Терпко-сладкое

У Юнги крупно звенит в ушах, сотрясается в глухих ударах сердца, отчего ему кажется, будто голову огрели чем-то тяжелым и увесистым. Вот он всецело озабочен тем, что Хосок плачет, а в следующую секунду его уже сшибает могучей волной непонимания. Все мысли, громко заскрежетав, замедляют свое движение до вялого и чуть ли не вынужденного, и на какое-то мгновение их затмевает пелена старого, почти забытого воспоминания из детства: Юнги долго бегает, перепрыгивая через заборы, а потом прячется в чужом пыльном сарае, наблюдая за оравой разозленных мальчишек, убегающих в неправильном направлении. Так и сейчас Мин осоловело вслушивается в невнятное бормотание своего парня, почти видя, как все проблемы так же пробегают мимо, так же не успевают схватить его за шиворот. Он слышит, как Хосок произносит все эти странные слова — «больница», «истинные», «эмоционально» — и ему становится так сложно связать их между собой. А еще сложнее — связать с ним и Хосоком. Альфа сглатывает, закрывает по-тупому замерший рот и, прежде чем понимает, что от него ждут какой-то реакции, слышит испуганное: — Ты злишься? Он еще с секунду смотрит на блестящие в темноте щеки омеги и тут же, спохватившись, принимается активно качать головой, пытаясь связать левое с правым. Спрашивает хрипло: — Как давно ты знал? Получается все равно резко, даже грубо, отчего Хосок лишь сильнее вжимает голову в плечи. — С того дня, как мы поехали в больницу. Из-за моей течки, — спешит он ответить, с нарастающим ужасом вглядываясь в лицо напротив. Сердце делает какие-то опасные маневры, бьется так сильно и гулко, что Чон почти чувствует эту трубную дрожь в ребрах, которые от страха заходятся в мелкой трясучке. Ему хочется припасть к рукам альфы, смазаться в какой-то беспорядочный комок из слез и извинений, потому что одна лишь возможность того, что Мин сейчас встанет и, разозлившись, уйдет — и на весьма справедливых основаниях — бьет по сознанию Хосока так сильно, так неожиданно размашисто, что боль чувствуется почти на физическом уровне. Вот она, обратная сторона медали: истинные зависимы друг от друга. Хосоку нужен Юнги. — Там был аппарат, — продолжает омега сбивчиво, почти плача, стараясь заполнить нагнетающую тишину своим голосом и появившееся расстояние между ним и Юнги — нервными взмахами его трясущихся рук. — Там был аппарат, который измерял концентрат запахов в воздухе. И доктор, когда проверял меня, сказал, что, возможно, течка проходит тяжело, потому что… Чон запинается, путается в собственных словах, а Мин, наконец, хватает его за руки: — Хосок, продолжи, пожалуйста, — у него голос умоляющий, твердый и в то же время насквозь пропитанный отчаянием. Хосок кивает, трет нос, весь мокрый от соплей, и продолжает: — Доктор измерил наши запахи… Помнишь, он попросил тебя зайти в кабинет на минуту? Еще спросил, можешь ли ты помочь мне, чтобы я посетил всех врачей. — Помню, — глухо отзывается альфа, пусто уставляясь в темный угол комнаты и вспоминая все, что происходило в тот день. То, как Хосок вел себя с ним, как незаметно, но масштабно изменились их отношения, приобрели какой-то… теплый, румяный оттенок. Словно бы пропитались сладким запахом омеги и стали мягкими-мягкими, точно сахарная вата. — Я попросил его не говорить тебе, что, возможно, мы истинные. Мы лишь за два дня до этого поссорились, и я все еще чувствовал себя таким… униженным… — Чон болезненно всхлипывает, видя, как Мин при этих словах сокрушенно опускает голову. — Боже, — бормочет он, потирая лицо и представляя потерянного, измученного омегу, что оказался один на один с этой катастрофой: альфа, который оскорбил и унизил его до звания «бляди», скорее всего, является его истинным. — Я был так растерян, мне было страшно, Юнги, — плачет и пытается оправдаться Хосок, теребя подол одеяла и так остро чувствуя молчание альфы. Он и не знал, как может быть настолько зависимым от чужого настроения. — Я хотел рассказать тебе в тот же