Терпко-сладкое

Если смотреть на ситуацию с чисто теоретической точки зрения, ничего сложного в ней нет: у Юнги стояк, под ним Хосок, его омега — истинный, на минуточку — и они оба в нужном настроении. А решение до смешного безобидное: просто перестать трястись за никому не сдавшийся сейчас самоконтроль и поддаться этому бурному и опасному течению. Юнги ломается первым. Его самообладание не просто машет ручкой на прощание — оно нахуй сваливает в закат, полностью сгорая в алых, расплывчатых пятнах, что волнительными вздохами буреют у омеги в груди. Мин дерет чоновы губы, отбирая даже малейший шанс вдохнуть, и делает это с такой прыткостью, с таким желанием, что Хосока по-хорошему переклинивает, когда он осознает: его ведет от этого диковатого ощущения нехватки воздуха. Он весь нахохливается, краснеет пуще прежнего, а потом вцепляется в миновы волосы на затылке, оттягивая их назад и заставляя Мина сдавленно зашипеть. Тот отлепляется от его губ, поднимает голову и смотрит с таким раздором во взгляде, что Чона пьяной волной накрывает: Юнги сейчас набросится. Но Хосок будет первым. — Ох, малыш, блять, — Мин не рычит, не хрипит, а стонет, мыча и оттягивая звуки, потому что губы Чона оказываются у него на кадыке, а потом нетерпеливо втягивают бледную кожу в рот. Хосок с громким чпоком отлепляется от шеи альфы и, заметив тянущуюся нить слюны от собственных губ до начинающей алеть кожи, смущенно вытирает рот. И замирает с безмозглым, ветреным выражением лица, когда Юнги щупает едва проступившие отметины на шее и хрипло интересуется: — Понравилось? Хосок давится собственным же писком: пиздец как понравилось. Ему плохо, почти дурно от ощущения близости у себя на щеках, руках, на животе и, в особенности, между ног, где примостилось чужое колено… Он застенчиво переводит дыхание, мелко умирая изнутри от осознания маленькой победы: он оставил первый в своей жизни засос. И не где-то там, а на шее Мин Юнги, прямо над кадыком, куда даже самый длинный ворот свитера не дотянется. Поэтому он, ничего не говоря и продолжая грузно, точно марафонец, дышать, незатейливо тянется к чужой напряженной шее. Дрожит, буквально трясется, когда вновь и вновь припадает к горящей коже, в исступлении кусая ее и пытаясь оставить как можно больше следов, как можно больше импровизированных «здесь был Хосок». А потом, поняв, что вот-вот задохнется от интенсивных поцелуев, принимается горячо облизывать всю шею, проходясь языком по собственным же отметинам. Вряд ли это выглядит сексуально: Чон сейчас точно изголодавшаяся собака, что набросилась на мясо. Но останавливаться совсем не хочется: кожа у Юнги мягкая и соблазнительно бледная… — Всё, — хрипит альфа, отдергивая чужую голову от своей растерзанной шеи. Хосок рассеянно отмечает, что это было довольно грубо и — «да блять» — возбуждающе. Он обессилено откидывается на подушку, дыша через раз и глядя сквозь полуприкрытые веки на результат своих стараний. Юнги низко склоняется над ним и гулко сглатывает: у Хосока очаровательно румяные щеки и контрастно алые, яркие метки на шее. Он голодно замирает, потирая и давя пальцами на засосы — не такие заметные, как у него самого — отчего из чонова горла вырывается жалобный всхлип. Хосок заходится в мелкой трясучке, словно сейчас рассыплется на маленькие, ходящие ходуном винтики, а потом, ерзая и хныкая, вытягивает покрасневшую шею, запрокидывает голову и… — Юнги-и. Хосок и сам знает, что издавать вот такие вот звуки, бессовестно толкаясь пахом в чужой — что-то на уровне блядского и сумасшедшего. Знает это и стонет громче своим лучезарно тонюсеньким голосом. Юнги озлобленно шипит, потому что член скоро в трубочку свернется и начнет дрочить сам себе, а Хосок, почувствовав чужое неудовлетворение, протяжно хнычет, заставляя возбуждение альфы разогнаться с новой силой, впиться пронзительными когтями в расшатанную выдержку и завыть белугой, скуля и требуя своего омегу. Пот начинает жарко скапливаться на лбу, на шее, под бедрами, что без остановки ходят ходуном. — Малыш, детка, — сдавленно проговаривает Мин, толкаясь в чужой открытый пах и губами ловя удивленный стон своего парня. Чон прикрывает глаза и широко открывает рот, позволяя альфе жидко пройтись языком по собственному, надавить на него так, чтобы по подбородку потекли сразу несколько струй слюней. Так грязно, так мокро, в таком концентрате лютого беспорядка. С таким открытым, с не перестающим, блять, скулить Хосоком… — Встань на колени. …и не столько несгибаемая уверенность в голосе Мина пугает Чона, сколько реакция собственного тела в виде призывно задергавшегося члена. «Пиздец». Хосок не издает ни звука, пока альфа встает на ноги, а он скатывается с кровати на пол. Он высоко задирает голову, глядя на Юнги, который столько раз щекотал его лицо своими мягкими поцелуями, который елейно тянул «Хосок-а» между сонными объятиями, который всегда был таким большим и уютным, а сейчас… Нет, он все еще его Юнги, с теплыми и широкими плечами, но сейчас Хосок видит, как в его взгляде проглядывают отголоски того самого альфы, который когда-то нарычал на него «снимай, нахуй, джинсы», а потом катал его на байке, показывая невиданные ранее огоньки ночного города. Тот самый альфа, который насмешливо называл его «конфеткой». И это дико, странно и неуместно, но это не может не возбуждать Хосока. Чон коротко сглатывает и, наконец, опускает глаза вниз, где зреет самый сок событий: эрегированный член, скрытый за не такой уж и плотной тканью поношенной пижамы, буквально упирается ему в губы, но омега стоически переводит откровенно плывущий взгляд на своего парня и смотрит ему в приоткрытый рот, ожидая дальнейших «просьб». А Юнги ласково приглаживает запутанные волосы омеги и ничего, совершенно ничего не делает, хоть и возбуждение готово сожрать все его нервные окончания. И тогда Хосок понимает: это запутанная игра, где неправильных ходов нет, но есть бонусы. И Хосок намерен отхватить их с лихвой. — Я сам? — шепотом уточняет он, смотря невозможно большими глазами на своего альфу. Мин тяжело вздыхает и кивает, всеми силами усмиряя внутреннего зверя, готового с воем накинуться на хрупкого омегу. Чон замирает у него между ног, впиваясь ногтями в бедра альфы, и дышит через раз, обдумывая каждый свой последующий шаг. Неприлично долго тянет с решением и, когда набирается достаточно смелости — которая может поместиться в миниатюрное блюдечко — лижет сквозь слои одежды твердый стояк своего парня. Юнги коротко мычит, чтобы тут же больно не потянуть чужие волосы. Хосок охает, но умудряется сдержанно провести пальцем по затвердевшей плоти, останавливаясь на головке и наблюдая за тем, как на ткани появляется темное пятно от предэякулята. — Возьмешь его полностью, малыш? — тихо интересуется Мин. — Да, да, — лепечет Чон сквозь мутную пелену. Словно его действительно спрашивали. Он судорожно пытается избавиться от одежды, дергает домашние шорты вниз, а потом начинает по-дурацкому суетиться, когда боксеры отказываются спокойно слезать с миновских бедер. Потому, вконец разъярившись, нервно тянет их вниз и в ту же секунду втягивает голову в плечи, услышав насмешливый смешок сверху. Поднимает испуганный взгляд, стараясь не глядеть на твердый член аккурат перед носом. — Какой нетерпеливый, — у Юнги не улыбка на губах, а чистый оскал. Хосок смотрит ему прямо в потемневшие глаза, чувствуя, как нутро жарко скручивает от этих слов. — Я нетерпеливый? — осторожно, словно хищная птица, уточняет он, склоняя голову набок. Мин тихо кивает, расчесывая волосы омеги назад. Чон громко сглатывает, сосредоточенно глядя альфе в рот, всеми силами игнорируя продолговатую конечность, что временами дергается перед его лицом. Молчит, когда встает на ноги, берет подушку с кровати и кладёт под колени, вновь садясь перед альфой. Тот лишь удивленно вскидывает брови: — Надолго собрался? — Насколько тебя хватит. «Ох. Один-один». Брови Юнги ползут вниз медленно, почти нехотя, словно будучи не в состоянии смириться с высказыванием омеги. Оскал на губах тускнеет, становится совсем блеклым на фоне того урагана, что сносит крышу Хосока, когда тот, широко открыв рот, языком собирает пульсацию на горячем органе. — Бля, — вздыхает альфа, запрокидывая голову и не справляясь с простой задачей: смотреть на Хосока и при этом не срываться с петель. Потому что стоит чонову языку соприкоснуться с твердой плотью — Юнги может поклясться, что она гулко шипит при прикосновении — омега слабо вздыхает и… закрывает глаза. Придерживает основание рукой и принимается облизывать член со всех сторон, мыча и выстанывая что-то булькающее, непонятное. Причмокивает с упоением, вновь и вновь возвращаясь к головке и нажимая на нее невозможно горячим языком, растрескиваясь на мелкие, безжалостно бьющие по возбуждению стоны. Его подбородок весь пачкается собственной слюной, а дыхание становится громким и нетерпеливым: честное слово, маленькая собачка, набросившаяся на лакомый кусок мяса. Словно он вот-вот лопнет от того, как это хорошо чувствуется. Словно ему попался самый сладкий в мире леденец. Мин шипит, почти рычит, пытаясь оттянуть чужие волосы: Хосок ведь даже толком не начал, а он уже готов сдать все позиции и позорно кончить от одного лишь разошедшегося поведения омеги. — Отпусти, — вот же блять, Хосок хнычет, словно его действительно оторвали от вкусной еды. Он поднимает щенячьи глаза и лепечет трясущимся, готовым сорваться на визг голосом: — Я чувствую твои феромоны. — Что? — хрипит Юнги, широко распахивая глаза и не понимая абсолютно ничего. У него в ушах звенит и всё ещё трескается от недавних хлюпких стонов, а тут омега говорит что-то вразумительное, что-то на языке людей и однозначно чуждое сейчас Мину… — Твой вкус, алкоголь. Я чувствую его, — слезливый шепот Хосока отдает безумием и плохо скрытым желанием. Мин быстро поднимает омегу на ватные ноги и переспрашивает более твердым голосом: — Ты чувствуешь, что мой запах вернулся? — Не запах, но вкус… Это алкоголь, я чувствую, твой вкус. В прошлый раз его не было, а сейчас есть, — Хосок говорит опьяневшим голосом и все порывается рухнуть на колени, отчего Юнги стоит немалых трудов удержать его. И это оказывается еще сложнее, когда он без всяких предупреждений юркает рукой под домашние штаны омеги и уверенно обхватывает набухший стояк. Чон складывается пополам, скрещивая колени и создавая при этом лишь больше движения, делая лишь хуже. Он тянется руками к твердой хватке альфы, возмущенно шипит, потому что это, черт возьми, слишком: нельзя вот так брать и сжимать половой орган своего парня, не через одежду и даже не через трусы, а вот так, сразу по голой коже. У Юнги взгляд нечитаемый под давлением того вихря, что кружится у него в голове. Он смело проезжается по нервной системе омеги, когда, удерживая того одной рукой и не давая с писком отпрянуть в сторону, широко, почти грубо водит рукой по чужому возбуждению, собирая как можно больше смазки. Его рот по-голодному открывается, предвкушая безупречно-сладкий вкус жвачки