачивает головы и продолжает бурить взглядом поплывшие бумаги, хоть и ни черта не видно за мутной пеленой. Выпятив челюсть, Хосок подпирает голову кулаком и кривит губами, когда на спину ложится тяжёлая рука. Мин садится на корточки возле стула, поворачивает его, чтобы взглянуть Чону в глаза, а тот голову поднимает, всё взгляд пытается отвести и с раздражением закусывает губу, чувствуя, как по линии носа скатывается очередная слеза. — Я надеялся, что он что-то сделал с собой, — задушено хрипит Хосок и тут же, не справляясь с першением в горле, уродливо всхлипывает. Он прячет лицо в ладонях и жмурится. Выдавливает из себя постыдное: — Я так не хотел его видеть, что надеялся, что он убил себя. Юнги кладет ладони на колени омеги и напряженно вглядывается сквозь худощавые пальцы в заплаканное лицо. — В любом случае, это лучше, чем самому хотеть убить его, — нарушает он нагнетающее молчание. Хосок пожимает плечами, как бы говоря, что да, это действительно вполне себе естественная реакция организма на индивид под именем «Джихун» — хотеть убить его, но он все пожимает плечами, все хмыкает, а потом все это нежно-плавно перетекает во что-то булькающее и трясущееся. Чон перестает пожимать плечами, ибо они начинают весело дергаться на каждом гортанном всхлипе, да и хмыкание тоже останавливается — немного сложно совмещать это занятие с несчастным плачем. Мин зло выдыхает, садится с корточек на пол и, положив руки на талию омеги, стаскивает того со стула к себе. Хосок без всяких колебаний садится между миновых ног и обвивает его конечностями — спину руками и талию ногами. Он ленивцем вцепляется в Юнги, быстро пряча лицо в плече и делая судорожные вздохи. Альфа принимает его всего, с трясущимися руками, красным носом и ломающимся голосом. Он крепко обнимает Хосока, чувствует, как еще с минуту плечо намокает от удушливых слез, прежде чем омега поворачивает голову и утыкается мокрым носом в бледную шею. Чон пытается незаметно собрать языком собравшиеся сопли над губой, но это выходит из рук вон плохо, отчего омега превращается в трясущийся сгусток чего-то слезливого и невероятно печального. — Хосок-а, — ласковый шепот Юнги, звучащий прямо у макушки, заставляет омегу всего смягчиться и расплакаться пуще прежнего. Пальцы альфы еще пару секунд перебирают запутанные пряди, прежде чем Мин предлагает прекрасную, просто великолепную идею: — Хочешь, я его изобью новой лампой Тэхена? Он тогда официально будет отхерачен. Омеге приходится отлипнуть от измазанной слезами шеи, дабы сорвано рассмеяться. Он хочет уже спрятать красное лицо в ладонях, как Юнги перехватывает их и мягко целует в соленую щеку. — Хочешь, я раздобуду еще одну, чтобы ты тоже мог его отхерачить? — шепчет он, боясь нарушить ставшей мягкой тишину, прежде чем та сковано замрет от жидких всхлипов Хосока. Тот поднимает заплаканный взгляд, шмыгает носом и рассеянно хрипит: — Хочу. — Договорились, — выдыхает альфа, когда в его грудь вновь утыкаются, а потом там начинает рябить от тихих неровных вдохов. Они перебираются на кровать: Хосок, разбитый и потерянный, кутается в одеяло, словно бы в попытке скукожиться до размеров кота, а Юнги садится на самый край, водит шершавой ладонью по лицу омеги и изредка нагибается для редких поцелуев в лоб. Хосока уносит в усталый, беспокойный сон. Он твердо сжимает кулаки и даже во сне умудряется чему-то дуть щеки. Мин осторожно собирает влагу под глазами омеги, а тот продолжает тянуться к нему, отчего сердце Юнги становится уж совсем большим в груди. Он