день, но ты исчез. А когда вернулся, то сразу же сказал, что мы должны расстаться. И я… Господи, я был так зол на тебя, что ты все решил за нас обоих. Мне казалось, это будет выглядеть жалко — если я расскажу тебе об истинности, и только после этого ты согласишься остаться. Словно… Словно бы только из-за истинности, понимаешь? Мне хотелось, чтобы ты остался ради меня, а не нашей… связи, — он заканчивает и тут же, отвернувшись, зажмуривается, не вынося глухой тишины между ними. Омега прикусывает щеку изнутри, кривит губами, но достойно держится, не позволяет слезам набрать оборотов и вылиться в жалкий, хлюпкий плач. Они лишь влажно блестят на его щеках, и Хосоку это кажется таким странным — что альфа тут же не бросается к нему, торопливо вытирая влагу с носа и обещая, что все обязательно будет хорошо. — Извини, — шепчет Хосок куда-то в пустоту между ними, чувствуя, как по костям проходится едкий холодок: у Юнги ведь есть все права, чтобы разозлиться на него. — За что ты извиняешься? Это звучит громко, слишком громко для перепуганного Хосока, отчего тот вздрагивает и беспокойно вжимается в спинку кровати, поначалу не различая значения слов за низким басом. Уже потом ойкает, беспомощно дергая помятые, холодные простыни и не решаясь что-либо сделать, и выпускает все напряжение мира из легких, когда альфа порывается вперед и заключает его в большие, самые тёплые объятия. — Юнги-и, — Чон искренне пытается обуздать свой жалобный, по-детскому заунывный плач, но тот уверенно одерживает верх над его самообладанием, отчего Мину приходится крепче прижать омегу к себе, дабы успокоить. Хосок в его руках точно оторванный от ветки листок, что вот-вот раскрошится от сильного ветра. Юнги обнимает его, кутает в надежное кольцо рук, отчаянно пытаясь унять надрывный, кажущийся таким несчастным плач своего парня. Он зло выдыхает, водя челюстью и не справляясь с обжигающей волной злости, что больно стучит по ребрам, проходится по ним со свирепыми ударами, оставляя после себя уродливые трещины. Хосок не хотел быть истинным Юнги. Или, может быть, хотел, но Юнги своими поступками довел всё до той точки кипения, когда у Чона началось отторжение — ожидаемое и вполне естественное в своем явлении. — Ты не злишься? Не злишься? — задыхается омега, а Мин скрипит зубами, грудью чувствуя чужое затрудненное дыхание, чужие частые, гортанные всхлипы. — Как я могу злиться на тебя? — посеревшим голосом шепчет он, и этот пряный, сладкой мякотью тянущийся на языке вкус от всех возможных «вдруг» стремительно покрывается слоем затхлой плесени. Хосоку не нужен Юнги. Он просто в нем нуждается. И Мин не может корить его за нежелание рассказывать об истинности. Не после всего, что Чону пришлось пережить из-за альфы. — Я понимаю, — хрипит он, с сожалением гладя теплую спину, почти чувствуя бушующий ураган внутри омеги. И как Хосок все это время уживался с этим ужасом между ребер? Сколько раз шел против себя, вынужденно уступая своему животному «я»? — Я правда хотел рассказать… — подает Чон слабый, такой измученный голос, что Юнги сорвано хрипит. Конец? — Я бы тоже на твоем месте не хотел рассказывать. — Что? Хосок отлепляется от него так же резко, как начал рыдать минутами ранее. Юнги хмурится, замечая влажный блеск на щеках омеги, и безэмоционально говорит: — Я понимаю, почему ты не хочешь быть моим истинным… — Юнги, черт, с чего ты взял? — к сожалению, наперекор всем стараниям омеги, его голос звучит визгливо и откровенно истерически. Не зная, как справиться с этим шариком негодования между ребер, который вот-вот лопнет ко всем чертям, он смело хватает альфу за плечи и зло, почти агрессивно шипит: — Только не говори мне, что успел подумать, будто я начал встречаться с тобой только из-за истинности! — А разве это не так?.. — Юнги!.. — еще пару секунд Хосок пусто всматривается в любимое лицо в темноте, а потом понимает, что, на самом-то деле, это ведь не так уж и сложно — доказать свою любовь. Надо