на языке. Хосок опускает голову, дергается в бедрах и беспомощно скулит, когда чувствует, как минов большой палец нажимает на головку. И почти плачет, повисая безвольной куклой на крепком плече, стоит Юнги вытащить руку из-за штанов и слизать с пальцев всю смазку. — И твой вернулся, — только и успевает он просипеть, прежде чем Хосок накидывается на него. Поцелуй получается громким, мокрым и совершенно несдержанным. Чон трясется всем телом и чуть ли не лезет на Мина, когда тот стукается спиной о тумбочку. А Юнги на это лишь шипит озлобленно и, заведя руку за спину омеги, грубо, до белых пятен сжимает мягкие половинки. Хосок отрывается от истерзанных губ и пищит прямо в чужой рот, не выдерживая такого давления на своей бедной, неожиданно уязвимой заднице. Потому что руки альфы, жмущие его ягодицы, даже сквозь слои одежды отдают таким жаром, такой, сука, возбуждающей властью, что Хосоку хочется лужицей скатиться на пол, а там пусть Юнги с ним делает все, что захочет. — Такой, блять, красивый малыш… — рычит Мин прямо в дрожащие губы, жадно сминая упругий зад и довольствуясь глубоким оттенком наслаждения, что острой каймой ложится на обычно улыбающееся лицо. Чон открывает слезящиеся глаза, тянется, точно слепой котенок, за очередным поцелуем и останавливается, когда рука Юнги деланно мягко ложится ему на грудь. — Хосок-а, ты же хорошо постараешься? — интересуется альфа охрипшим голосом, следя за тем, как расширяются глаза омеги, как тот, шепча безоговорочное и безмозглое «да-да-да», падает на колени. Хосок не медлит: он сразу подается вперед, целуя в мокрую головку и раз за разом пробуя багровеющий вкус алкоголя. Мин на это рвано выдыхает, дергая бёдрами, а Чон, в свою очередь, останавливается, на рефлексе громко сглатывая: от вида минового члена слюни начинают течь с особым остервенением. Твердый орган тяжело покачивается без какой-либо поддержки, блестит венками, что крупной сетью синеют у основания. Хосок надсадно дышит, держа рот прямо у головки и думая о том, как долго и томно ему хочется целовать этот член. Юнги напряженно сводит мышцы пресса, глядя на припухшие от поцелуев губы омеги: совсем скоро они станут еще более пухлыми. Чон суетливо ерзает на месте и, положив ладонь на твердый стояк, принимается долго ласкать его, гладить и щупать, беспорядочно, неуверенно целуя в набухшие жилки. Его язык ни на секунду не возвращается в рот, а без конца скользит по минову возбуждению, покрывая горячую плоть относительно прохладным слоем слюней. Юнги дышит с присвистом, а Хосок тонко стонет, чувствуя на языке набухающий вкус алкоголя, такой жаркий и до безумия желанный. Он с трепетом прикрывает глаза и, гулко вздохнув, опускает успевший пересохнуть рот на ноющий член, растворяясь, с головой погружаясь в цветастый водоворот ощущений. Юнги откидывает голову, выпуская долгий стон лопнувшего наслаждения: рот омеги вокруг его возбуждения чувствуется крайней точкой отправления в мир единорогов. А Хосок жмурится, крутя головой и так и сяк, пытаясь заглотить сразу все, выскрести из альфы как можно больше звуков — желательно, довольных. Его рот, естественно, не успел магическим образом расшириться всего за один поучительный сеанс минета, отчего омега временами давится, выпуская с неприлично хлюпающими звуками напряжённый ствол изо рта. Но, увы и ах, вот незадача — Хосок ловит себя на дичайшем кинке: ему нравится давиться членом Мин Юнги. Ему нравится задыхаться от нехватки воздуха, чувствуя, как подбородка касаются липкие от слюней яйца. Ему нравится припадать к уздечке, а потом мазано опускаться до самого основания, поджимая пальцы на ногах и чувствуя, как от сдавленных, разбавленных редкими матами стонов альфы всю спину покрывает жирным роем мурашек. Ему нравится высоко задирать голову, заходясь в хриплом кашле, и сквозь пелену в глазах смотреть на то, как Юнги трет лицо, грязно ругается сквозь зубы и все пытается взять себя в руки. Это бесценно — видеть, как Мина в мелкие куски разъебывает от него, Чон Хосока — его рта, его языка и его рук. — Назови меня малышом, — лепечет он, собирая всю слюну во рту и опуская ее на горячий орган. Она густой массой стекает с уздечки на венки, собирается у яиц и остается блестеть на них белесым от предэякулята оттенком. Хосок пару добротных секунд пялится на мокрый пах альфы, а потом, положив дрожащую ладонь на основание, придерживает член и водит головкой по своим покрасневшим губам, смачивая их терпким вкусом альфы и выпуская хлюпкие пузыри. — Тебе нравится это, да? — рычит Мин, перехватывая чужое запястье и заставляя омегу сильнее сжать пальцы на ноющей плоти. Хосок не отвечает, лишь дышит часто и тяжело, глядя на Юнги сквозь пьяную пелену обожания. А тот низко опускает голову, чуть склоняя ее набок, и отпускает тихое, охрипшее и изумительно точно попадающее в хосоково сердце: — Давай, малыш, возьми его полностью. Хосок пищит. Беззвучно и мысленно, на уровне молекул и атомов, но пищит долго, чувствуя, как из ушей вытекают мозги, а из задницы — щедрая порция смазки. Он не скупится на стоны, когда берет стояк в рот и заводит за щеку, чудом подавляя поднимающийся рвотный рефлекс — все же долго придется привыкать к толстому члену во рту. — Да, вот так, молодец, — одобрительно кивает Юнги, а Хосок смотрит на него большущими, совершенно пустыми глазами и в эту секунду так хочет завопить в подушку, потому что да, видимо, у него, Чон Хосока, ярко выраженный кинк на похвалу, ибо все эти тихие «вот так», «молодец» и «у тебя отлично получается» оказывают на его бедную психику непростительное, почти вопиющее влияние. А если Юнги, вдобавок ко всему этому безобразию, еще называет его малышом, то чонова нервная система уверенно трескается на мелкие кусочки и перестает функционировать. — Крепче, надави на него языком, — бормочет альфа, играясь с запутанными волосами омеги, ритмично покачивая бедрами и честно не зная, как он сдерживался все это время, пока под боком был такой Хосок: жмурящийся и пищащий во время минета. Чону воздух кажется ядрено-красным, с плывущими в нем мошками. На каждое указание Юнги он становится все дальше и дальше от планеты под названием «Реальность», пьяно думая о том, что никогда в жизни так сильно не хотел подчиняться кому-то. После каждого раза, когда альфа сцепляет пальцы на его шее и просит глубже, он опрокидывает голову назад и жадно хватает воздух ртом, высовывая язык и даже не пытаясь убрать вязкую нить слюны, тянущуюся от члена до его губ. Хосок знает, что выглядит со стороны как сорвавшаяся с катушек омега в период течки, но с Юнги по-другому никак. Горло скручивает от резких и частых спазмов, что делает минет ужасно громким, смачным и насыщенным на звуки. Чон дышит сипло и горячо, едва ли умещая твердую плоть во рту, и, когда чувствует, как в глотку капает терпкий предэякулят, принимается хлюпко огибать языком член, становясь в тысячу раз громче и нетерпеливее. — Бля, Хосок, — хрипло шепчет Мин, не справляясь с собой, рвано толкаясь в горячий рот омеги, когда тот втягивает щеки, делая все мокрым и особенно узким. Тот поднимает слезящиеся глаза и, не выпуская органа изо рта, трясущимся пальцем просит подождать. Юнги матерится сквозь зубы, а потом с рыком запрокидывает голову, когда Хосок, крепко-крепко зажмурившись, вцепляется в бедра альфы, почти царапает их и медленно заглатывает весь стояк, кашляя, давясь и чуть ли не задыхаясь, но уверенно беря до конца. Его язык жидко проходится по уздечке, тяжело нажимает на венки и хаотично копошится, вызывая волну пенистых слюней. У Мина трещит в ушах, стучит одним непрерывным звоном по нервам. Он цепенеет на пару ошалевших секунд, пусто разглядывая потолок над головой, а потом опускает взгляд, видит большие-большие глаза, направленные на него, видит свой жилистый член, выходящий из красивого рта и помирает на аккуратной, миниатюрной родинке на кончике губ, блестящих от его природной смазки. — Я тебя сожру, — честно сипит альфа, кладя руки по обе стороны от чоновой головы и слабо толкаясь. Тот гортанно стонет на этот жест, лижет и сосет орган во рту, а потом, кое-как выудив его, спрашивает севшим голосом: — Обещаешь? «Бля, всё». Дальше говорить Юнги не может. Он напряженно выпячивает челюсть, жмурясь и пропадая в смачных хлюпаньях, с которыми омега берет его возбуждение в рот, пытается досчитать до десяти, а потом издает слабый, такой непривычный для его низкого тембра стон: — Хосок-а, я сейчас… Ему нужна вся выдержка этого мира, чтобы не спустить прямо в мягкий, невероятно податливый рот омеги. Он рвано хрипит, успевает вытащить член и, кажется, делает этим только хуже: белесые брызги летят на красивое, изрядно вспотевшее лицо. Хосок охает, жмурится, когда сперма попадает на нос и щеки, а потом открывает рот и языком, блять, пытается поймать горячие выделения. Звук, с которым Чон замыкает губы на головке и пробует оргазм Мина, жарким следом отдает под ребрами альфы. Он дергает ногами, делая частые, шумные вздохи, и не может вспомнить, когда его в последний раз так разносило во время разрядки. Вспоминает: никогда. Хосок пытливо следит за выражением его лица, хоть и смотреть, в общем-то, не на что: сплошное наслаждение, кое-где обугленное чем-то животным, но все таким же чувственным. Вот только он следит, сосет и швыряет альфу еще дальше, по галактикам и вселенным, а затем, не выдержав, вытаскивает обмякающий член изо рта и делает такое лицо, издает до того несчастное «буэ», что сердце Мина поначалу ломается, а потом окончательно крошится на хосоковом искренне-извиняющемся: — Юнги, ты такой горький… Собранная сперма быстро сплевывается в наспех протянутую Мином салфетку. Хосок морщится, кашляет, лепечет маленькие, очаровательные извинения, а Юнги садится на корточки, убирает слипшиеся пряди со лба своего запыхавшегося парня и пытается придать им культурный вид. Сам же потом разнесет вдребезги эту иллюзию опрятности. — Спасибо, малыш, — целует он омегу в губы, кое-как поднимая того на негнущиеся ноги. Во рту действительно неприятно свербит, и Мин думает о том, каких усилий стоило его парню не проблеваться сразу. Он осторожно цепляет пальцы на подбородке Чона и заставляет того поднять рассеянный взгляд. — Юнги, — почти шепотом лепечет Хосок, игриво улыбаясь, — мне кажется, я опьянел. Хосок очарователен. У него мокрые дорожки вдоль носа, трепещущее дыхание и пунцовые пятна на щеках. У него смешинки в глазах, хныканье в голосе и опухшие от минета губы. А еще у него слюни на подбородке, подозрительно густые и все еще не засохшие. У него ноющая эрекция, которой он как собачка трется о живот своего парня. У него жалкое, горячим комком стекающее по всем нервным окончаниям альфы: — Юнги… Пожалуйста, Юнги!.. У Мина на губах змеится тонкая, почти незаметная улыбка, когда он отрывает взгляд от сопливого лица омеги и опускает его вниз, где ему в живот упирается ощутимо горячая выпуклость. — Чего мой малыш хочет? — спрашивает он тихим рокотом, прислушиваясь к неровным выдохам у виска и утомленно