хочет уже лечь рядом, как беззвучно чертыхается — телефон начинает вибрировать от звонка. — Юнни, где ты шляешься? Мы с Чонгуком уже заждались тебя, — Тэхен начинает ныть в ту же секунду, как Юнги берет трубку. Тот жмурится, из-за чего лицо сводит в кислой мине, и запоздало вспоминает утреннее обещание другу. — Скоро буду, — сухо отвечает альфа, вставая и стараясь не шуметь. Ким на том конце телефона еще дебоширит свое заунывное «совсем забыл про бедного друга», но Мин благополучно сбрасывает звонок. Он черкает на бумаге «Пошел помогать Тэхёну с переездом, скоро буду», еще около минуты — возможно, чуть больше — пялится на сопящего омегу и, скрепя сердце, выходит из комнаты, набирая номер Сокджина. За 14 часов до. — Ты можешь сколько угодно осуждать меня, но «трахаться в общей кровати» звучит намного романтичнее, чем «а давай сегодня у тебя, Гуки». — Я не осуждаю, — бурчит Юнги, затаскивая уже какую по счету коробку. Он переводит дыхание, осматривая берлогу Чонгука, у которого родители, видимо, работают нефтемагнатами. Иначе откуда у простого студента ключи от люксового апартамента с роскошным видом на ночной город? — Шикарно, правда? — довольно скалится Ким, любуясь новым пристанищем. Он ловит мрачный взгляд друга и капризно морщит нос: — Вот только не начинай свое это «вы всего неделю встречаетесь, рано еще жить вместе». Если бы я тоже жил с Гуки по соседству, как некоторые люди, не было бы проблем в моей жизни. — Тэхен, мне похуй, честно, — стонет Юнги, отворачиваясь и чувствуя острое желание выкурить все легкие. — Это из-за сегодняшней потасовки, да? — появляется Чонгук в дверях с небольшой коробкой в руках. Тэхен с удивлением оборачивается на альфу, а потом вновь бросает недоуменный взгляд на друга. — Какой это потасовки? С кем? Юнги выпячивает челюсть, возводя глаза к потолку и медленно досчитывая до десяти. — С Джихуном. Друзья передали, — продолжает Чон, снимая жакет и размахивая им в лицо. — Почему ты мне не сказал? — возмущается Тэхен, ловя заебанный взгляд друга. — А смысл? Я должен сам справиться с этим выблядком. Но я не могу… — Почему это не можешь? — не понимает Ким, садясь на одну из коробок. — Во-первых, Хосок не хочет этого. Ситуация не улучшится, если я изобью Джихуна. И, во-вторых, мой запах… — Его все еще нет, — поджимает Чонгук губы, и Юнги, поймав его серьезный взгляд, рассеянно кивает. — Это начинает нервировать: я могу избить его, но его зверь все равно не будет испуган, тут он в слишком большом плюсе передо мной, — раздраженно проговаривает Мин, обводя пустыми глазами хоромы альфы. И это он еще не говорит о том, как ему не хватает запаха жвачки, ставшего до жути желанным. — Кажется, я знаю, что можно сделать, — подает Чонгук голос. Он что-то ищет у себя на телефоне, а потом с радостным «нашёл!» отправляет Юнги сообщение. Тот без особого энтузиазма переходит по ссылке. — Блять, Чонгук, иди нахуй, — кипятится Мин, когда на экране телефона появляется порносайт. Чонгук на это лишь заливисто ржет. — Поебитесь! — восклицает он, возводя руки к потолку, словно бы в попытке образумить сбившегося с пути друга. Юнги еще около минуты смотрит на царящее в квартире веселье, а затем бросает короткое: — Всё, дальше без меня. Я пас. — Чёрт, подожди, ну я же не Джихуна имею в виду, а Хо... — Ещё бы ты, блять, Джихуна имел в виду, я что, по-твоему, на идиота похож? — Кипятится Юнги, прерывая Чонгука на полуслове. — Ой, да ладно, Юнги, это же шутка, — смеётся Тэхён, пытаясь поймать друга за локоть. Тот отдергивает руку