просто любить. И Чон это с охотой доказывает, когда льнет губами к чужим, чуть суховатым, делит одно затрудненное дыхание на двоих и окончательно сбивает того с ровного ритма, когда принимается целовать, любить и еще раз целовать. — Юнги, я тебя побью, — стонет он во взбалмошный поцелуй, лихорадочно выпутываясь из одеяла и почти полностью перелезая на окончательно дезориентированного Мина. Тот пытается что-то сказать, но Хосока от злости коробит, заставляет шипеть и дергать чужие белые волосы, чтобы не думал больше так, чтобы даже не смел! — Клянусь, я тебя просто… Теперь у него не удается озвучить свой великолепный план по «что будет дальше, если ты, Мин Юнги, подумаешь так хоть еще раз»: Юнги перехватывает его запястья, поднимает куда-то наверх, отчего поплывшее сознание омеги наивно предполагает, что сейчас начнется сеанс щекотки, а потом уверенно дергает назад, заставляя Хосока упасть обратно на подушки. Еще одна затянувшаяся секунда — и Мин придавливает своим весом омегу, ловя его задушенный и такой удивленный вздох. И они оказываются прижатыми друг к другу носами, руками и ногами. Юнги тяжело дышит Хосоку в щеку, а тот трепещет и вертит головой, пытаясь выкарабкаться, обнять, обвить чужую спину тонкими руками и вновь заговорить агрессивным шепотом взбученного гномика, чтобы дошло наконец, чтобы понял и не забывал больше. — Так ты был… рад? — неуверенный хрип, пущенный куда-то в ресницы, во всё ещё невысохшие капли в уголках глаз. — Боже, Юнги, конечно, — и тянется к чужим губам, чтобы запечатлеть на них маленький, теплый поцелуй. Разве может быть по-другому? И когда Юнги наклоняет голову, чуть углубляясь в его рту, Хосок взволнованно выдыхает, вновь зарываясь руками в выбеленные пряди и решая для себя, что такая поза — самая убеждающая. Продолжает тихо, не позволяя чужим губам отдалиться, хотя бы на секунду перестать дарить свое теплое дыхание: — Да, это было неожиданно… Но то, как ты заботился обо мне во время течки, здесь в общаге, а потом в больнице… Как решил, что я заслуживаю кого-то получше, и убегал от меня, потому что тебе было стыдно за то, что случилось… Ты мне понравился, Юнги, не твой запах, не твой внутренний альфа, а ты. Он сглатывает, потягиваясь под габаритным телом, и нежно улыбается, когда его без лишних слов сгребают в охапку и обнимают так тепло, так головокружительно крепко, словно бы обещая защитить от всего белого света. — Ты звучал так испуганно, что я подумал, что тебе страшно из-за того, что мы истинные, — Юнги рад, что его лица не видно в темноте комнаты, потому что губы так по-глупому растягиваются в безмозглой улыбке, стоит ему завершить предложение прекрасным «мы истинные». — Я звучал испуганно, потому что боялся, что ты разозлишься на меня из-за того, что я все это время не рассказывал об этом, — угрюмо бурчит Хосок, не веря, что Мин действительно такой мягкий и плюшевый. — Ох, действительно, логично, — шепчет альфа и коротко смеется в мягкие губы, щекоча их своим судорожным дыханием. — Я не успел додуматься до этого — сразу начал с самого плохого варианта. — Дурак, — миролюбиво улыбается Хосок, чувствуя, как между ребер загораются и вспыхивают мелкие искорки, заботливо грея сердце и кутая его в теплый кокон. — Я боюсь потерять тебя, — слова вырываются почти с детским отчаянием, что тут же крошится под облегчением всего мира, когда Хосок на такое признание осторожно перемещается под большим телом, чтобы неловко переплести свои пальцы с узловатыми. Отвечает тихо, ломающимся от волнения голосом: — Я тоже. Слезы быстро сохнут, когда их размазывает от шумного дыхания и беспорядочных поцелуев. Одеяло сбившимся комом скатывается на пол, а приглушённый, охрипший от интенсивного разговора шепот часто прерывается на мелкое, счастливое хихиканье. — Что еще доктор сказал? Расскажи мне все, Хосок, пожалуйста, — не перестает просить Юнги, атакуя чужие губы, щеки, шею, руки… — Я все рассказал, — растекается омега лужицей, раз