Наркоман

      Последние три дня Шастун не проявляет свой характер, также, как Арсений решает не усердствовать с «воспитательными практиками» чрез меру. Наблюдает за Антоном, подмечая, как после последней его выходки тот не подаёт признаков сопротивления, и просто ставит у себя в голове мысленную отметку «хорошо», лишь один раз за всё время настояв на необходимости Шастуну позавтракать, словно распинаясь перед ребёнком в детском садике. Только с ребёнком в детском садике — было бы сложнее, Антону же — достаточно один раз сказать, что это нужно сделать. И тот делает, слушается, из-за чего Арсений даже возвращает ключи от двери Антону, когда утром тот просит сходить в магазин за пачкой сигарет.       Попов точно не знает, почему в один момент Шастун прекратил столь яро проявлять характер. Возможно, ему написал отец. Возможно, так повлиял разговор, действительно заставивший Антона о чём-то задуматься. Возможно, Шастун просто сам устал препираться и хочет попытаться хотя бы временно «заткнуться», вытерпев время реабилитации вне стен диспансера с наркологом, после чего навсегда попрощаться с ним в своей жизни. На деле же — всё чуть легче. Антон просто ничего не понимает. Жизнь оказалась гораздо сложнее, чем преподносится её теория детям в школе, а решения на пьяную голову и мысли, раннее приходящие под веществами — оказывается, не являются сплошной истиной, до которой, как думал Шастун, он давно дошёл, заключив в неё нетрезвое веселье, отцовские деньги и иллюзорную власть. Сейчас всё это рушится при помощи Арсения, который будто с ноги выбивает устои, успешно держащиеся в голове Антона на протяжении долгих лет. От этого тошно, от этого страшно и, кажется, одиноко. А ещё хуже — что отогнать эти чувства у Шастуна никак не получается, в особенности, когда он возвращается к диалогу с Матвиенко, параллельно с этим вспоминая слова Попова. И финальный аккорд в этом появляется, когда он получает новое сообщение.

***

«Серёжа, 22:59: Здарова. Ну чё ты, как? Так и не отбился от рук хозяина?» «Серёжа, 23:00: Никогда бы не подумал, конечно, что ты так пресмыкаться будешь. Ну, понятно, короче, потеряли пацана. Чёт тебя рехаб каким-то конкретным додиком сделал»

«23:21: А тебе нахуй не пойти?»

«Серёжа, 23:22: Чё? Ты охуел?» «Серёжа, 23:22: Ты если не забыл, то щенок тут ты. Или чё, хозяин твой тебя не приучил еще, что гавкать не положено? Так давай я приучу, раз тупой такой, блять.»

***

      Антону неприятно, но неприятно не из-за слов, увиденных в сообщении. Неприятно исключительно потому, что когда-то с этим человеком он пил в одном баре и делил одну девушку на двоих, неприятно потому, что с этим человеком он нанюханный сидел на просторной кухне и невменозе рассуждал о планах на будущее, неприятно потому, что доверял и думал, что Сергея — можно назвать своим другом, что, впрочем, и делал, записывая совместные сторис в инстаграме с очередной бессмысленной тусовки, где все друг другу приторно улыбаются и обнимают даже тех, кого потом часами обсуждают за спиной. И засыпать ему приходится с мыслью об одном — всё ломается. «Меняется» — это ведь про другое. Это про перемены в жизни, какими бы они ни были, когда ты видишь, как одно сменяет другое, предлагая тебе новые горизонты, события, проблемы и их решения. А у Антона — всё ломается, как будто его жизнь — это большой домик из игральных карт, в котором одну из самых низших — кто-то подло подцепил пальцем, и теперь всё падает друг на друга.