прикрывая глаза: пальцы все еще покалывает от накрывшего оргазма. — Я не… — Хосок только открывает рот и тут же неловко откашливается: его голос срывается, точно как у подростка в пубертате. Он морщит нос, слыша свой дурацкий тон, и продолжает тише: — Я не знаю. — Мне решить за тебя? — вскидывает Юнги брови, поднимая взгляд и встречаясь с хосоковым, мутным и почти полностью дезориентированным. Он кладет ладони на хрупкую талию, сжимает пару секунд, наблюдая за поднимающимся ураганом эмоций на чужом лице, а потом аккуратно заводит руки за спину, проникая под футболку. Пальцы останавливаются на ямочках на пояснице. Повисает грузная тишина. Она тяжелыми каплями скатывается по шее омеги, скапливается на позвонках и копошится на подушечках пальцев, что методично давят на ямки. Вздувается и лопается от горячих вздохов, когда холодная ладонь Юнги без всякой суетливости скользит под белье Хосока. Тот охает, жмурится, а потом и вовсе утыкается в шею альфы, чувствуя себя беспомощной мышкой в лапах хитрого кота: еще чуть-чуть — и запищит. Рука Мина у него на ягодице чувствуется до нечестного правильно. Чон вцепляется в плечи альфы и напряженно прикусывает губу, когда хватка крепчает, отчего кожа начинает ощутимо побаливать, а между ног скатывается крупная капля смазки. Хосок то ли пищит, то ли мычит, а Юнги, восприняв реакцию омеги как зеленый свет — и на весьма справедливых основаниях — продолжает деликатно массировать его ягодицы, упиваясь резкими, старательно заглушенными всхлипами. Он поворачивает голову, касаясь губами мягкой мочки, целует и ласково втягивает кожу внутрь рта, чувствуя, как от этих движений Чон почти ломает шею, стараясь предоставить своему парню как можно больше участков для касаний. — Так мне решить за тебя, конфетка? Ебаное в рот прозвище. Ебаная в рот чувствительность от всего, что скажет Юнги. Хосок почти плачет. Он сипит и вертит головой у чужой вспотевшей шеи, стараясь дышать размеренно и ничем не выдавать своего полуобморочного состояния: он по-позорному крупно потек от невъебенно властного голоса альфы, и Юнги стоит всего ничего, чтобы переместить свою лапу и наткнуться на горячую лужу у омеги между ног. — Хочешь, малыш? — шепчет Мин, и его низкий, обманчиво мягкий баритон никак не вяжется с хищным движением его пальцев: те смачно сминают хосокову задницу, жмут так, словно она может отвалиться без пиздецки крепкой хватки. — Черт… — задыхается Хосок, цепляясь за последние ниточки самообладания, чтобы не завопить альфе в лицо «да, блять, пожалуйста». Юнги, видимо, увлекшись, особенно сильно сжимает упругую кожу, и Хосок, слабо охнув, не сдерживается и дергается в бедрах. И тут же замирает, когда понимает, что только что оттопырил задницу. Чувствует, как холодеет от колючих шипов неловкости, и широко распахивает глаза. Он безмозгло уставляется на блестящие бисеринки пота на бледной шее и дышит через раз, а то и два. — Я все правильно понял? — Хосок не знает, как Юнги удается делать свой голос таким пиздато-низким. Необъяснимо, но факт: Чон уверенно и не очень-то медленно течет от этого тона. Он шумно сглатывает и нерешительно кивает, дрожа при этом, как осиновый лист. Мин осторожно убирает руку с зада омеги и, положив ладонь на его талию, отрывает от себя. Заглядывает в глаза, впиваясь своим потемневшим взглядом в чужой, плывущий. Хосок слабо покачивается и смотрит в ответ насуплено, всеми силами стараясь скрыть крохотные слезинки в уголках глаз. Юнги на это лишь придвигается и, цепляясь пальцами за чужой подбородок, пускает ласковый смешок в красивые губы. Ловит дрожащий вздох, когда тяжело нажимает на челюсть Чона и заставляет того открыть рот. Они не целуются — Юнги языком очерчивает линию хосоковых губ, скользит в жаркую полость рта и там продолжает лениво массировать чужой язык, крепко держа омегу за лицо, чтобы не дернулся. Слюни изо рта стекают в больших количествах, пачкают шею и перетекают на тонкие изгибы ключиц. Хосоку кажется, что его тело намокло везде. Юнги знает, что это ещё не предел. Он отрывается от омеги и молча заглядывает ему в глаза. Чонова грудь трепещет и напряженно замирает, когда Хосок ловит взгляд Юнги и вновь кивает. Альфа осторожно запускает руку под одежду омеги, вызывая у того жаркий трепет, настойчиво проводит пальцами по впалому животу, а затем тянет кромку вверх, помогая снять футболку. Хосок хрипло дышит, сжимая кулачки и чувствуя, как покрывается горячим румянцем от пытливого взгляда своего парня. Он опускает глаза, не зная, в каком углу спрятаться от альфы, и не находит решения лучше, чем культурно разглядывать полувставшее достоинство Юнги. Тот прослеживает за его взглядом, выпускает низкий смешок и надевает завалявшиеся на полу боксеры. — Ты почему?.. — запинаясь, блеет Чон, следя за тем, как ткань белья стремительно намокает от еще не засохших выделений на органе альфы. — Сейчас из нас двоих ты должен быть без одежды, а не я. — Почему это? — не сдается омега, хмурясь и вставая в боевую позу белки, готовый в одиночку содрать одежду со своего парня. — Потому что я собираюсь позаботиться о тебе, — улыбается Юнги, вызывая резкий вздох у Хосока. Что ж, это звучит… довольно мило. «Юнги обо мне позаботится». Это однозначно звучит мило. Хосок думает об этом, когда альфа нерасторопно гладит его по бедрам и помогает приспустить домашние штаны. Тот опускается на колени, полностью избавляя омегу от одежды, и, покончив с этим несложным делом, смотрит на горящее лицо своего парня. Совсем не обращает внимания на вымученные вздохи Чона, когда тот скребет ногтями по своим бедрам и от смущения сводит коленки. Потому что стоит его возбуждению, скрытому за тонкой тканью белья, оказаться в критической близости от лица Мина, как оно принимается ежесекундно дергаться и благоухать обильным предэякулятом. Юнги молчит, долго смотря на Хосока и держа его за лодыжки, словно тот может сейчас выбежать из комнаты. Чон смотрит в ответ, дышит так, словно в горле застряла лягушка. — Развернись, — тихий, до кошмарного спокойный голос Мина прорезает густую тишину, клинком проходится по нервной системе омеги. — Что? — оцепенело переспрашивает Хосок. Ему кажется, что он вот-вот упадет в булькающую лаву. — Развернись, Хосок-а. Пожалуйста, — и все это мягким шепотом, с елейными поцелуями по дрожащим бедрам, с умоляющим взглядом. Хосок трясется, когда, еле развернувшись на негнущихся ногах, уставляется на скомканные в беспорядке простыни. Теплое дыхание альфы щекочет заднюю сторону его бедер, проходится аккурат по линии резинки белья. Он рьяно прикусывает себе щеки, когда чувствует мягкое касание миновых губ у себя на оголенной коже. Те оставляют влажные, временами красноватые следы, упиваются рябью отдающим смущением омеги, что выливается в бурное, кое-как сдерживаемое желание, когда Мин цепляется пальцами за кромку белья и неспешно тянет вниз, обнажая круглую попку. Юнги гулко сглатывает, поднимая взгляд на покрывшийся испариной затылок омеги и думая о том, чего однозначно не стоит говорить и так готовому свалиться в мокрую кучу Хосоку. Например, что он выглядит аппетитно. Что его хочется попробовать на вкус. — Не смотри туда, — загнанным шепотом проговаривает Чон, покачиваясь из стороны в сторону и жмурясь до белых мошек перед глазами. И Мин смотрит туда, прямо на мокрые разводы между ног, на редкие следы от собственных же пальцев. Пару секунд они молчат в какой-то грузной, наэлектризованной тишине, и Хосок остервенело кусает свои губы, пытаясь утихомирить не столько сорванное дыхание, сколько вопящее сознание, клокочущее жирным и красным «он смотрит на твою задницу!». Он ощутимо вздрагивает и прикусывает костяшку руки, когда Мин проводит шершавой ладонью по половинке и… «Блять, блять, блять». Оттягивает ее в сторону. Хосок крепко жмурится, боясь даже представить себе, какой беспорядок творится у него между ног, а Юнги все сжимает его задницу, жамкает ее так, словно это плюшевая игрушка, и дышит, как голодное животное. Чон сдавленно выдыхает, когда его парень выпрямляется и перестает трогать его ягодицы. Ловит себя на ужасающей мысли, что, на самом-то деле, вновь хочется ощутить пиздецки горячее дыхание альфы у себя между ног. — Залезь на кровать, малыш, — целует Юнги в плечо, аккуратно подталкивая омегу вперед. Терпеливо дожидается, пока тот возьмет свое дрожащее тело в руки, кое-как залезет на кровать — не без помощи альфы — и согнется в коленно-локтевой. Чон сходит с ума на каком-то беззвучном, трясущемся режиме. Он напрягает бедра до максимума, чтобы те не дернулись лишний раз, и вцепляется в простыни в ожидании… чего-то. Еще пару секунд кусает губы, думая о том, что, наверное, скоро пахучей патокой растечется у Юнги на кровати. Мин кладет неожиданно тяжелую ладонь на его ягодицу, а потом ни разу не терпеливо впивается пальцами в нежную кожу. Идиотская мысль, очевидно, отчаянный вброс потухающего сознания — «это перестает выглядеть мило» — проскальзывает в голове Хосока ровно в тот момент, когда Юнги кладет другую ладонь на его талию и довольно крепко сжимает. «Как будто фиксирует мое положение», — мелькает мысль абсурднее предыдущей. Хосоку все эти думы даются тяжело и с явной неохотой, поэтому он страшно медленно реагирует, когда альфа сгибается пополам, касается губами его вспотевшей шеи и молвит одно-единственное, еще не совсем понятное: — Считай. …и не успевает Чон повернуть головы и спросить бодрого «что?», как воздух разрезает от быстрого взмаха миновой руки. И Хосок наконец-то начинает думать. Например, о том, что ладонь у Юнги широкая и крепкая; что его, хосокова, задница чертовски чувствительна; что шлепок на заднице может звенеть оглушительно и удивительно долго. — Боже, блять, боже… — Хосок пытается встать обратно на руки. Ему хочется потереть ушибленное место, поплакать от жгучего шлепка, а потом захныкать от того, как все внутри несправедливо жарко скрутилось. — Считай, — повторяет Мин, жамкая покрасневшую ягодицу. Чон хрипит, искренне стараясь вспомнить, как люди разговаривают. — Один, — успевает пролепетать, прежде чем, взвизгнув, падает обратно на подушки, когда уже левую ягодицу размазывает от звучного удара. Мин однозначно слышит задушенное «два», что Чон скрипит в смятые простыни. Юнги поглаживает ставшую горячей кожу, похлопывает по красной ряби, плывущей на чужой заднице, и, дав омеге отдышаться, вновь замахивается. Хосок почти рвет одеяло в кулаке, думая о том, что руки у Мина просто громадные. Он всхлипывает и ломается в спине, когда чувствует обманчиво-мягкие прикосновения у себя на заднице, и пытается угадать, куда придется следующий шлепок. — Ты бы видел себя со стороны, — рычит альфа из-за спины, разводя половинки в стороны и нажимая на белые следы собственных же рук, вызывая у омеги что-то вроде замыкания внутри. Минова ладонь раз за разом смачно приземляется на славные ягодицы Чона, отчего в душной комнате поднимается сразу рой звуков: и оглушающий, непрекращающийся звон, гулкой вибрацией отдающий во всем теле омеги, и