за разом вспоминая разговор в кабинете доктора и пытаясь передать все детали. — Больше, чем истинные, — не может Юнги остановиться повторять. Он в жизни красивее фразы не слышал. Альфа раз за разом перекатывает ее на языке, точно ароматную патоку, и все не может нарадоваться. Омега лишь опьянело хихикает, когда Мин залезает холодной рукой под футболку и вырисовывает круги вокруг пупка. И, окрыленный всеми этими пряными ощущениями, Чон несмело признается: — Я поэтому и предложил на следующий же день сделать тебе… Все же смелости оказывается недостаточно — его хватает только на это обрывистое непонятно что. — Потому что?.. — пытается Юнги вытянуть из всего парня как можно больше признаний. — Потому что хотел проверить, действительно ли у нас не только физическая, но эмоциональная связь. — И ты решил проверить это с помощью минета? — положа руку на сердце, Мин в эту секунду пытается звучать мягко и максимально серьезно, чтобы в его голосе не проскользнул ни грамм насмешки. Ключевое слово: «пытается». — У нас же не было запахов, — удрученно пытается Хосок объяснить свою сногсшибательную теорию, — вот и я хотел проверить, сможем ли мы возбудиться без запахов… — Хосок-а, конфетка, — галантно начинает альфа, — извини, конечно, но тут даже у импотента что-то да дернется, если омега его мечты встанет перед ним на колени. Чон фыркает и дуется на вполне себе адекватное замечание альфы около пяти секунд, прежде чем радары в его мозгу, запиликав, различают из гущи предложений наиболее привлекательное. — Подожди-подожди, что ты там сказал? Омега мечты? — хитро уточняет он, незатейливо водя ногой по чужим. Юнги совсем просто угукает, даже не отрицая своих слов, и Хосок неожиданно интересуется: — А с каких пор я тебе нравлюсь? — Наверное, с той самой вечеринки, когда ты впервые принял наркотики, — не без толики удивления дает Мин вполне очевидный ответ. Но Чона, видимо, он не устраивает, из-за чего он цокает языком: — Ну нет, ты и раньше обижал меня. — Обижал? — испуганно переспрашивает альфа. — Окей, не совсем обижал, но… Ты как будто постоянно насмехался надо мной, — и, понизив голос до вконец смущенного шепота, в котором проскальзывают пасмурные нотки, добавляет совсем тихо: — Вот как сейчас конфеткой называл… Юнги на это высказывание молчит около минуты, перебирая в голове все старые воспоминания с омегой. — Не знаю, Хосок-а. Ты меня не раздражал, но я все время пытался задеть тебя. Наверное, хотел, чтобы ты обратил на меня свое внимание, — с глупым смешком признается Мин. А потом, грудью уловив вибрацию от смеха в чужом теле, добавляет: — А еще твой запах… Он всегда казался мне таким горячим. Звук, вырванный из чонова горла, одновременно походит и на смех, и на фырканье, и звучит до того неловко, что Хосок как последний лузер заходится в идиотском кашле. — Так что, предупреждаю, Хосок-а: я тебя сожру в ту же секунду, как только почувствую запах жвачки, — и ведь не врет. На какое-то насыщенное мгновение Хосок во всех красках представляет обещание альфы, и ему становится жарко. А Юнги вдруг осекается и, подняв голову, озадаченно бурчит: — А почему ты плакал? То есть… Да, знаю, ты был расстроен из-за отсутствия запахов, но с чего это ты вдруг вспомнил про них? Я думал, ты скорее будешь расстроенным из-за сегодняшней ситуации с Джихуном… — Ах, это… — Мину даже яркое освещение не нужно, чтобы уловить хмурь в голосе своего омеги. — Это всё Джин. — Джин? — удивляется альфа, приподнимаясь на локти, чтобы хоть что-то рассмотреть в темноте комнаты. — Да, Джин, — почти обиженно продолжает Чон, — он пришел, когда я спал, и вдруг ни с того ни с сего начал говорить, что можно сделать, чтобы наши запахи вернулись. — Черт, это я попросил его, — виновато говорит Мин, а Хосок делает большие, удивленные глаза. — Чтобы он поговорил со мной о запахах? — Нет-нет, просто чтобы пришел. Мне так не хотелось уходить сегодня, да и ты заснул таким… встревоженным. Я не хотел, чтобы, когда