***

      Просыпается Шастун от громких стуков в дверь и трезвонящего звонка, издающего назойливый звук без остановки. Первая мысль — кто-то пьяный перепутал квартиры, вторая — Арсений выходил на улицу ночью и потерял ключи, а третьей — нет, потому что Антон спешно, с раздражённым «блять» выходит из комнаты в одних боксерах, совсем наплевав на внешний вид, и взглянув в глазок уже подойдя к двери — тяжело вздыхает, но поворачивает щеколду, с характерным звуком открывая внезапному гостю. — Ты ебанулся? — Коротко, без видимого интереса спрашивает Шастун, скрещивая руки на груди и упираясь виском в дверной косяк. — Я ебанулся? — Громко, хрипловато, с лёгким акцентом начинает Матвиенко, — Я-то не ебанулся, в отличие от тебя. Тебе давно не напоминали, как себя вести надо, или чё? Ты охуел так базарить, мальчик? Так давай я напомню, если давно пизды не давали. От Сергея отчётливо пахнет перегаром, терпким запахом спирта и яркими духами, что являлись присущим ему шлейфом уже долгое время. Поведение Матвиенко Антону ясно — тот, очевидно, пьян, причём сильно. Шастун помнит время, когда они вместе напивались до беспамятства — всё заканчивалось вызовом шлюх или сообщениями парочке подруг, с радостью приезжавшим почти в любое время дня и ночи. Пьяный Сергей — это всегда потеря самообладания и контроля как над собой, так и над ситуацией. Даже Антон, всякий раз с радостью вливающий себе в глотку виски прямо из бутылки, вёл себя гораздо сдержаннее и спокойнее, хоть и любил облапать всех девушек, находящихся вокруг него. Сейчас, на трезвую голову, контактировать с Матвиенко нет никакого желания. Да и был бы он пьяным — любая видимость их дружбы, лично для Шастуна, пропала ещё пару дней назад. Сейчас — окончательно. — Послушай, ты бухой в говно. Отъебись и едь спать, — сонным взглядом оценивает состояние бывшего друга Антон и уже тянется к дверной ручке, но вздрагивает от резкого хлопка дверью, доносящегося из дальной спальни, что заставляет обернуться и увидеть такого же заспанного Арсения. — О, а это чё, хозяин твой вышел? Недоволен тем, что щенок в такое позднее время не спит, да? — Смеётся Сергей и пьяными глазами смотрит за спину Шастуна. — Чё надо? — Смиряет пришедшего холодной фразой Попов. Проснулся он сразу же, как только услышал удары по двери, а следом, спустя секунд десять — мужской голос, слишком громкий для того, чтобы не слышать слов, доносящихся из прихожей, и продолжать их игнорировать. Сначала — вся надежда была на Антона, а потом — таки пришлось искать в темноте домашние чёрные шорты и серую футболку, банально для того, чтобы выйти и разобраться с причиной отсутствия собственного сна в данный момент. — Наведать решил щенка твоего. Чё-то слишком буйный стал, хамит мне через слово. Ты его воспи… — Матвиенко не успевает договорить, а Арсений — не успевает сдержаться. Подавшись вперёд одним рывком, Попов грубо хватает Сергея за ткань толстовки, потягивая на себя и резко прикладывая лбом об дверной косяк, сразу отпуская, от чего Матвиенко, не удержавшись на ногах, с грохотом падает на пол подъезда. Арсений не ждёт ответа — хватается за ручку и тянет дверь на себя, удерживая, пока второй ладонью быстро поворачивает щеколду. Попов даже не собирается ничего комментировать, хоть слов на языке и копится довольно много, сразу разворачиваясь и, с зевком, ретируясь в свою комнату. — Иди спать, — абсолютно равнодушно кидает Арсений, мысленно ощущая чужое безмолвное согласие.       Шастун действительно не противится. Он даже не смотрит в глазок перед тем, как выйти из прихожей, потому что на Матвиенко ему теперь откровенно плевать, как и на всё своё прошлое, начинающееся с момента рождения, и заканчивающееся на недавнем диалоге с Поповым. Ему как будто удалили все чувства, раннее переполняющие его мозг, и вкачали через шприц другие, из чьей-то чужой пробирки, совсем неизведанные и не до конца понятные. Но у всего есть последствия. И эти последствия рвутся из Антона прямо в тот момент, когда он заходит в комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Однако, переступив порог — сдерживаться он прекращает. Почти не контролируя ни себя, ни силу ударов, Шастун грубо замахивается ногой и ударяет ступнёй по стене пару раз, создавая глубокий резкий звук, после чего сразу же подходит к столу и одним рывком судорожно сбрасывает стакан с письменными принадлежностями, что звонко падают на пол и рассыпаются, катясь в разных направлениях.       