тонюсенький голос, отсчитывающий удары и перетекающий в слезливо-вялое хныкание, и надсадное дыхание альфы, что так часто прерывается грязными ругательствами. «Мин Юнги отшлепывает меня», — думает Хосок, утыкаясь носом в простыни и воя в намокшую ткань. «Он видит, как я теку от этого». Задницу печёт от увесистых ударов, горло саднит от высоких визгов, а взор мутнеет от того, как болит попа и как, блять, хочется большего. — Поднимайся, — низкий рокот Юнги словно бы звучит из чужого измерения. Он хватает омегу за талию и тянет наверх, а Хосок беспомощно выгибается задницей навстречу своему парню. С телом происходит интересный пиздец: оно начинает желейкой плавиться на кровати, расходясь то в руках, то в ногах, и Хосок, при всем своем невъебенно большом желании быть в чистом разуме, не может даже руки выпрямить. Поэтому, кое-как оперевшись на локти, замирает, издавая едва слышные стоны, которые, не успев обрести звучание, тут же заглушаются от стыда. Он судорожно сглатывает, чувствуя голодные прикосновения к своей растерзанной заднице, и слабо стонет, мечтая о том, чтобы минова рука соскользнула и прошлась между ягодиц, где все ноет и горит. Чон пошатывается, пусто наблюдая за блестящей нитью слюны, стекающей изо рта, и, поняв, что ткань пачкается, поспешно вытирает подбородок. Не подозревает, что простыни под задницей насквозь пропитались сладкой смазкой. — Порядок? — тихо спрашивает альфа, успокаивающе похлопывая покрасневшую кожу. — Я… Да, — лепечет Хосок, пытаясь то ли встать, то ли разогнуть руки, чтобы можно было коснуться ноющего члена, готового вот-вот отвалиться от отсутствия какого-либо прикосновения. Ему кажется, что еще один удар — и он кончит вот так, без всяких стимуляций. — Не трогай, — хрипит Юнги, перехватывая трясущуюся ладонь и прижимая ее к кровати. Чон вымученно стонет и цепляется за чужую руку, судорожно сжимая ее в ответ. Мин замирает, а затем, согнувшись пополам, неожиданно трепетно целует парня в плечо. Его рука соскальзывает с бурых пятен на ягодицах омеги, и Хосок то ли благодарно, то ли разочарованно вздыхает. — Я не переборщил? — лелейным шепотом интересуется альфа, приобнимая своего парня со спины, прижимая трясущееся тело ближе к себе. Хосок задушено выдыхает, когда Юнги случайно — или не случайно? — касается подушечкой пальца твердого члена. Он неосознанно выгибается в спине, утыкаясь задницей в пах альфы, мечтая о его славной руке. Честное слово, всего одно нажатие, всего одно движение по скулящему стояку — Чона разнесет словно от удара бульдозера. — Все в порядке, — мурчит он, жмурясь и благодарно принимая все ласки. Еще пару секунд Юнги слабо поглаживает Хосока, прежде чем поднимает собственную руку, облизывает ее от ладони до подушечек пальцев и мягко кладет на омежью задницу, размазывая относительно холодные слюни по горящей коже. Контраст получается до того ярким, до того ослепительным, что у Хосока в голове все мысли скатываются в одну непонятную, жидкую кучу, откуда хлюпко выплывают лишь бессвязные маты — Ох, черт, ох, блять, черт… — Хосок пытается еще что-то сказать, но его голос, вслед за мыслительными процессами, выходит из-под контроля, отчего Юнги уже в следующую секунду перестает что-либо понимать: омегу трясет. — Тише, тише, — шепчет альфа, вновь облизывая руку, вновь опуская ее на багровую плоть — уже на другую половинку. Хосок всхлипывает, кусая костяшки пальцев и со скорбью думая о своем бедном, оставшемся без внимания члене. Он почти не издает звука, когда Мин усаживается сзади него на колени и тянет наверх, заставляя уткнуться лицом в простыни и задернуть задницу как можно выше. Чон и сам не понимает, как именно это происходит. Вот он трясется, как хилая ветка в метель, и собственными соплями мочит подушки под собой, а потом спину ломает в идеальной дуге — учитель танцев похвалил бы за гибкость — рот открывается широко-широко, а тело пронзает глубокая, сильная дрожь. Потому что Юнги кладет ладони на измученные половинки, заботливо целует каждую в краснющие следы, а потом, прикрыв глаза, с довольным рыком проходится языком по горячей коже. Конец света — Хосок сейчас кончит от шлепков, слюней и языка. — Бля, Хосок, ты такой сладкий, пиздец какой-то, — Мин, если судить по его озверевшей интонации, мыслями тоже бродит где-то между галактик, а Чон ставит для себя еще одну бездумную галочку: он кончит от шлепков, слюней, языка и голоса Мин Юнги. Юнги смачно проезжается по всем участкам кожи, где алеют следы от нещадных шлепков. Он облизывает, прикусывает, дожидается удивленных, высоких стонов, и потом дует, целует, шепчет что-то грязное, нечестно похабное. — Где мне тебя еще поцеловать, а, Хосок-а? — сипит альфа, языком смачно собирая обильные, густые капли на внутренней стороне бедер, но не доходя до самой чувствительной точки. Он нетерпеливо сглатывает: Хосока хочется до скрипа в зубах. Сам вопрос заставляет внутренности омеги скрутиться в жаркий узел, отчего он бормочет лишь что-то несчастное и заунывное, легко походящее на «пожалуйста, просто трахни меня, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…». Но Юнги вдруг выпрямляется, шмыгает носом и спрашивает надсадным голосом: — Чем ты себя обычно растягиваешь? Хосок, перестав скулить, ошалело сглатывает и чуть поворачивает голову, бросая на своего парня робкий взгляд через плечо. И опять сглатывает: Мин под таким углом выглядит особенно горячо. — О чем ты? — шепотом переспрашивает он, вроде бы спокойно, но с непонятной дрожью в пальцах. — Я имею ввиду игрушки, которые ты используешь для себя. Я знаю, что ты девственник, но с течками-то приходилось как-то справляться, — Юнги легко усмехается, смотря прямо на своего омегу, которого липкой кучей размазало по кровати. — Я не… — Хосок, едва начав, тут же запинается, чувствуя, как лицо алеет пуще прежнего. Он прижимается щекой к смятым простыням, все еще лежит в этой открытой позе, больно вцепившись в подушку под собой, и признается тихим-тихим, ломающимся от румяного смущения голосом: — Я никогда не растягивал себя. — Никогда? — Юнги выглядит не на шутку удивленным. Он чуть нагибается, убирая с чужого лица прилипшие пряди — Хосок благодарно жмурится, но не то, чтобы сильно спешит встать в благоразумную позу — и тихо уточняет: — И даже во время течки? Омега кивает, кладя трясущуюся ладонь на чужую, отныне навсегда огромную для него, и несмело отвечает: — Я себе рукой помогал… — То есть пальцами? — хмурится Мин, честно не понимая. — Нет, нет, я имел ввиду… Я дрочил. И все. Я только один раз трогал себя там, и то, это было во время последней течки, когда ты дал свою толстовку… Хосоку бы побледнеть от ужаса, пискнуть от негодования на собственный чересчур болтливый язык. Но он лишь потерянно сжимает губы, когда на чужом лице расцветает широкая, до того довольная улыбка, что в груди становится опасливо тесно. — Значит, все же помогло, — говорит Юнги. И под аккомпанемент коротких вздохов своего омеги, оставляет маленький, влажный чмок на повидавшей виды ягодице. Он вновь выпрямляется и, мягко погладив теплую кожу, встает с кровати. Идет в сторону тумбочки, открывает один из ящиков и выуживает оттуда бутылку лубриканта. — Я буду растягивать тебя пальцами, окей? — тихо спрашивает альфа, ловя робкий взгляд Хосока. Тот судорожно кивает и пытается выглядеть уверенно, хоть внутри все готово со шквалом взорваться. Юнги, заметив перемену настроения, подходит к кровати и опускается около омеги, приглаживая взмокшие пряди и слабо целуя в разгоряченную кожу. — Все точно в порядке? Мы можем остановиться, я не против, правда… — Смеешься, что ли? Ни за что, — вспыхивает Хосок, привставая и неожиданно приникая к чужим губам. Юнги сорвано выдыхает, а потом хватается за хрупкую шею, жмет к себе ближе и жарче, бессовестно громко проезжаясь языком по аккуратной линии губ. Хосок взбалмошенно стонет и старается не рухнуть на простыни. Хотя очень хочется, учитывая то, что Юнги рухнет прямо на него. Когда Мин отлепляется от него, Чон прячет лицо в простынях, глуша слабые всхлипы в ткани. Альфа кладет подушку под живот омеги, и тот без всяких указаний опускает задницу, почти полностью ложась. Он почти не пищит, когда Юнги раздвигает его ноги и выпускает хриплое ругательство. Звучит щелчок крышки, а затем — короткий хлюп, с которым выдавливается лубрикант. — Я начну с одного пальца, — предупреждает альфа, осторожно дотрагиваясь до влажной ямки между ягодиц. Хосок вздрагивает и, напряженно скрутив пальцы на ногах, утыкается мокрым лицом прямо в поверхность кровати. Он чувствует, как миновский палец свободно гуляет между половинок, собирая густую, ставшую такой насыщенной естественную смазку. Юнги пару раз останавливается на входе и, ласково приглаживая его, сипит что-то бессвязное, молотом бьющее по нервной системе омеги. Например: «Ты так сильно потек, что мне даже лубрикант не нужен, чтобы войти в тебя». Или «что меня останавливает, чтобы не сожрать тебя прямо сейчас, а, малыш?». И Хосок, сколько бы ни старался, не может найти разумного аргумента против. Когда в него входит один палец, Чон глубоко-глубоко вдыхает, вставая на локти и широко открывая рот. Юнги мягко кладет свободную ладонь ему на поясницу, заставляя лечь обратно, и губами нежно приникает к ямкам на спине, стараясь двигаться внутри как можно осторожнее. — Мне продолжить? — спрашивает он чуть напряженно, дожидаясь, когда дрожь в хрупком теле сгладится. Хосок торопливо кивает, а потом издает непонятный звук, когда Юнги слабо загибает палец. Он чувствует, как фаланга внутри плотно касается его стенок, нажимая и аккуратно гладя их, и это чувство заполненности ощущается до того остро и ярко, что у Чона в уголках глаз слезы начинают немедленно скапливаться. — Ты сильно пульсируешь, — хриплый шепот альфы словно бы под кожу проникает, стремительными зигзагами рассекая все нервные окончания омеги. Тот обессилено стонет, неосознанно сжимаясь внутри и тем самым лишь сильнее распаляя огонь в чужом теле. — Это не… это не плохо, что я до сих пор сам никогда не?.. — и без того колеблющийся шепот Хосока беспомощно обрывается, сгорая в горячем потоке смущения. В ожидании ответа он боязливо сжимает пальцы на ногах, а потом гулко выдыхает, когда чувствует, как Юнги перестал двигаться в нем. — Конечно нет, малыш. Чону даже поворачиваться не надо, чтобы услышать улыбку в голосе своего парня. — Я все сделаю так, что тебе не будет больно, — молвит Мин так спокойно, так обезоруживающе нежно, что Хосока лишь на теплое «хорошо» и хватает. Альфа двигается дюйм за дюймом, старательно прощупывая чувствительные точки и дожидаясь волнительных выдохов своего омеги. Хосок часто вздрагивает, порываясь то ли встать, то ли глубже насадиться на чужие пальцы, временами неуютно царапая собственные ладони и не справляясь с чувством переполненности. «Все в порядке?» Этот вопрос повторяется настолько часто и каждый раз с таким неподдельным беспокойством, что к тому моменту, как внутри оказываются три пальца, Хосок готов жирным маслом