ты проснулся, ты был один. Поэтому я попросил Сокджина быть рядом, когда ты проснешься. Но я не просил его поговорить о зап… — хочет было начать Юнги, но осекается, вспомнив их короткий разговор днем. «Шутишь? Ты и в порядке? Я представляю, как зол бы я был, если бы меня кто-то обидел, а у меня даже запаха не было бы, чтобы дать сдачи или успокоить свою пару. Ради Бога, Юнги, иди подыши воздухом, не хочу, чтобы ты прямо посередине пары лопнул от злости». — Нет, кажется, все же попросил, — бормочет альфа, выпрямляясь и пытаясь понять мотив действий Сокджина. — Помнишь, я сразу после стычки с Джихуном зашел за тобой на пару? Я потом вышел и так и не возвратился в аудиторию. Хосок сосредоточенно кивает, все еще не понимая, как связаны эти, казалось бы, на первый взгляд совершенно далекие друг от друга события. — Джин тогда написал мне и спросил, все ли хорошо. И он… поддержал меня? — альфа хрипло смеется, только сейчас осознавая всё тепло этого жеста. Значит, Сокджин, самый близкий друг Хосока, принимает его и по-настоящему хочет помочь. — Он сказал, что понимает меня и будет ждать, когда мой запах вернется, чтобы я мог разобраться с Джихуном. — Так вот почему он так резко появился с этой идеей помочь… — рассеянно говорит омега, теперь уже лучше понимая поведение лучшего друга. Юнги кивает, и Хосок лениво тянет: — А я расстроился… — И почему это? — хмурится альфа, водя пальцами по мягкой щеке и собирая несуществующие пушинки. — Ты же знаешь меня: каждый раз, когда речь заходит о запахах, я становлюсь гиперчувствительным… А тут Джин начал играть в гребаного оптимиста, что «запахи точно скоро должны возвратиться», а я и так из-за всей этой ситуации с Джихуном был на волоске от истерики, еще и тебя не было рядом!.. Вот и все, что говорил Джин, показалось мне… каким-то невозможным. Словно наши запахи никогда не возвратятся, а я... Я так скучаю по твоему запаху, Юнги, — заканчивает Хосок свою эмоциональную тираду такой мягкой, пушисто-печальной нотой. Мин тихо улыбается, без конца проводя пальцами по чужим губам и согревая их своим дыханием. — Я тоже скучаю по твоему запаху, Хосок-а, — елейно тянет альфа, — но не думаю, что стал бы, как потерянный кот, плакать из-за этого в твоей кровати. И смеется, когда по плечу проходится ряд мелких, совершенно очаровательных в плюшевой ярости ударов. — Много шутишь, Мин Юнги, — шипит омега, сжимая губы и не позволяя сорвать с них еще один поцелуй. — Признайся: ты нюхал мою одежду, пока лежал здесь?.. — Айщ, иди ты! Какое-то время Хосок пыхтит, решительно настроенный выбить из альфы всю дурь, а потом, поняв, что дури, на самом-то деле, не так уж много, сдается со снисходительным выражением лица — «так уж и быть, сегодня я не обрушу на тебя свою ярость» — и уж точно совсем нехотя принимает все миновы ласки. — Я бы все сделал, чтобы поскорее почувствовать твой запах, — признается Юнги, когда чонов пыл трескается и ломается под невыносимым габаритом нежностей. — Ну, на самом деле, Джин пришел не с пустыми руками, — заговорщицки начинает омега, водя пальцами по крепкой от легкого напряжения спине. — А с чем? — С отваром. — С отваром? — Ага. Для возвращения запахов. — Прямо так и сказал? Для возвращения запахов? Что это за чудодейственное лекарство такое? — окончательно сбивается альфа с толку, когда Хосок выпутывается из кольца его конечностей и тянется к тумбочке. Только сейчас он замечает на ее поверхности бутыль с каким-то раствором и, включив, наконец-то, свет, понимает, что слова на этикетке на немецком языке. — Вот. Он купил это в аптеке и сказал, что это какой-то навороченный продукт, который пользуется бешеной популярностью в Европе. — Впервые вижу, — бормочет альфа, а потом, подняв взгляд и впервые за весь вечер увидев покрасневшие щеки омеги, не сдерживается и оставляет бездумный чмок на губах своего парня. Тот смущенно улыбается и торопливо пытается придать волосам и лицу более опрятный вид. — Я еще не попробовал. Хотел