У Антона нет сил. У Антона есть растоптанная жизнь и диссонанс от происходящего, ввинчивающийся в подсознание, но сил — нет, ввиду чего Шастун опирается спиной на стену и с тяжелым выдохом плавно скатывается на паркет, чувствуя, как в глазах начинает щипать.       Наверное, было бы неплохо, если в жизни было бы также, как в фильмах-бестселлерах. Громкий смех, жаркие поцелуи, капли пота по телу при страстном сексе, и если слёзы — то только недолгие, после которых всё начинается заново, по кругу. Но заново, по кругу — ничего не начинается. Заново и по кругу буквально выворачивает от боли и внутреннего метания Антона, когда он снова всё осознаёт и теряет своё заплутавшее «я» в подсознании. Его снова пробивает крупная судорога, снова подкатывает ком к горлу, и он снова издаёт истеричный смешок, прикрыв глаза и проведя ладонью по угловатому лицу. Внутри всё сжимается, и он действительно буквально чувствует, как мышца, в виде сердца, пережившего долгие марафоны под наркотиками, сейчас стучит громче обычного, словно пытаясь выпрыгнуть из грудной клетки, сломать рёбра и наконец дать спокойно «уйти» из мира Антону. Правда Антон, в целом, уверен, что и «приходить» в этот мир было не надо. Не надо было рождаться, не надо было искренне радоваться, видя своих родителей в детстве, не надо было тяжело вздыхать, когда он уже без удивления просыпался под голос няни вместо материнского, «заботливо» нанятой родителями, не надо было изображать из себя нового Джеймса Бонда в школе, не надо было подъезжать в универ исключительно на дорогой машине, такси бизнес-класса или с личным водителем, что мастерски поворачивал руль нового чёрного мерседеса, когда Шастун просил остановиться поближе к любой компании девочек. Не надо было приветливо отвечать очередной даме в директе, приглашая её на ужин в дорогой ресторан, после которого не надо было валить новую знакомую на кровати у себя в квартире, и, в случае, если та действительно была красивой и не особо трепала мозги, задействуя вместо этого только выданную кредитную карточку — не надо было оглашать её своей новой девушкой, держа ту рядом с собой ровно до тех пор, пока та не надоест.       Всё кажется до безумия бессмысленным. До безумия бессмысленным и даже отчасти убогим, когда Шастун вновь прокручивает мысли в своей голове и глухо смеётся, прикусив нижнюю губу. Жизнь — однозначно, забавная штука, и однозначно умеет сделать дурака из любого, кто первый попадётся под «горячую руку». — Всё хорошо? — Вопросительно кидает Арсений, когда приоткрывает дверь и находит взглядом сидящего на полу Антона, вжимающегося спиной в холодную стену. — Да, — получается ничем не хуже, чем у шизофреника в приступе — подрагивающим голосом, с кривой интонацией и поджатыми губами следом, — всё хорошо. «Всё хорошо», потому что Шастун — взрослый мальчик и должен уметь говорить эти два слова. «Всё хорошо», потому что Шастун — сильный мальчик, и не хочет казаться слабым перед кем-либо. «Всё хорошо». «Всё хорошо», потому что Шастун — не идиот, но абсолютно не имеет понимания, за что сейчас цепляться для того, чтобы не утонуть в вырытой им же самим яме, однако показывать это — он не собирается. — Ну, я рад, что всё хорошо, — также стоя на пороге в комнату, говорит Попов, после чего издаёт мягкую усмешку и тупит взгляд об паркет. Ему не весело, да и пол люкс-класса — тоже его не интересует. Он просто пытается подобрать хотя бы ещё пару правильных слов и собрать у себя в голове пазл под названием «что делать в этой ситуации?». Но получается, как ни странно, паршиво, и единственным решением для себя он находит пройти в комнату, неизвестно для чего прикрывая за собой дверь и присаживаясь рядом с Антоном, осторожно кидая взгляд на него. Свет от настенных плафонов оседает по изгибам предметов крайне слабо, но и его хватает для того, чтобы молча обвести глазами лицо Шастуна, хмыкнув в заключение увиденному. — И чё… чё собираешься делать? — Риторически спрашивает Арсений, поджимая колени под грудь и кладя на них запястья, скрестив их в замке. — А я что-то должен делать? — Выдержав небольшую