растечься на смятых простынях — настолько он расслабляется в руках альфы. Дыхание сбивается, а из горла вырываются громкие, чересчур высокие стоны. Чон крупно вздрагивает, искренне не понимая, какого черта тело сходит с ума, ведь еще пятнадцатью минутами ранее ему было не очень-то весело, а сейчас оно едва ли держится на месте, потому что, к холодному ужасу Хосока, его, кажется, начинает накрывать. «Блять». — Тебе больно? — испуганно спрашивает Юнги, а Хосок наперебой лепечет «Юнги, боже, твои пальцы», «да, глубже», «нет, нежнее», «да, да, да» и все никак не может объяснить, что все это вместе влияет на него слишком слишком. Слишком сильно и слишком близко к пределу «мне кажется, я могу вырубиться от того, как сильно хочу кончить». Чон слепо тычется рукой куда-то за спину, ловя Мина за запястье, истерично сжимая ее и так сильно трясясь в коленках, словно сейчас в них мотор заработает. Ему кажется, что он действительно может взорваться от перенапряжения. — Я хочу уже… — почти плачет омега, судорожно сжимаясь внутри и, честное слово, нихуя не понимая. Та затянувшаяся минута, когда Юнги перестает двигать пальцами, кажется Хосоку оглушающей и невозможно долгой. Он пусто замирает, прислушиваясь к колошматящим ударам сердца, и никоим боком не оказывается готовым к тому, что Юнги сейчас аккуратно согнет пальцы под нужным углом, а он, Хосок, вцепится в спинку кровати и громко — ужасно, блять, громко и слышно для соседей — заголосит: — Господи, Юнги, блять! Чон думал, что примерно знает, как тело реагирует на стимуляцию простаты: это возбуждает, заводит и весьма успешно приводит к быстрой разрядке. Ведь так? Но Чон не знал. Не знал, что его скрутит на поначалу легком, а потом таком настойчивом, почти агрессивном касании, и это будет чувствоваться так ошеломляюще сильно, словно бы Юнги нашел не простату, а точку запуска ракеты внутри. Хосок скулит, Юнги срывается с петель, все мирно-дружно летит в пиздец. Если у омеги были хоть какие-то сомнения, то сейчас они плавно испаряются: Мин целенаправленно стимулирует его простату или, как это зовется у простонародья, трахает пальцами, и это у него, к сожалению, выходит бессовестно хорошо, о чем тут же становятся осведомлены несчастные соседи. Но именно в тот момент, когда Юнги не позволяет ему коснуться налитого кровью члена, Хосоку кажется, что мир вот-вот обрушится ему на голову: это чувствуется чем-то на уровне бесчеловечной пытки. — Нет, Юнги, пожалуйста!.. — Чон срывается, беспомощно сжимая ладонь в чужой и чувствуя, как давление внутри поднимается до невыносимого уровня: альфа только что сразу тремя пальцами нажал на пульсирующую точку. — Ты так сильно хочешь кончить, Хосок-а? — надсадно хрипит Мин, совершенно не обращая внимания на полувскрики омеги. Тот мычит, жмурясь и не слыша собственного голоса от накрывающего наваждения. — Очень! Он просто хочет кончить. Он так сильно хочет кончить, так сильно хочет, так сильно хочет… — Прям очень-очень? — Юнги! Юнги смеется низко, по-блядскому насмешливо, когда, слизнув с чонового затылка блестящий слой испарины, вытаскивает пальцы и поднимается на ноги. Хосок измученно падает на подушки, тут же начиная жалобно хныкать и при этом тереться набухшим стояком об окончательно взмокшие простыни под собой. А потом останавливается, когда понимает, что тишина сзади сгущается, обрастает гулкими, пугающими закоулками, куда Хосоку страшно заглянуть. — Скажи мне, чего ты хочешь. — Тебя, я так хочу тебя!.. — Отлично, теперь проваливай. Он поворачивает голову. С ослабшим напряжением в конечностях, с гулким, сводящим с ума ужасом в сердце. И медленно, плавно пропадает. Юнги же только что хрипел ему в шею все эти невозможные пошлости, рычал и сипел так, словно был готов обкончаться от одних лишь стонов омеги — так как же ему сейчас удается смотреть так трепетно и красиво? Как удается аккуратно складывать все это животное и бесноватое куда-то в уголок сознания, а потом тепло шептать: — Иди ко мне, малыш. Хосок пропадает. Умирает, стонет, лепечет что-то бессвязное, по-глупому бессмысленное, когда Мин тянется к нему, затягивает в ленивый, приправленный омежьими слезами поцелуй, а потом ложится рядом, позволяя Чону перелезть на него и ленивцем вцепиться в туловище. Он слабо реагирует на ласковые касания альфы у себя на заднице и все пытается притереться к чужому достоинству, ставшему таким же твердым, как и его. — Не так быстро, конфетка, — усмехается Юнги, одергивая омегу и заставляя того взглянуть ему в лицо. Хосок негодующе всхлипывает и хмурит брови на миновом елейно-мягком: — Ты кончишь, но только при одном условии. — Я тебе условий не ставил, когда делал минет, — шипит Чон, готовый сейчас заковать Юнги и прибить его палками. — Да, не ставил, — улыбка у альфы на губах снисходительная, почти равнодушная. Растрескивающаяся на маленькие-маленькие змейки на коротком, ужасно громком для хосокового мироздания: — Но ты взял у меня одно обещание. Хосока словно ледяной водой накрывает. Хотя она, почему-то, тут же сгущается, поднимается шумным бурлением, вскипая и обжигая, а потом и вовсе превращается в липкую патоку, так некстати начинающую скапливаться у омеги между ног… Чон гулко сглатывает, прикрывая глаза и еле сдерживая мученический стон. Ему бы, по-хорошему, надуться от возмущения, поколотить Мина за наглость просить что-то в такой критический момент, но он продолжает молчать и все перетасовывать мысли — пиздец, а не мысли — о славных, восхитительных словах. «Я тебя сожру». Пожалуйста, сделай это. — Юнги… — Хосок слабо вздыхает, открывая глаза и ловя чужой, открыто голодный взгляд. — Слушаю. — Юнги, это… Слишком. — Почему? — Юнги даже голову набок склоняет, отчего Хосоку — с превеликим трудом, на самом-то деле — приходится подавить маленькую улыбку: альфа выглядит точно нашкодивший кот, не признающий своей ошибки. — Потому что, — шепотом приводит он достойный аргумент. Мин оказывается изощреннее в контратаках: он завлекает омегу в мягкий поцелуй, шепча короткие, незамысловатые «пожалуйста» в перерыве между вздохов. Чон мычит и отнекивается, и делает это до того вяло, что на самого себя становится неловко смотреть: такое жалкое зрелище… — Я опять кончу за пять секунд… — бурчит Хосок в теплые губы, обнажая припасенный на чёрный день козырь. — За три, — хрипит Юнги, облизывая омегу в десна. — Что? — не понимает Чон, пытаясь угомонить безжалостную атаку поцелуями. — Ты кончишь за три секунды, если сядешь мне на лицо. У Хосока в ушах просыпается больно голосистый сверчок, который все пищит, пищит, а потом взрывается с оглушающим шумом. Он уставляется большими глазами на своего альфу, а тот смотрит в ответ внимательно и так серьезно, что у омеги голова кругом идет. — Это дикость. — Тебе понравится. — Ты задохнешься. — Сочту за честь. Чон не знает, сколько идет эта высокоинтеллектуальная перепалка: он все продолжает объяснять дрожащим от ужаса — и никак не от возбуждения! — шепотом, какой этот грех — седлать лицо своего парня; Юнги посмеивается, целует долго и с особым удовольствием, словно бы понимая, что уже одержал победу. Альфа скользит пальцами по лопаткам омеги, трепетно обводит изгибы чужого тела и шепчет тихие, румянцем в груди отдающие слова. «Ты такой маленький и хрупкий, Хосок-а, как мне тут задохнуться?». «Разве ты не хочешь кончить, малыш? Дай мне помочь тебе». Наверное, именно сладость низкого тембра и отпечатывается на чоновых губах, заставляя тех согнуться в слабой, донельзя смущенной улыбке и уже через восемьдесят пять секунд ярых — самых жалких, на самом деле — переговоров прошелестеть маленькое «хорошо». Хосок на Юнги не смотрит, когда выпрямляется, садится у альфы на животе и неловко прикусывает губы, чувствуя, как тело раз за разом пронзает колючее смущение: он и правда согласился… — Ээ… в какой позе?.. Как именно мне?.. — Просто сядь мне на лицо, — в который раз повторяет Мин, вызывая шквал ужаса и — какой, блять, кошмар — жара у омеги в груди. Хосок тихо всхлипывает, вцепляясь в спинку кровати и беззвучно наблюдая, как Юнги бросает подушку под головой куда-то в сторону и удобно располагается, приготавливаясь, чтобы… «Чтобы… я сел на него… на его лицо…». Думать с каждой секундой все тяжелее — Хосок мудро решает больше не делать этого. — А теперь садись, — хрипит альфа, голодно облизывая губы. Омега трясется, когда сгибает ноги в коленях и помещает их по сторонам от миновой головы, а потом возводит взгляд к потолку, коротко вздыхает, словно бы перед прыжком в ледяную воду, и робко — «какая, нахуй, робость, Хосок, ты сам согласился оседлать его лицо» — опускается на чужой рот. В первую секунду внутри все горит и рушится ко всем чертям от стыда и сиреной верещащего «самая, блять, плохая идея на всем ебаном свете». А потом Хосока по-хорошему замыкает. Он дергает ногами, чуть ли не зажимая чужую голову между колен, когда минов язык аккуратно проходится между половинок, собирая густую смазку и разбавляя ее собственной слюной. Судорожно вздыхает, когда руки Мина по-хозяйски ложатся ему на ягодицы и притягивают к себе, мнут так сильно, что еще не успевшие исчезнуть отметины от шлепков вспыхивают с новой силой, на рефлексе вызывая у омеги мелкую дрожь в коленках. Широко открывает рот и выпускает свой первый, ласковым мяуканьем поднимающийся стон, когда чувствует горячий язык, лезущий внутрь. И все взрывается. Хосок взрывается оглушающе-громкими звуками, а Юнги — довольным рыком. Хваленая стена самоконтроля оказывается пиздецки-шаткой, а голова перестает варить в ту же секунду, как комнату охватывает слабое, невозможно высокое хныканье омеги, разбавляемое мокрыми звуками. Язык Мина внутри двигается шумно и быстро, отдавая ужасным жаром и чем-то бурлящим, граничащим с животным. Хосок воздевает слезящийся взгляд к потолку и вцепляется в стенку кровати так сильно, что все костяшки разом щелкают. «Он вылизывает меня». — Боже, Юнги. «Трахает языком». — Юнги, я хочу… — щеки алеют от покатившихся слез, а тело ощутимо потряхивает. Мин мычит, и это оказывается так некстати: Чон подпрыгивает на месте, потому что даже такой короткий звук отдает нехилой вибрацией внутри пульсирующего прохода. А потом все становится в разы хуже, когда Юнги догадывается об этом и тут же присасывается к отверстию, рыча и причмокивая. Хосок охает и втягивает в легкие столько воздуха, что на секунду становится дурно. Руки болят от того, как сильно он хватается за спинку расшатанной кровати; горло скоблит от жадных на звучность стоны, но Хосок стоически молчит, водит вспотевшим лбом по стене и взмаливается внутреннему я, чтобы держал себя в руках, иначе «хер ты завтра выйдешь из комнаты и посмотришь соседям в глаза». И через секунду скулит в ту же стену, скребя по ней и оставляя тонкие царапины, когда Юнги крепко хватает его за задницу и глубоко входит языком, обжигая ноющее нутро горячими мазками. Чон растрескивается на жалкие, умоляющие слезы, когда звуки снизу становятся смачнее и звучнее. Они жирными слоями ложатся в его сознание, давят