показать тебе, когда ты вернешься, но, как ты уже успел заметить, я успел расплакаться еще до твоего прихода… Юнги тихо смеется, а потом, открыв крышечку, неприятно морщится: — Пахнет, как дерьмо, — признается он, вглядываясь в непонятную жижу в бутыли. Омега, уловив поднимающийся в воздухе смрад, спешит закрыть нос: запах действительно на редкость паршивый. — Джин сказал, что это поможет запахам возвратится быстрее, — повторяет он, боязливо поглядывая на лекарство. Мин неуверенно вертит бутыль в руках, а потом предлагает: — Хочешь, я попробую первым? — и прежде чем омега успевает что-либо сказать, просто добавляет: — Мы можем посмотреть, как оно подействует на меня, а потом, если запах и вправду возвратится, то и ты попробуешь. Идет? Хосок, помявшись пару секунд, все же соглашается, сочтя идею вполне себе логичной. Кое-как разобравшись с нехитрой таблицей на этикетке, демонстрирующей соответствующее каждому возрасту необходимое количество раствора, Юнги отмеряет для себя в крышке бутыли правильную порцию и выпивает густую жижу, что на вкус оказывается еще хуже, чем на запах. После десяти минут Юнги начинает чувствовать что-то. Хосок, что переключился на неугомонный режим, не перестает атаковать его частыми и взволнованными «ну как?», а Мин всё отчетливее чувствует это нарастающее — а если быть точнее, набухающее — что-то. Он прикрывает глаза, пряча лицо в ладонях, что отдают относительной прохладой, и грузно вздыхает. «Блять». — Хосок, вы проверяли в интернете, для чего именно это лекарство? — нарушает он сгустившуюся тишину напряженным вопросом. — Ну, мы не стали… Потому что Джин сказал, что это… — «Для более быстрого возвращения запахов», — резко прерывает Юнги мямлю омеги, — а поточнее? Для чего именно? — Ох, ладно, я сейчас проверю, — дуется Хосок, ошибочно путая злость в голосе своего парня с самым что ни на есть обыденным… нетерпением. Мин распахивает помутневшие глаза и пытается сесть в как можно естественную позу, чтобы и удобно было, и незаметно. — Нашел? — сквозь зубы спрашивает он, стараясь не глядеть на спину и шею омеги, которые, в обычное время выглядят очаровательно, а сейчас кажутся ему экзотическим лакомством. — Тут всего одна статья на корейском, да и там написано почти то же самое, что Джин сказал… — Можно я прочитаю? — охрипшим голосом интересуется альфа, цепляясь буквально за последние ниточки своего самообладания. Хосок нерешительно крутит телефон в руках, а потом беспокойно спрашивает: — Юнги, ты что-то чувствуешь? Тебе стало плохо? — Нет, малыш, все хорошо, — малыша хочется придавить под собой и вжимать в кровать, но Юнги об этом благополучно умалчивает. Он лишь забирает телефон из рук растерянного омеги, долго читает, а потом заебанно смеется. — Что не так? — робко спрашивает Чон, заглядывая в экран телефона, словно бы там может появиться новая информация. Он без всяких задних мыслей упирается ладошкой в бедро альфы, а того передергивает от этого просто касания. — Это не для возвращения запахов, — говорит он севшим голосом и, наконец, заглядывает омеге в лицо. Тот насупливается и хмуро начинает: — Нет, здесь же написано… — Ага, — резко обрывает его Юнги, — здесь написано «для усиления запахов». — Да, так и написано, — Хосок искренне не понимает, к чему ведет альфа, и вновь пытается заглянуть в телефон. — «Для усиления запахов», — выговаривает Мин каждое слово низким басом, ожидая, когда до Чона дойдет нехитрый смысл данного предложения. Но тот лишь хлопает ресницами и повторяет как ни в чем не бывало: — Да, как и сказал Джин. Что не так? Ты что-то чувствуешь? И, видимо, молчание Юнги воспринимается в совершенно неправильном ключе, отчего Хосок, оживившись, льнет к своему парню и восторженно спрашивает: — Чувствуешь же что-то вроде прилива сил, ведь так? Мин пару секунд тяжело смотрит на искусанные от волнения губы своего омеги, а потом выпускает натужный, сдавленный смех: — Ага, прилив сил. К члену. У Хосока наконец