и случайно — или, возможно, не совсем случайно — проезжается носком ботинка по полупустой коробке. Ким на такое поведение замирает без улыбки. — А может, вы истинные? — спрашивает Чонгук таким спокойным тоном, что Юнги замирает у самой двери. — Это невозможно, — парирует он с какой-то агрессией в голосе. Он оборачивается, с еще большим удивлением обнаруживая серьезное выражение на лицах альф, — разве я не почувствовал бы это раньше? — Гуки, расскажи ему, — тихо говорит Тэхен, выуживая сигареты из кармана. Чонгук поджимает губы, раскачиваясь на пятках, а затем быстро говорит: — Слушай, Юнги, я могу ошибаться, окей? Я просто перескажу то, что знаю, но это не означает, что это стопроцентная… — Рассказывай, — нетерпеливо перебивает его Мин, подходя ближе и снимая куртку. Его затылок тут же покрывается мелкой испариной в ожидании чего-то… непонятного. Чон медлит пару секунд, кусая губы, а потом неуверенно начинает: — Окей, есть у меня один друг… Хороший парень, его Хэчан зовут. Он прошлым летом нашел своего истинного, Сэху его звали. Они сразу начали встречаться, даже съехаться успели, уже начали планировать, как будут на магистратуру вместе сдавать, что в Штаты поедут… И ничего из этого не получилось — Сэху умер от эпилепсии. Хэчан знал, что у него есть эта болезнь, но это все равно было неожиданно, понимаешь? Я увидел Хэчана спустя неделю после смерти Сэху, и он так выглядел… — Чонгук на мгновение запинается, видя, как взгляд Юнги стремительно холодеет. Он отводит глаза и быстро продолжает, — Он выглядел жутко. Мне кажется, если бы я его не встретил тогда, он бы сделал себе что-то… Я даже представить себе не могу, что Хэчан пережил. — Какое к нам это отношение имеет? — перебивает его Юнги, пытаясь замаскировать волнительную дрожь в голосе под коркой злобы. — А то, что в ту ночь я предложил Хэчану пойти в клуб, чтобы развеяться. Мы там тогда оба нашвырялись, Хэчан принял что-то тяжелое, набухался и тут же уснул. А потом он потерял свой запах. На целых две недели, — Чонгук делает выразительные глаза, вызывая нервный, почти истеричный смешок у Юнги. — А к нам это какое отношение имеет? — чеканом повторяет он, чувствуя, как все внутренности скручивает в тонюсенькую трубку от одной лишь вероятности: он и Хосок — истинные? — Потому что сценарий такой же, — легко усмехается Чон, не обращая совершенно никакого внимания на миновский агрессивный настрой. — Я, конечно, не ваш с Хосоком личный терапевт, но вы на той вечеринке были как кошка с собакой, ведь так? Хосок весь вечер плакал, ты тоже, как зомби, ходил. А потом вся эта заваруха с Джихуном… — он неуютно морщит нос, вспоминая истерику Хосока, а затем сорвавшегося с катушек Юнги. — Это просто совпадение, — бормочет Мин, хмурясь и не позволяя себе поверить такой красивой мысли. — Хэчан потом посетил врачей, и они сказали, что когда кто-то теряет истинного, он переживает такой эмоциональный кризис, что это сильно влияет на организм. А тут наркотики, бухло, и все это в неправильных и слишком больших дозах. Это просто была защитная реакция организма, который жутко перенервничал и хоть как-то попытался смягчить эту травму, — тон Чонгука, к негодованию Юнги, звучит слишком уверенно и убедительно. — То есть, запах потерялся, потому что без феромонов легче переносить потерю? — спрашивает Мин, бросая быстрый взгляд на Тэхёна. — Ага, — кивает друг, пыхтя сигаретой. — Нет запаха — нет лишних напоминаний о том, что твоего истинного больше нет. — Чертовщина какая-то, — не выдерживает Юнги, качая