паузу, задаёт вопрос Антон, с лёгкой грустной улыбкой на лице повернувшись к Попову. Арсений снова не знает, что можно сказать. Не знает, какие слова будет правильнее подобрать, не знает, как будет ответить корректнее, не знает, что обычно говорят в таких ситуациях. — Да ты ничё не должен делать, — и говорит правду. Должен ли Шастун что-то кому-либо? Вряд ли. Ни родителям, поздно взявшихся за воспитание, ни торчкам, которых Антон раннее громогласно объявлял своими друзьями, ни Попову, которого он лично — не нанимал, как и не просил отца беспокоиться за своё здоровье. Должен только Арсений отцу Антона — исполнять свои прямые обязанности за заработную плату, но не более. Шастун — никому ничего не должен. Только «вынужден», и от осознания этого Попов тяжело вздыхает, с сочувствующим взглядом по-отечески кладя ладонь на чужое колено. — Ебальники за меня никто ещё не бил, — по-тёплому усмехается Антон и шмыгает носом, задирая голову вверх. Глаза отчётливо красные, с лёгкой поволокой влажности, но Шастун всё также не позволяет слезам появиться на щеках. Будет неправильно — позволить такой внезапной излишней сентиментальности проявиться прямо перед другим человеком, хоть и Арсений всё прекрасно понимает — эмоции, которые явно упорно сдерживались годами — имеют право на жизнь в любом своём проявлении.       Был бы рядом с ним сейчас кто-то другой — Попов уверен, что не стал бы тратить своё время на попытки успокоить и поговорить. Если бы он сейчас сидел в своём кресле в наркологическом диспансере, а перед ним, в кресле чуть похуже, сидел бы растрогавшийся пациент — Арсений бы мягко улыбнулся, обошёл бы стол, похлопал бы по плечу и сказал, что на этом сеанс можно окончить. Но сейчас — никакого сеанса нет. Жизнь Антона сама по себе, кажется, как один затянувшийся сеанс, и Попов это прекрасно понимает, ввиду чего продолжает держать ладонь на коленке Антона, начиная мягко поглаживать большим пальцем. — А ты-то почему, кстати, заёбанный такой последние пару дней? — Вновь повернувшись к Арсению, искренне интересуется Шастун, тыльной стороной ладони правой руки проводя по глазам, в попытке стереть влагу, — Это я тебя так заебал? Попов моментально тихо посмеивается, кидая взгляд в сторону и отрицательно мотая головой. — Расстался с парнем, — коротко и уверенно отвечает Арсений. Заменять слово «парень» на «человек», пытаться как-то улизнуть от ответа или выдумать себе девушку — не имеет никакого смысла, учитывая, что Антон уже всё заметил ещё пару дней назад, — к счастью расстался, всмысле. Заебали друг друга дико. Просто непривычно, года три встречались, наверное, — добавляет Попов и хмыкает. Никакой горечи или ощущения потери он действительно не испытывает.       Безусловно, Даня был красивый, хоть и временами показушно-манерный, со всеми комплектующими повадками. Волосы цвета пепельный блонд не затмевали тот факт, что истерики начались после полугода отношений, большие голубые глаза — никак не отменяли порой детское поведение и любви к играм на нервах, а худая узкая талия, которую было приятно сжимать в руках — безусловно, отличный бонус, но абсолютно напускное недоверие со стороны парня перекрывало и этот факт. — Так значит, ты реально по мужикам, — в большей степени для себя говорит Антон и пожимает плечами, — никогда не понимал, каково это. Ну, как мужчина может вообще любить мужчину. Шастун не врёт — скорее недоговаривает. С большей долей вероятности он даже не задумывался об этом вопросе ни разу за всю жизнь. Просто видел, как папа обнимает маму, потом — как папа обнимает секретаршу на работе. Видел, как мама ласково флиртует с отцом, потом — как она тщательно собирается с кем-то на встречу во время командировки отца. Видел, как ребята в школе обсуждали девочек, потом — как пытались «склеить» их в университете. А потом — просто решил, что так правильно. — Вот как ты к девушкам испытываешь чувства, хочешь быть рядом с кем-то, чувствуешь себя лучше, когда находишься рядом с «той самой», — пытается объяснить довольно простую истину Попов, упираясь взглядом в пол ровно до последней фразы, — вот и я также к мужчинам.       