север встречается с югом, звезды складываются в правильный рисунок, и мысли расплющивает в лепешку от, казалось бы, такого безобидного «усилитель запахов». — Так «усилитель запахов» это… — начинает он ослабевшим голосом и тут же смущенно затыкается. — Возбудитель. Это лекарство не возвращает запахи, а просто делает их более сильными путем возбуждения, — Юнги звучит низко и вместе с тем невероятно насмешливо. Словно его веселит вся эта ситуация, где он вынужден объяснять омеге элементарные вещи, пока у себя между ног давит. — Ох, — получается шелестящим, безмозглым шепотом. — Ага, — соглашается альфа, нервно усмехаясь. Он тяжело сглатывает и, выпустив еще один непонятный смешок, садится у кромки кровати, вот-вот собираясь встать. Хосок испуганно скукоживается. — Ты уходишь? — ляпает он, сжимая простыни в руках. Мин бросает на него взгляд через плечо и, сжав губы в полоску, неуверенно кивает, заставляя Чона затрепетать: — Нет, останься. Его голос звучит тихонечко, с примесью жалобных и молящих ноток. Юнги молчит, дыша так хрипло, что Хосок слышит вибрацию его дыхания. Он целую вечность разглядывает омегу, раскрасневшегося и такого милого, пока тот не порывается вперед и хватается за его плечи. — Хосок, — звучит нихуя не убедительно: так, вялая контратака перед видимым поражением. — Прости, я должен был сначала поинтересоваться, прежде чем давать тебе это! — У Хосока отвага всего мира в руках, когда он разворачивает альфу к себе, и жуткая дрожь в голосе, когда он, заглядывая Мину в глаза, тихо интересуется, — ты в порядке? Юнги молчит пару секунд, обдумывая, не свалится ли Чон в мокрую кучу от его признания, и тихо говорит: — Хосок, я дрочу по два, а иногда и по три раза в день, только чтобы не сорваться на тебя раньше времени. Я пускаю слюнки даже на то, как ты спишь. Так что не переживай, я в норме. И у Хосока замыкаются нужные нервные окончания, вызывая, наконец, шквал самых правильных реакций. Залиться краской. Опустить глаза. Тихонько ударить в плечо. Притянуть к себе. Утянуть обратно в кровать. Смять чужие губы своими. Зарыться ладонями в любимые светлые пряди. Тихо простонать. Юнги мычит сквозь поцелуй, пытаясь то ли отстраниться, то ли встать в более удобную позу, чтобы спину не переломило пополам. Хосок, заметив замешательство своего парня, упрямо тянет его на себя, настойчиво прижимается к широкой груди, лихорадочно хватаясь то за плечи, то за горящую шею. Ломано шепчет непрерывное, звучащее шелестящей нотой «останься», когда Юнги, потеряв равновесие, таки падает на омегу. И заходится в мелкой трясучке, точно испуганная лань, когда миновы ладони смачно опускаются на его бедра, а затем жадно сминают их, заставляя Хосока ловко обвить ногами чужую спину. Юнги коротко рычит, потому что поза у Чона получается нечестно открытой для его твердого паха. А потом Хосок откровенно громко, на сколько это позволяет количество воздуха в легких, звонко стонет куда-то в потолок, потому что Юнги наконец-то, сорвавшись, вжимает его мокрым от накатившей жары телом в простыни, и окончательно теряется в беспорядочном, обжигающем желании. — Поцелуй меня, — лепечет омега, неосознанно царапая шею своего парня. Губы Хосока приторно-сладкие, вкусные и словно бы плюшевые — Юнги целует их нетерпеливо, не может насытиться. — Укуси меня, — просит Чон, кое-как фокусируя поплывший взгляд на бледном лице. «Он еще не понял». Шея Хосока горит и отдает безумием, опьяняющим вкусом лопнувшего терпения — Юнги вгрызается в нее с животным желанием, оставляет яркие, фиолетово-багровые следы. — Черт, — звонко пищит омега, после того, как Мин — не без смачного чмока — отлепляется от его шеи и размашисто целует в губы. Хосок переводит свое дыхание — ужасно, кошмарно громкое дыхание — и просит сквозь ураган, волны и вихри в голове: — Поставь мне метку. Юнги замирает прямо над его губами, не дотянувшись до очередного поцелуя, и даже на локти привстает, чтобы серьезно — насколько это позволяет