головой и устало потирая лицо. — Я бы так не сказал, — мягко возражает Ким, вставая и протягивая другу сигарету. Тот безэмоционально затягивается, ероша светлые волосы, и беспомощно уставляется на Тэхена, что спокойно продолжает: — Ты вспомни, в каком ты и Хосок были состоянии. Чонгук прав: Хосок без остановки плакал, и ты тоже был не лучше. Вы не просто решили в ту ночь расстаться, но и столько всего пережили. Юнги беззвучно чертыхается, выпуская дымку изо рта и вспоминая это чувство, когда он сказал Хосоку, что им нужно расстаться: словно весь белый свет готов был расколоться и обрушиться им на головы. Неужели это было оно — вопль сломанного сердца, всеми силами пытающегося удержать истинного рядом? Не может быть. — Не может быть, — шепчет Мин, чувствуя, как голова идет кругом. — Все может быть, Юнни, — улыбается Ким. За 11 часов до. Он уже около минуты стоит перед дверью. Смотрит на время, смотрит на ручку, дерни которую и можно будет обнять омегу. Юнги никак не может собраться с мыслями, такими громкими, хаотичными, с каждой секундой принимающими всё большие габариты. «Хосок-а, возможно, мы истинные». А ему стоит перед этим дипломатично усадить Хосока на кровать и сказать заверяющим тоном «ты только не пугайся»?.. Потому что… А вдруг Чона такой расклад событий совсем не обрадует? Юнги не смеет требовать от омеги той же реакции, что в виде мелких, радостных букашек вот уже который час блуждают по его телу. В конце концов, истинность — почти приговор: нездоровая зависимость друг в друге, животные инстинкты, что мало чем контролируются… Юнги решительно сжимает губы: если Хосок разозлится, начнет браниться по поводу таких идиотских, лишенных всякой почвы предположений, Юнги не осудит его за выбор не верить. А если же он поверит… Мин рвано выдыхает, жмурясь и на секунду позволяя фейерверкам разбушеваться под закрытыми веками. Он, наверное, крепко обнимет Хосока. Весь навалится на него, не переставая тискать и целовать то в губы, то в плечи. Будет шептать бессвязно, но не без надежды «Я знаю, это звучит дико, и, скорее всего, я ошибаюсь, но вдруг… Вдруг…». И это «вдруг» до того мягко ложится Юнги на язык, что хочется то и дело перекатывать его между губами, упиваться мелкими, словно зернышко, крупинками сахара, что тают под нёбом. Вдруг. Альфа осторожно стучится, чувствуя, как по-дурацкому крупно подрагивают пальцы при этом. Он ждет, напряженно вслушиваясь в тишину за дверью, а потом стучит ещё и ещё, пока не понимает, что омега, видимо, спит. Он кивает собственным мыслям, откладывая разговор на завтра, и идёт в свою комнату. И замирает, едва войдя, когда замечает калачиком свернувшуюся фигуру у себя на кровати. — Хосок? — хриплым шёпотом спрашивает он, не включая света и беззвучно подходя к кровати. Омега лежит спиной к нему, завернувшись в одеяло. Юнги пару секунд глядит на едва различимые очертания в темноте, а затем тихо переодевается в домашнюю одежду. Он ложится на самый край кровати, стараясь не потревожить сон Хосока, и глубоко вдыхает тепло чужого тела. Голову словно увесистыми камнями наполнили, а в ушах гудит от переизбытка мыслей. Юнги глухо дышит, раз за разом прокручивая в голове предстоящий разговор, и старательно давит волнение в груди. Он закрывает глаза, пытаясь подстроиться под дыхание омеги и заснуть вслед за ним, а потом недоуменно приподнимает голову, когда слышит сдавленный вздох спереди. — Хосок-а? — тихо спрашивает он. Омега ещё пару секунд молчит, а потом натягивает одеяло на самую голову, стараясь