и грозятся насовсем расправиться с еле держащейся на ногах психикой. Юнги стонет. Низко, с рычанием и хрипотцой, прямо в горящий вход. Его стоны вибрацией проникают в омегу, двигаются так же хлюпко и шумно, как и язык, уверенно пересекая весь этот грязный и жидкий шум, с которым он вылизывает Хосока. Чон воет, ни разу не скромно и со всем возможным представителю человеческого вида страданием в голосе. От мокрых звуков его разносит похлеще техники минового языка: Юнги звучит так, словно не ел сто лет, а сейчас накинулся на любимое лакомство. Когда Хосок опускает взгляд, он уже понимает, что кончит через пару каких-то жалких секунд. Потому что он впервые с начала этой безумной затеи смотрит на Юнги, а тот… Смотрит в ответ. С покрасневшим лицом, покрывшимся густой краской, обязательно от усердия и вселенского старания, потому что работает он, честное слово, на ура — Хосок ощущает это там, в самом чувствительном месте. У него вся шея обляпана слюной вперемешку с насыщенными феромонами омеги, глаза слезятся от давления, а рот не закрывается ни на секунду, горячими волнами посылая внутрь своего парня уверенно набухающие бутоны яркого оргазма. — Юнги… — слеза капает с подбородка прямо в чужие белые запутанные волосы: Хосок трясется и почти не контролирует тело. Юнги безошибочно точно понимает поведение своего омеги и переходит к последней стадии плана «что надо сделать, чтобы нервная система Хосока ебнулась ко всем чертям». — Положи руки мне на голову, — хрипит альфа, кое-как освобождая рот и тут же, не теряя времени, возвращаясь к любимому занятию. А Хосок не думает — сам же себе пообещал — и опускает ходуном ходящие руки на чужую голову, пытается проглотить слезы и несколько успокаивается, когда пальцы касаются родных, вечно запутанных прядей. Мин одобрительно мычит, а когда Чон делает случайное движение тазом, в благоговении прикрывает глаза: наконец-то конфетка поняла, что от нее хотят. Не без смущения, не без жалобных всхлипов и гортанных, скачущих в своей амплитуде «юнгиюнгиюнги», Хосок змейкой выгибается, краснеет так, словно только что поплавал в лужице лавы, и отчаянно пытается придать своим мыслям более опрятный и культурный вид. «Я скачу на лице Мин Юнги». «Мне это нравится». — Блять, — это Юнги рычит ему в задницу, звучно лакая всю смазку. «Юнги это нравится». Кончает он именно на этой мысли, сильно вцепляясь в миновы волосы и воя во все горло — вновь без какого-либо касания к собственному члену. Оргазм буквально обрушивается на него, заставляя размазаться по стенке и протяжно стонать туда, сжимая и потягивая чужие выбеленные пряди. Хосок жмурится и всхлипывает, остро ощущая настойчивые поступательные движения внутри, чувствуя себя невероятно слабым и мокрым абсолютно везде: лицо блестит от слез, тело — пота, задница и бедра — щедрой порции смазки. Он не может выпрямиться, все продолжая трястись и дышать так, словно вот-вот задохнется. «Это Юнги сейчас задохнется». Чон замирает, перестав трястись и лепетать, и просто… Начинает обратный отсчет до момента, когда его снесет обжигающей волной стыда. Смущение, что еще минутами ранее отдавало гулкой рябью, накрывается пенистой, агрессивной волной, отчего Хосока бросает на берег вселенского пиздеца: оргазм начинает отпускать, кровь отлынивает от паха и, наконец, поступает в мозг, что худо-бедно возобновляет мыслительные процессы. Реальность стучится в сознание омеги без всяких церемоний и ни чуточки не скромно. Теперь Чон всеми фибрами души ощущает надсадное, пиздец какое тяжелое дыхание альфы у себя между ног. Чувствует и твердую хватку на ягодицах, потому что он, Хосок, видимо, совсем с катушек слетел, а Юнги помирал и хоть как-то пытался отгородить себя от такого ужасного метода удушения. Хосок мученически сглатывает и жмурится крепче прежнего, желая сильно стукнуться головой об эту восхитительную гладкость стены и потерять сознание на несколько часов. Может, Юнги его пожалеет и не станет корить за случившееся?.. Он неловко вздрагивает, а потом, сжавшись, беспомощно всхлипывает: и как ему, блять, сейчас встать? Может, действительно приложиться лбом об стену? — Хосок. Какой, ебать, ужас: Юнги приходится приподнять омежью задницу, потому что иначе говорить он не может — его рот занят. Даже его ресницы трепещут, когда Чон осмеливается открыть глаза и тут же, прямо в ту же секунду, жалеет о всем своем существовании. У Юнги глаза крепко зажмурены, потому что, упс, Хосок совсем пропустил тот момент, когда он кончил ему прямо на лицо, отчего сейчас сперма плавно-мирно стекает с миновых бровей на закрытые веки. «Бля». Всего три буквы, а у Хосока они в голове звучат так долго… — О боже, Юнги, извини… — Чон хнычет, от перепуга садясь на грудь альфы и вырывая у того задушенный стон: вот сейчас по-настоящему начал задыхаться. — Все в порядке, малыш. Ты можешь просто встать и передать мне салфетки? — Да, конечно, боже, извини… — Хосок кое-как встает с Мина на ноги, а потом шипит тонкое «черт»: колени отказываются служить ему. Юнги принимает сидячее положение, а Хосок устраивается рядом, с горем пополам сдерживая слезы стыда и собственноручно вытирая лицо альфы. Он с поднимающимся ужасом понимает, какое оно мокрое и красное. К тому моменту, как Мин открывает слипшиеся веки, больше всего на свете Чону хочется запищать и забиться в угол. — Извини, — выпаливает он, наблюдая за слабой, ленивой улыбкой на чужих уставших губах. — И за что ты извиняешься? — Мин говорит шепотом, таким мягким и пленительным, что Чон тут же выдыхает. Окей, видимо, все прошло не так плохо. — Я… я сорвался, — потерянно бормочет омега и тут же благодарно охает, когда губ касается чужое теплое дыхание. — Все было чудесно, малыш. Если ты волнуешься за меня, то не забывай, что я сам предложил эту затею, — легко усмехается альфа, делясь с Хосоком его собственным же вкусом. — Но я должен был держать себя в руках, — хнычет Чон, впрочем, начиная уже злоупотреблять добром альфы: заботливый Юнги — лучший Юнги. — И спасибо, что не стал, — мурлычет альфа, потираясь носом о мокрую щеку омеги и выглядя по-настоящему довольным. Добавляет интимным шепотом: — Мне понравилось. — Мне тоже, — вырывается у Хосока, прежде чем он успевает прикусить губу. Но Юнги лишь улыбается, все еще утомленно, но до того довольно, что Чон действительно успокаивается. — У меня горло болит, — тут же принимается Хосок перечислять жалобы на весь белый свет, когда ложится возле альфы, а тот начинает мягко стирать влагу с щек омеги. — Я сейчас принесу воды. Хосок молча наблюдает за рельефной спиной альфы, когда тот, потянувшись, встает с кровати и бредет на кухню за бутылкой воды. И беззвучно хихикает, когда замечает, как при каждом шаге Юнги его вновь вставший член виляет сквозь ткань боксеров из стороны в сторону. — Что смешного? — хрипло интересуется Юнги, садясь у кромки кровати и протягивая омеге воду. — Он как слон, — глумится Хосок, ловя удивленный взгляд своего альфы. — Ты это о чем? — Твой член. Он как хобот слона, вот так двигается, — смеется Чон, охотно показывая, как именно двигается член альфы. Тот лишь молча наблюдает за своим повеселевшим парнем, а потом затыкает его маленьким поцелуем: — Ты же не будешь называть его слоником, ведь так, конфетка?.. Хосок вновь хихикает, с радостью отвечая на поцелуй, а потом припадает к бутылке. — Не налегай на воду, — предупреждает Мин. — Почему это? — удивляется Чон. — Потом тебе сложно будет кончить, — объясняет альфа, вызывая чоново сконфуженное «а, ой». — Ты хочешь выпить? — спрашивает он, протягивая Юнги бутылку. Тот качает головой и незаметно прикусывает губу: очень хочется сказать, что он уже смочил горло. Они тихо прибираются в кровати, возвращая одеяло и подушки на места, а бутылку смазки — на тумбочку. Хосок тихонечко вздыхает, когда ложится на спину, а Юнги молча смотрит на него, устраиваясь рядом, в волнительной близости. — Ты хочешь продолжить? — спрашивает Мин, скользя пальцами по животу омеги, вызывая его судорожные вздохи. — Еще спрашиваешь, — пыхтит Чон, покрываясь горячим румянцем от лелейных касаний альфы: он начинает заводиться до позорного быстро. Юнги усмехается, а потом без всякого злорадства спрашивает: — Хочешь, я изучу твое тело? — Изучишь? Это как? — недоумевает Хосок, а потом, опешив, озлобленным шепотом интересуется: — Длину измерять будешь? — Да нет же, — смеется парень, а потом, спохватившись, скромно прикидывает: — А что там измерять: десять сантиметров, плюс-минус три?.. — Какие десять?! Там больше! Намного больше! Чон кошкой шипит, колошматя и совсем не жалея чужое плечо. Сейчас и по лицу пройдется, вот прямо по этой самодовольной насмешке на губах… — Хорошо, хорошо, я же шучу, — улыбается Юнги, пытаясь смягчить праведный гнев своего парня извиняющимися поцелуями. Продолжает вкрадчивым голосом, когда добивается мирного взгляда Хосока: — Я имел ввиду найти твои чувствительные точки. — Ох. Звучит тупо. А еще жалко — всё в стиле Чон Хосока. — Ага. Если ты хочешь, конечно, — добавляет Юнги, аккуратно целуя омегу в искусанные губы и звуча совсем не настойчиво. — А что ты будешь делать? — подает Хосок слабый голос, плохо представляя, что его может ожидать. — Целовать тебя. Гладить по всему телу. Смотреть, где тебе больше всего нравится. — Ох. Хосок чисто физически не может собраться и по-человеческому отреагировать на миновы слова: хочется пищать и визжать. — И как ты это… — Чон сглатывает, бегая глазами по потолку комнаты и чувствуя, как шея немедленно покрывается горячими пятнами от планируемого вопроса. Прокашливается, продолжая по-идиотскому дрожащим голосом: — И как это ты собираешься определить? — Где находятся твои чувствительные точки? — Да. — Ты будешь называть цифру от одного до десяти. В зависимости от силы ощущений. — Ох. Хосок себе не изменяет — все еще звучит тупо и жалко. И продолжает звучать так же, когда робко кивает на терпеливый взгляд альфы и начинает таять от мягкого поцелуя в губы. Поцелуи у Мина невесомые, почти щекочущие. Он неспешно исследует кожу на шее, чувствуя, как горячо пульсируют жилки под губами, и замирает на адамовом яблоке. Хосок дышит с присвистом, часто кусая губы и надеясь, что все звуки останутся в пределах его головы. Его спина надломлено хрустит, когда он выгибается, а альфа, навалившись на него, всасывает кожу шеи. По-настоящему всасывает, до темно-красных пятен, до удивленного, гортанного стона омеги. Он вгрызается в горбинку кадыка, прикусывает и дожидается короткой вибрации, что проносится под кожей от задушенного «Юнги-и». По шкале это находится где-то на уровне «пиздеца», и Чону хочется закричать об этом, но он стоически молчит. Возможно, пищит пару секунд, но все свои ощущения озвучивать пока не собирается. Его руки беспокойно цепляются за простыню, комкают и грозятся порвать ткань, но Хосок вовремя переводит сорвавшееся дыхание, когда Мин высовывает язык, а затем бегло облизывает дергающийся кадык. — Сколько? Хосоку хочется дать десяток одному только голосу Юнги. Он ужасный, просто