скулящий член в штанах — взглянуть в лицо омеги. — Хосок, это слишком рано, — тараканы в голове Хосока рьяно сражаются за место у причала, потому что все они разом принимаются единогласно пищать о том, что «Юнги звучит как секс». Но еще у него важная миссия, и поэтому, держась за ускользающие нити почти забытого, невероятно красочного воспоминания, где стены двигаются, Чон торопливо облизывает губы и с волнительно-нежной улыбкой на них повторяет просьбу: — Нет, Юнги, поставь мне метку. — Хосок… — альфа вконец теряется, искренне пытаясь понять неожиданную перемену в настроении своего парня, но циркуляция его крови упрямо отказывается поступать в голову, концентрируясь внизу, между ног. — Поставь мне метку, Мин Юнги, — лихорадочно шепчет Хосок, во все глаза разглядывая лицо над собой и пропадая в сотый, тысячный раз под взглядом своего альфы. — Слишком рано, — качает тот головой, все еще ничего не понимая и вызывая тем самым отчаянный стон омеги. — Ты должен спросить «зачем?». Черт, просто спроси!.. — взбучивается Хосок, вцепляясь в крепкие плечи альфы и заставляя того почти лечь на него. И тогда Мин охает сразу по двум причинам: 1. Его член в домашних штанах проходится по чужому, аккуратному и, честное слово, самому лучшему; 2. В голову ударяет долгожданное озарение. — Поцелуй меня... Укуси меня... Поставь мне метку. — Что мне сделать? — Поставь метку. Я хочу, чтобы альфа, с которым у меня будет первый раз, поставил мне метку. — Так я буду у тебя первым? — Да. Юнги не верит, что Хосок реален. Что он, такой раскрасневшийся, взволнованный и невероятно красивый, лежит под ним, как когда-то, сто лет назад, сидел у стены, обнимая со спины, едва ли понимая что-то и расслабляясь от одного лишь терпкого запаха. Когда между ним были еще непонятные, обжигающие их обоих вихри, отчего они не умели дорожить друг другом, всё время делали больно. Мин опускается, забывая и о возбуждении, и о частых, молящих выдохах омеги, которые заводят похлеще любого лекарства. Его губы касаются чоновых, мягких, чуть опухших, тут же складывающихся в волнительное улыбку-сердечко. Хосок под ним словно бы мелким мотором заходится и принимается оживленно ерзать, улыбаясь, почти смеясь от выражения лица своего парня, потому что он понял, он помнит. — Зачем? — тихо спрашивает Мин после затянувшейся тишины, оставляя весь целый мир суетиться где-то там, за пределами кровати. У него тут своя вселенная, с розовыми щечками и громким, боже, таким громким сердцебиением, что оно отчетливо ощущается на собственной груди. — Потому что я хочу, чтобы альфа, с которым у меня будет первый раз, поставил мне метку. — Я думал, ты это говорил, потому что накидался тогда, — хрипит Юнги, с щемящей нежностью убирая волосы с красивого лица и ловя слабую, чуть смущенную улыбку. — Так и было. То есть, я до сих пор так думаю: метка — это важный шаг, и мы не должны спешить… — у него голос сбивается с ровного ритма и сердце готово вот-вот выпрыгнуть из груди в чужую, широкую, — но вот другой пункт… — Другой? — Да-да, тот, что про первый раз… — Ах… Тот, что про альфу, с которым у тебя будет первый раз?.. — Да, именно, про него… — И что ты думаешь? — Что, ну, знаешь, ты вполне подходишь под критерии того самого альфы… Юнги покачивается над омегой, одновременно желая и задавить того под собой, и задушить бесконечными поцелуями. — Будь моим первым альфой, Юнги, — голос омеги румяным оттенком ложится Мину в мысли, отпечатывается в них теплыми, глубокими следами. — Сейчас, пожалуйста. Просто… просто… И Юнги, словно бы по винтикам, сносит крышу, но не так, как это бывало сотни и тысячу раз до этого: у Мина в волосах слабо играется сладкий аромат, скользит вниз, ласково гладя по скулам, и ложится аккурат на губы, проникая внутрь, заполняя всё не страстью, не жвачным, к сожалению, запахом, но… ласковым, спокойным ароматом, что таится не в феромонах омеги, а в его доверчивой улыбке и самом красивом на свете: — …останься.