заглушить всхлипы. Юнги привстает на локти и беспокойно всматривается в трясущийся бугорок под одеялом. — Что случилось, малыш? Чон долго не отвечает, не в состоянии совладать с болезненным плачем, а Мин растерянно гладит его по плечам, пытаясь хоть как-то успокоить своего парня. Наконец, когда слезы утихают, а дыхание перестает быть судорожным, альфа осторожно стягивает одеяло с головы омеги. Он видит, как блестят в темноте его щеки от слез, и ласково проводит ладонью по ним. Хосок делает резкий вздох, а потом прижимается к холодной руке, вновь начиная опасливо кривить губами. — Расскажи, что случилось, — шепчет Юнги, нагибаясь над омегой и нежно целуя в соленую щеку. Парень вздрагивает, крепко жмурится, когда миновы губы тепло скользят по красному носу. Они опускаются на другую щеку и старательно собирают всю влагу. Юнги уже тянется к губам Хосока, как тот отворачивается. — Стой, там сопли, — сипит он, вызывая у альфы смех. — Подумаешь, — отвечает Мин, вытирая краем одеяла лицо омеги. Тот совершенно не дергается, лежа безвольной куклой и подставляясь легким касаниям. И тепло выдыхает, когда Юнги оставляет на губах короткий поцелуй. — А теперь расскажешь, что случилось? — Ничего, — тихо отвечает Хосок, чтобы тут же, шмыгнув носом, жалобно протянуть: — Запахи, Юнги. Они не возвращаются. Юнги, опустив голову, словно весь сдувается. Значит, разговору есть место быть. — Я не говорю, что не могу жить без своего запаха, но… Когда я не чувствую тебя, это, правда, напрягает меня. Господи, это так напрягает… — заламывая пальцы, шепчет омега сквозь всхлипы. Мин тяжело вздыхает, утыкаясь в плечо Чона и с напряжением улавливая крупную дрожь в теле омеги. — Хосок, — он начинает осторожно, почти боязливо. В конце концов, новость о возможной истинности — довольно пугающая и веская причина, чтобы дать истерике разогнаться с новой силой. Поэтому он старается говорить тихо, надежно держа омегу за руку, словно бы обещая, что поддержит при любом решении. Юнги говорит долго, временами любовно гладя щеки омеги и проверяя их на наличие слёз. Слёз нет — есть только беспокойные, частые выдохи. Есть детская, почти отчаянная дрожь в худой ладони, так крепко льнущей к миновой. Когда альфа завершает историю, услышанную от друзей, в комнате звенит от всех громких слов, что яркими огоньками сейчас вспыхивают в тревожной темноте. «Я могу ошибаться, Хосок-а, я понимаю, истинность это серьёзно, я не давлю на тебя… Но если вдруг ты захочешь проверить, если вдруг…». — Юнги, — голос у Хосока живой, пусть и сквозит утомлением и хрипотцой. Такой, словно он долго бегал, содрал все ноги в кровь, но добрался до желаемой точки. Он принимает сидячее положение, и Юнги замечает, как трясутся его руки, пока омега пытается поправить одеяло. А потом тот набирает побольше воздуха в лёгкие и выпаливает на одном дыхании: — Юнги, пожалуйста, не злись, я не мог сказать тебе этого, я ждал подходящего момента… — Хосок, успокойся, — бормочет альфа, присаживаясь возле своего парня и хватая того за размахивающие руки. Теперь он по-настоящему пугается. — Нет, я хотел, чтобы запахи возвратились, и тогда бы ты точно понял, они бы смешались, и ты бы точно сам всё понял… — Понял что? — напряженно спрашивает Юнги, мало что разбирая в дрожащем говоре Чона. Тот переводит дыхание, сжимая кулачок в руке альфы, и быстро выпаливает: — Я был у доктора, и он сказал, что мы с тобой связаны физически и эмоционально, — буквально на одном дыхании произносит омега, — У нас связь как у истинных, но сильнее.