кошмарный: хриплый настолько, что режет ухо. — Три, — врет омега. Ему стыдно признаваться, что куда Юнги сейчас не дотронься — все будет обжигать уверенной десяткой. — Хорошо, — не спорит альфа. Он продолжает целовать шею, все воркует над ней, всасывая кожу до сих пор, пока Хосок не дергается от головокружительных ощущений простого «три». Чон судорожно переводит дыхание, когда Юнги привстает с него и опускается ниже. На обманчивое мгновение тело обдает прохладой, и Хосоку кажется, что дальше будет легче. А потом Мин утыкается носом ему в ложбинку, медленно дышит, оставляя размашистые поцелуи везде, куда дотянется, и замирает прямо над соском. Хосок вытягивается в струнку и задирает голову как можно выше, словно это как-то может ослабить реакцию его тела. Юнги слюнявит большой палец и осторожно мажет им по розовому ореолу. Его губы оказываются в опасливой близости от сосков омеги, отчего Хосок напряженно всматривается в белизну потолка, взмаливаясь внутреннему «я», чтобы держал себя в руках. Потому что, если Юнги опустится дальше, например, возьмет горошинку в рот или, что еще хуже, прикусит ее, придавит языком, это будет… это будет… — Пиздец, — писк, почти позорный скулёж, пущенный в гудящую тишину, быстро обрывается звонким хлопком, с которым Хосок закрывает себе рот. Ему плохо, ему до красных, жирных пятен перед глазами плохо. Ведь Мин смыкает губы на его соске, вежливо дожидается, когда омега перестанет выгибаться, и жидким движением языка аккуратно доводит Хосока до исступления: лижет, а потом таки прикусывает мягкую плоть. Возможно, хриплый вздох, что вырывается у Чона, звучит красноречивее любых цифр. Возможно, то, как стремительно Хосок пускает пальцы сквозь белые пряди, ощущается для Юнги персональной десяткой. Черт его знает, но альфа быстро отрывается от чувствительной кожи и, словно бы извиняясь за пыл, теперь ласково дует. Хосок, совсем разнежившись, слабо выдыхает и отпускает пальцы из белых волос. — Нет, держи, — теперь его голос отдает бархатом, тягучей патокой, стекающей по ребрам вниз, к напряженной линии живота. Чон мнется, а потом, неуверенно запустив пальцы в пряди, довольно жмурится: волосы у Мина восхитительно мягкие. Юнги улыбается — Хосок чувствует, как его губы расходятся в самый ответственный момент, когда альфа вбирает твердый сосок в рот. На этот раз он просто поглаживает нежную кожу, очерчивает языком неровные круги и много-много раз влажно чмокает. Это кажется роскошью: лежать вот так, ероша чужие волосы, пока Мин Юнги исследует его тело, делает Хосока таким слабым. Он напряженно охает на неосторожный укус альфы, а потом слабо улыбается, чувствуя извиняющиеся, нежные касания. — Сколько? — спрашивает Мин спустя несколько тихих минут, после которых грудь омеги становится совсем мокрой от поцелуев. Тот лишь рвано выдыхает и опускает голову, с дымкой в голове отмечая, как блестят губы его парня. — Шесть, — сорванным шепотом отвечает Хосок, дёргано сжимая белые волосы, когда Юнги проводит холодными пальцами по линии ребер. Альфа бесшумно садится на колени — прямо между разведенных ног Чона — и замирает вот так, разглядывая красивые очертания омеги под собой. Тот опускает руки на свою грудь, с волнением отводя взгляд и прикрывая свое худощавое тело. Это слишком глупо смущаться Юнги после всего, что произошло между ними? Чон беспокойно вздыхает, когда пальцы Мина ласково очерчивают линию его ребер. Хосоку свое тело всегда казалось каким-то угловатым, не слишком изящным, какое должно быть у танцора. И сейчас, будучи перед Юнги впервые настолько уязвимым, он не может представить, чтобы эти выпирающие отовсюду костяшки казались кому-то чем-то сексуальным. В эту секунду, под пытливым взглядом альфы, он особенно ярко стесняется своего тела. — Перестань, — голос Юнги тут же утопает в легких поцелуях, которыми он, опустившись, начинает покрывать теплую кожу живота. Хосок охает, почти стонет, когда чувствует холодок, следующий после влажных, размазанных прикосновений от губ альфы. Руки того властно ложатся на тонкую талию, удерживают омегу и шершаво поглаживают по бокам, наслаждаясь упругостью кожи. — Ты красивый, — бездумный шепот щекочет пупок, лезет Хосоку в самую голову, взрываясь там великолепными фейерверками. Он смущенно улыбается, откидывая голову назад и сдавленно бормоча: — Ты это специально говоришь, чтобы уломать меня на секс. — А то, — не спорит Юнги, чувствуя, как живот под губами заметно вибрирует. — Я вообще специально тогда устроил ту заваруху с наркотиками, чтобы ты мне дал спустя столько недель. Хосок хрипло смеется, а потом с ним происходит что-то странное. Он совсем затихает, когда Мин, продолжая покрывать поцелуями впалый живот, вдруг привстает на локти, чтобы было удобнее, и утыкается носом в линию мелких волос, ведущих вниз. Омега втягивает живот и, сам того не замечая, скребет ногтями по чужой голове. Пальцы его ног, скрючившись, щелкают в предвкушении. Он успевает услышать короткий выдох альфы, прежде чем тот опускает язык и горячо проходится по напряженным мышцам. Хосок терпит, выгибается и почти дерет миновы несчастные волосы, прежде чем, не выдержав, привстает на локти. — Юнги, Юнги, черт… — он не может озвучить мысли, отчего звучит как перепуганный школьник у доски. Но Юнги не останавливается — он смело движется к бокам, нетерпеливо целует, размазывая слюни и делая этим все еще хуже. Он заводит руки за спину омеги, уже зная, что тот будет дергаться, а потом хрипит, почти рычит, когда припадает к нежной коже и грубо всасывает ее, прикусывая острыми клыками. Хосок подпрыгивает на месте и вжимается в подушку под собой, воя в полный голос: — Это десять, Юнги, десять! — Так быстро?.. — неверяще смеется альфа, отрываясь от живота. Хосок громко дышит и стыдливо прячет лицо в ладонях. Он чуть не кончил от касаний на животе. На животе! У кого вообще, блять, бывает чувствительный живот? И альфа, словно бы услышав его мысли, опускает холодную ладонь на дрожащий бок, дожидается, когда омега перестанет дергаться, и ласково поглаживает отдельные точки, на которых завтра расцветут засосы. — Ты знал, какой ты чувствительный здесь? — тембр его голоса вновь сменяется на какой-то бессовестный, опускается до самого низкого уровня. Он широко разводит пальцы и нажимает на живот, вызывая у Хосока вымученный писк. — Не знал, — мычит он, не зная, как увильнуть от миновых касаний. Между ног опять становится жарко. — И даже никогда не трогал? — искренне удивляется Юнги, повторяя пальцами мокрый путь своих поцелуев. Хосок выгибается и жмурится, а потом вцепляется ногтями в миновы запястья, вызывая у того мелкое шипение. — Остановись, — скулит он, чувствуя, как виски орошает от слез. Юнги перестает трогать его, и Хосок замирает, дыша ужасно громко и трясясь всем телом. Он даже не хочет двигать ногами из-за чудовищной жары, что липкими, жирными пятнами распространилась под задницей. Поэтому медленно, с рваными выдохами вытягивает ноги, что все это время были согнуты. Юнги на это лишь глухо посмеивается, поглаживая бедра омеги, а потом вдруг приспускает с себя боксеры. Хосок с секунду смотрит на двигающийся силуэт альфы над собой, а потом зажмуривается. Он слышит, как шуршат простыни под их телами, и как истошно бьется его сердце, пока Мин избавляется от последнего элемента одежды. Чон вцепляется в смявшееся одеяло и глухо выдыхает, когда слышит характерный скрип матраса — Юнги склонился над ним. Пару секунд ничего не происходит, а потом альфа разводит ноги своего парня в стороны и опускает обслюнявленный палец на не менее мокрый от естественной смазки член омеги. — Ох, — только и вырывается у того. А потом это одинокое «ох» снежным комком перекатывается, выливается во что-то большое, клокочущее и звучное, когда Юнги берет уже свой член в ладонь и водит им по влажному входу. Он размазывает сладкую смазку по чужой заднице, а потом, к удивлению Хосока, неожиданно поднимается наверх, совсем нависает над разгоряченным телом, и мажет головкой по впалому животу. Хосок широко открывает рот, трясясь похлеще трактора, и рвано стонет, когда кожей чувствует горячий предэякулят, тяжело капающий с члена альфы. Юнги грубо ведет органом по чувствительной, самой тонкой коже омеги, сильно, почти до боли сжимая свой стояк в кулаке и упиваясь редкими, но такими красивыми звуками Хосока. — Все, все, перестань, — скулит тот, выгибаясь и пряча голову в подушке. — Я почти не трогал твой член, — хрипит Юнги, вытирая пот со лба и не веря, что омега действительно такой падкий на прикосновения. — В том-то и проблема, — сглатывает Чон, вне себя от манипуляций альфы. Он переводит помутневший взгляд на лицо Мина и шелестит: — Я не хочу кончать вот так рано. Юнги сипит, нависнув над омегой, и спустя пару секунд медленно кивает. Он опускается к своему парню, и тот шумно выдыхает, с волнением чувствуя, как его придавливает чужим весом. — Тебе хорошо? — шепотом интересуется Юнги, оставляя невесомый поцелуй на уголке омежьих губ. Хосок хрипло выдыхает, тянется за следующим поцелуем и слабо стонет, когда Юнги не отказывает ему. Есть что-то в этом: целоваться с Мин Юнги, обжигаться его шумными выдохами и прогибаться под ним, умирая не столько из-за жара, сколько от… нежности. Потому что даже в самом страстном поцелуе, альфа не перестает любовно поглаживать его потряхивающие руки, не перестает влажно чмокать в губы, когда тот срывается на особенно высокие стоны. — Да, очень, — выдыхает Чон, обнимая Мина со спины и чувствуя, как крупно перекатываются мышцы под рукой. Ему нравится ощущение напряженного тела над собой, нравится и этот жар, исходящий от миновой кожи, так легко ложащийся на его собственный. Нравится получать его именно от Юнги. Поэтому, воодушевившись этим приятным открытием, не без смущения лепечет в чужие приоткрытые губы: — Я даже был готов кончить. Юнги на это лишь низко смеется, продолжая тихо целовать омегу то в губы, то в шею, и невероятно довольствуясь ощущением блуждающих на спине теплых рук. — Когда? — интересуется он шепотом, приподнимая голову и разглядывая выражение лица своего парня. И ведь дело далеко не в их возбужденном состоянии, а сколько в трепетном волнении, бабочкой летящей между ними. Дело в шуршании простыней, в спокойных, местами окаймленных смущением омеги касаниях. Дело в долгих поцелуях, в ласковых выдохах, с которыми губы опускаются на теплую кожу. Хосок молчит пару секунд, играясь с запутанными волосами альфы на затылке, а потом закрывает глаза, чуть ли не мурлыча от ощущения теплого, большого тела, почти полностью накрывшего его. Ему кажется, он сейчас растает от того, как приятно это все чувствуется. — Когда ты целовал мой живот, — признается Чон тихим шепотом, скользя руками по чужой шее. Кожа у Юнги мягкая, невозможно теплая: её хочется без конца касаться. — Хочешь, я еще поцелую? — спрашивает альфа, крадя у него сотый, тысячный поцелуй. — Не знаю, — мямлит Хосок, потягиваясь в больших, узловатых руках. От касаний альфы ему хорошо, приятно до