Арсений не в первый раз говорит эти слова кому-то, хоть и делает это достаточно редко. Первый каминг-аут произошёл лет в восемнадцать, отцу, когда тот «объездил» все уши о девочках и вопросами про его спутницу. Бурной реакции не было — только пожимание плечами и «давай хоть выпьем, чтоли», которое Попов до сих пор помнит. Мать — узнала следом, через пару дней, от «главы семейства», на что по сей день никакого ответа не дала — возможно, по той причине, что в глубине себя она отчётливо осознавала, что менять что-то — не в её силах. При знакомых и друзьях же, Попов объясняться никогда не старался — буквально ставил перед фактом, когда они сидели в клубе и Арсений ловил взглядом очередного молодого человека приятной натуры, привлекая внимание своей компании к его персоне пьяным и коротким «я бы его выебал». Возможно, всё благодаря дару убеждения и умению разговаривать с людьми, однако Попову на причины плевать — и без их понимания хорошо. — Да не, — хмыкает Шастун и задумчиво устремляет взгляд в одну точку, — не было у меня такого. Ну, всмысле, баб-то я люблю, но вот, что ты описываешь — ебала какая-то. Ебу их и всё. Прикольно, типа. Ответ Антона вызывает у Арсения уже смех в разы погромче прежнего, с обнажёнными белыми зубами и проступившими, едва заметными ямочками на щеках. — Я тогда половину населения этого города с нетрадиционной ориентацией перелюбил, — продолжает в полголоса смеяться Попов и похлопывает ладонью по коленке Антона, устраиваясь поудобнее, — это немного не то. Чувства должны быть. Нормальные. Когда тянет к человеку прям, когда тебе комфортно с ним… хуй знает, как это объяснить, — Арсений непроизвольно чуть не добавляет «тебе», но вовремя себя останавливает. Не хочет задевать Шастуна, не хочет случайно сказать что-то лишнее. Не хочет и сам верить в то, что Антон является таким же, каким выстроился его образ в голове у Попова. Сейчас всё это пошатывается и постепенно, медленно, но всё же обличает нечто настоящее, явно надёжно скрытое самим Шастуном за крепкой ширмой, — короче, когда кого-то любишь, тебе без этого человека прям хуёво становится. Он как будто часть тебя забирает. А когда это взаимно — вы как будто забираете эти части друг у друга, и без них уже как-то не в кайф. Понимаешь? Попов и впрямь старается подобрать нужные слова, как можно доходчивее объяснив, на первый взгляд, элементарные вещи. На деле — совсем не элементарные. Сложнее, чем первокласснику выучить таблицу по химии, придумать себе совершенно несбыточную мечту или ответить на вопрос «в чём смысл жизни?». Сложнее до тех пор, пока человек сам не испытает чувств. — Не понимаю, — смирившись с незнанием заявляет Антон и наконец обращает внимание на чужую ладонь, занявшую место на его коленке, но ничего не говорит. Вдумчиво смотрит, гоняя по кругу мысли в своём подсознании, отчего-то будучи совершенно уверенный в том, что у его собеседника тоже не пустая голова. И в этой тишине, на удивление, комфортно. Комфортно обоим.       Около трёх минут Шастун просто ровно дышит, шумно сглатывая слюну и порой ощущает нечто тёплое в грудной клетке. Что-то до безумия давно забытое, но тёплое и успокаивающее. Даже звуки дрифтующих машин за окном и воздух, отдающий свежестью включённого в гостиной кондиционера — внезапно становятся уютными, щемящей доброй грустью отдаваясь в подсознании. — Тебе бы отоспаться, — спустя время, всё-таки прерывает молчание Арсений, но, не дожидаясь ответа, с лёгкой улыбкой на лице потягивается к Шастуну ближе, перекидывая запястье через чужую спину и осторожно, ненавязчиво приобнимая, как будто аккуратно исследуя личные границы Антона. Но Антон — личные границы прощупывать не хочет. Антон сам подаётся ближе, внезапно для себя обвивая Попова сразу двумя руками, уткнувшись лицом в чужое плечо на протяжном выдохе. Объятия — это что-то новое. Безусловно, он обнимал женщин, клал ладони на их талии и требовательно притягивал к себе, но то, что происходит сейчас — что-то новое. — Спасибо, — кивает головой Шастун и отстраняется, позволяя себе оставить улыбку на лице, когда Арсений поднимается с пола и протягивает ему руку, за которую Антон радушно цепляется и встаёт следом, — спокойной ночи, получается, — чуть мешкаясь, произносит Шастун. — Спокойной, — в ответ кивнув головой, направляется к двери Арсений. «Спокойной». И Антон не хочет ослушиваться Попова, и впрямь смиренно ложась на постель. На сегодня эмоций достаточно.