сладкой неги. Он довольно жмурится, когда Юнги без лишних слов вновь опускается до уровня его живота и языком очерчивает неровные линии. Хосок не стонет — он лишь шумно дергается, все норовит обвить спину альфы ногами. — Где ты хочешь, чтобы я тебя тронул? — замирает Юнги прямо над пупком. Хосоку приходится приложить титанические усилия, чтобы сглотнуть собравшуюся слюну во рту, да и то получается до того громко, что омега тут же жмурится от смущения. — Покажи, — хрипит Мин, не дожидаясь ответа Чона и вставая, чтобы нависнуть прямо над ним. Хосок тщетно пытается усмирить сорвавшееся дыхание, глазами обводя фигуру парня над собой. Он робко касается собственных губ, а потом трепетно выдыхает, когда Юнги, забыв все на свете, красиво целует. — У тебя есть презервативы? — шепотом спрашивает омега, обнимая альфу со спины. Тот коротко кивает и, нехотя выпутавшись из кольца рук, встает с кровати. Долго роется в тумбочке, пока не находит блестящий пакетик. Хосок не издает ни звука, завороженно следя за тем, как Юнги ловко натягивает резинку на свой член и поправляет у основания. С волнением выдыхает, когда альфа закидывает его ноги на собственную поясницу, а потом выливает на пальцы добротную порцию лубриканта. Чон ни о чем не может думать, когда в него входит большой — кошмарно огромный — член. Он охает и остро вцепляется в чужие плечи, сжимаясь всем телом и жмурясь до слезинок в уголках глаз. Больно. Наперекор всем стараниям альфы и разнежившемуся состоянию омеги, все еще больно: член в заднице ощущается как… член в заднице. Ни больше, ни меньше: инородное тело; продолговатая, больно мясистая конечность. Вариаций много, а исход один: Хосоку больно. — Я не буду двигаться, окей? Оказывается, Юнги что-то говорит ему. Его хриплый шепот звучит у самого уха, прерывается мягкими, извиняющимися за неосознанную боль поцелуями. Чон коротко кивает, всхлипывая и не отрывая лба от чужого напряженного плеча. — Извини, малыш, я обещаю, скоро станет легче… Хосок мычит что-то, а потом болезненно дергается, когда через минуту или две Юнги случайно двигается внутри. Со стороны альфы звучит сдавленный стон, и в голову омеги впервые с начала их акта приходит нехитрая мысль: а ведь Юнги тоже может быть неприятно. — Тебе больно? Там слишком узко? — спрашивает он охрипшим от слез голосом, отлепляясь от мокрого плеча и стараясь заглянуть в теплые глаза напротив. Мин действительно хмурится, но стоит ему поймать чужой робкий взгляд, как тут же мягко улыбается. — Нет, все хорошо. Обо мне не волнуйся. На самом деле, не так уж и хорошо, потому что Чон действительно оказывается до той степени узким, что на орган оказывается ужасное давление. Но Юнги молчит, зная, что если ему хоть немного некомфортно, то что уже говорить об ощущениях омеги? Поэтому дождавшись, когда Хосок перестанет трястись, он опускает руку и заботливо проводит подушечкой пальца по красной головке. Чон охает, но сильно не дергается, позволяя альфе нежно гладить себя: прикосновения Юнги действуют освежающе и успокаивающе. Он опускает взгляд, стараясь взглянуть на место соития, и, проморгавшись, замечает, что его член в большой ладони альфы стал совсем вялым. — Он упал… — шепчет Хосок так потерянно, будто вместе со стояком рухнул весь мир. — Это ничего, такое бывает. Ты сейчас очень напряжен, поэтому и член не держится. Омега рассеянно хмыкает, продолжая следить за мягким движением узловатых пальцев. Те несильно сжимают теплую плоть, действуют аккуратно, а еще так нежно, отчего Хосок начинает слабо, с розовеющими пятнами на щеках хныкать. — Тебе нравится? — тихо интересуется Мин и, дождавшись невнятного «да, очень», продолжает плавное движение руки. Омега расслабляется медленно, по крупицам отпуская напряжение в теле. Когда боль внизу живота начинает тускнеть, а потом и вовсе сменяется на простой дискомфорт, Хосок облегченно переводит дыхание и принимается мазать губами по бледной шее, оставляя маленькие, хрупкие поцелуи на им же оставленных засосах. — Извини… — мурлычет он в теплую кожу, тихо охая, когда Юнги чуть крепче ожидаемого сжимает его член. — За что ты извиняешься? — За то, что мы так долго возимся, но так и не приступили... к главному, — Хосок неловко собирает пальцем стекающую каплю пота на чужой шее и все не может взглянуть альфе в глаза. — И мы не станем, пока тебе не станет комфортно, окей? Я не спешу и хочу только одного: чтобы тебе было хорошо. — Но это наш первый раз. Нам обоим должно быть хорошо, разве не так? — слезливо шепчет омега, отлепляясь от шеи и, наконец, заглядывая в теплые, искрящиеся нежностью глаза. — А кто сказал, что мне не хорошо? — улыбается альфа, а потом целует так красиво, что у Хосока все сомнения крошатся в жалкую кучу: Юнги действительно хорошо. Приобняв омегу за спину, Мин осторожно ложится сверху, но не позволяет собственному весу полностью задавить хрупкое тело. Хосок благодарно целует его в шею и плечи, пока Юнги играется с волосами и все ласкает его член, соски и живот. Омега не понимает, в какой это момент тянущиеся спазмы внизу живота приобретают красный, горящий оттенок. Не понимает, когда ноги начинает сводить не от титанического напряжения, а от нетерпения. Хосок начинает чувствовать член в заднице не просто толстым, а рельефным и с выступающими венками. Он наконец ощущает, какой сильный жар исходит от органа, как плавно его пульсация перекликается с его, хосоковой, выливаясь во что-то судорожное и клокочущее. Он первым делает рваное, не совсем аккуратное движение тазом. От резкого толчка кажется, будто все внутренности сейчас скрутит в горящий узел. Юнги хрипит ругательство сквозь зубы, а Хосок вцепляется в напряженную спину, чувствуя, как горячо стучит вибрация внутри. Быстро не получается: они двигаются осторожно, исследуя вздохи друг друга, ориентируясь на судорожных схватках пальцев на изрядно исполосованной спине и задушенных, редких стонах удовольствия. — Мне хорошо. Слова вырываются сами собой, гонятся за жаркой вспышкой наслаждения, что разрастается под животом и временами становится колючей от нетерпения. Юнги на такое признание замирает, дыша громко и часто, а потом, языком собрав пот над губой, хрипит тихое и искреннее: — Приятно слышать. Хосок улыбается, Юнги улыбается вслед за ним, стоны становятся в разы звучнее. Омега дрожит, часто ахает, полностью обмякая в неге даримых ощущений. Его голос становится совсем слабым, подслащенным поднимающимся шариком возбуждения внутри. Юнги звучит контрастно низко и грубо: он часто матерится, рычит в хрупкую шею, когда омега особенно ощутимо сжимается внутри, и все не может перестать облизывать опухшие губы, когда с них срываются хриплые стоны. Мина ведет от измученного голоса Чона: тот звучит так, словно ему очень долго не позволяют кончить. — Юнги, — вздрагивает Хосок в какой-то момент, когда взгляд начинает мутнеть, а сил контролировать тело остается все меньше и меньше. — Да? — Я чувствую тебя. И я сейчас не о члене внутри говорю, — он сдавленно, насколько позволяет охрипший голос, смеется, а потом, ахнув, тут же затихает: смеяться с членом в заднице — не самая лучшая идея. Чон прикрывает глаза, ожидая, когда вибрация пройдет, и, глубоко вздохнув, продолжает дрожащим голосом: — Мне не нужен твой запах, чтобы чувствовать, что ты… — Влюблен в тебя, — тихо завершает Юнги лучезарную мысль, и Хосок утыкается носом в изгиб миновской шеи, улыбаясь, улыбаясь, улыбаясь. — Да. Когда Юнги нависает над ним, размеренно раскачиваясь и выстанывая хриплые, животные по звучанию «блять, малыш», Хосок ни о чем другом думать не может, как о красоте альфы над ним. Он отчаянно пытается держать глаза открытыми, чтобы не пропустить ни одного движения губ, что изгибаются в низких, редких стонах. Но его трясет и кидает в разные стороны от касаний Юнги, от голоса Юнги, от члена Юнги аккурат на его простате, от Юнги в целом. — Я хочу кончить, — всхлипывает Чон, даже и не пытаясь унять мольбы в голосе. — Кончай, малыш. Хосок отчаянно дергается в бедрах, сильно сокращаясь вокруг набухшего органа внутри и разом вдруг теряя все звуки. Юнги зачарованно следит, как из его омеги будто все силы высасывает, пока голос того не крепчает до той звонкой ноты, где его прорывает на тонкий скулеж: Чон кончает прямо на свои бедра и живот. Мин рычит, сжимает покрасневшие половинки руками и двигается настойчиво, гонясь за чужим оргазмом. — Кончи мне на живот, — лепечет омега, шмыгая носом и в кровь раздирая чужую спину. — Куда? — хрипло переспрашивает Юнги, от звона в ушах не слыша абсолютно ничего. — На живот. Пожалуйста. А разве Юнги может отказать? Он выходит из Хосока, быстро избавляется от презерватива — тот весело летит куда-то в закат — и принимается яростно надрачивать себе, целясь в лужу все еще горячей спермы, брызнувшей из омежьего члена. Чон продолжает изгибаться, отчего выделения на животе с блеском скатываются по бокам на простыни. И хнычет разбито, словно вот-вот потеряет сознание от ударившей в тело разрядки. Юнги вцепляется в тонкую талию омеги, делает последние движения рукой и изливается прямо на этот лютый, грязный беспорядок на животе Хосока. Чон стонет пуще прежнего, опуская трясущуюся руку и рвано сжимая чужой член. Мин задирает голову, напряженно стонет и чувствует, что держаться сил больше нет — он падает прямо на эту дикую лужу всевозможных выделений. Дыхание Хосока еще долго сопровождается маленькими, слабыми стонами. Юнги мазано целует его куда придется, едва справляясь с дрожью в собственном теле, и все шепчет частые, любовные «Ты идеальный, Хосок-а, просто самый лучший». Силы возвращаются не сразу, через долгие десять, а то и пятнадцать минут, когда парней перестает потряхивать от сильного оргазма. — Юнги, это было… вау, — подает тихий голос омега, а потом тут же хихикает над глупостью своих слов. — Спасибо, взаимно, — глумится альфа, заглядывая в усталые глаза и ласково трепля Хосока за покрасневшие щеки. Тот тянется за поцелуем, и выглядит до того нежно и мило — честное слово, потерянный кот — что Юнги с охотой дарит ему все тепло мира, пусть и потом приходится с сожалением отлепиться: — Конфетка, нам нужно в душ. Мы оба сейчас очень грязные. Чон страдальчески стонет, но втихаря радуется, когда альфа начинает осторожно одевать его, а в ванной комнате совсем уж обмякает, полностью вверяясь Мину и позволяя тому позаботиться о себе. Он смутно различает путь до комнаты, как и не совсем помнит, как Юнги, поменяв простыни, укладывает его на кровати, располагаясь совсем рядом в этой волнительной тесноте. — Спасибо, — шепчет Хосок тихо-тихо, упиваясь хрупкой тишиной между ними. Юнги слабо целует его в нос, а потом накрывает одеялом, отчего омега совсем пропадает в волне даримой нежности: он вот-вот уснет. Он устало закрывает глаза и утыкается носом в шею Мина, глубоко вдыхая тепло чужого тела и засыпая уже через минуту, с перекинутыми конечностями на альфе и глупыми мыслями о том, что надо будет как-нибудь поблагодарить Джина за его настойку. И попросить ещё.