Наркоман

      Антон вспоминает диалог с Арсением, смакует на языке слово «любовь», раскладывает по слогам в голове и пытается визуализировать его в своём сознании, проводя параллели со всеми прошлыми отношениями, но ничего не получается. Не получается сопоставить «любовь» и своих бывших, не получается сопоставить «любовь» и те бездумные пьяные вечера с дамами, не получается сопоставить «любовь» и чувства, которые он испытывал, вбивая очередную девушку в матрас под громкие стоны, разлетающиеся между стен квартиры, а через пару дней скидывая ей деньги на новые лабутены или платье. Антон чувствует себя так, словно всем в детстве выдавали словари с этим словом, а ему — случайно попался бракованный. И он ровным счётом не может сделать ничего, кроме как сладко растягивать, оказывается, неизвестное сочетание шести букв где-то на задворках сознания. Но это — неинтересно, потому что Шастун — не трёхлетний ребёнок, а «любовь» — не пирамидка из кубиков, и дух авантюризма берёт верх.

***

«17:23: Привет, Рит. Ты как? Не хочешь встретиться?»

«Рита, 17:30: Привет. Ну, я бы с радостью, но Серёжа сказал, что ты, типа, уже не в наших рядах? Ахах»

«17:32: В каком смысле?»

«Рита, 17:36: Ну… не употребляешь больше. Да и все в компании говорят, что ты с каким-то врачем живёшь, под которого прогибаешься. Ну, не всмысле трахаешься, а всмысле слушаешься его)»

«17:38: И что такого в том, что я бросил употреблять?»

«Рита, 17:50: Да нет, ничего. Ну, на счёт встречи, в общем, я пас»

***

      Антон думает, что «любовь» — это сложное и редкое слово. Почти настолько же сложное и редкое, как «экзистенциональный» или «гидрохлорид натрия», только ещё сложнее, потому что вся сложность — очевидно, в сути, а не в поиске подходящей ситуации для употребления этого слова или его произношения. Но Шастуну оно действительно интересно, словно ему четыре года и он впервые попал в зоопарк, в живую рассматривая невиданных раннее зверей. Поэтому, он не отчаивается. Он почти полностью погружается в телефон, в надежде найти и ощутить что-то новое, пробуя писать абсолютно всем женщинам, с которыми раннее как-либо контактировал, однако всегда и со всеми — на пьяную голову, ввиду чего от каждой получает только один итог — отсутствие интереса к банальному времяпрепровождению в ресторане, не говоря уже о неспешной прогулке. Кажется, хороший психотерапевт назвал бы его состояние стадией «торга», потому что отрицание уже однозначно прошло, ещё в тот момент, когда Попов сумел открыть ему глаза на всё происходящее в его жизни. Но Антон — не отчаивается.

***

«20:32: Привет, Кать. Давно не общались. Чем занята сегодня?»

«Катя, 20:40: Привет. Ну, я не удивлена, что мы давно не общались. Ничем. А у тебя есть предложения?»

«20:45: Может, выпьем? В том винном баре, где мы познакомились. Помнишь?»

«Катя, 20:50: Ещё бы я забыла, как мы там нанюхались и ты нетрезвый решил сесть за руль. Помню. Часов в десять могу там быть. »

«20:52: Отлично, окей. У входа буду ждать. »

***

      Катя не такая, как все остальные девушки, которые когда-либо были у Антона. Катя не тупая. Катя, наверное, даже умнее Шастуна и в разы более рациональна во многих моментах. Женственность и имитируемый образ «глупой девочки» — отлично сочетается с холодной логикой и трезвым взглядом на жизнь, а длинные худые ноги и роскошные волнистые волосы — не идут вразрез с умением поддержать абсолютно любой диалог, что вновь подтверждает для себя Антон, когда видит Варнаву.       Разговор завязывается сам собой, даже до того, как им подают бутылку дорогого красного вина, вливающегося в Шастуна и Катю в умеренном темпе.       Антон вникает в рассказ Варнавы о том, как прошёл её день, сдержано смеётся над историей про таксиста, и параллельно этому даже не отводит взгляд на открытое декольте девушки, кроме, разве что, пары раз. Варнава же — заинтересованно выслушивает историю Антона про недавний срыв, понимающе кивает головой, слыша о том, что Шастуну трезвая жизнь даётся тяжело, и выдаёт краткое «круто» на «ну, не знаю, Арсений этот, вроде, нормальный мужик, оказывается», когда голос Антона уже начинает отдавать пьяными нотками и слегка смазанными буквами. Только диалог в какой-то момент приостанавливается. Приостанавливается вполне логичным вопросом. — Слушай… — абсолютно спокойным голосом начинает Катя, поправляя пряди волос и делая глоток из бокала, когда им подносят новую бутылку и разливают по сосудам, — а от меня-то ты чего хочешь? — Варнава не натягивает улыбку — она у неё совершенно искренняя, как и добрый приветливый взгляд больших глаз. Шастун слегка замирает, мешкается, протягивая лёгкое «э» перед неловким смешком. — Ну, я хуй знает, — он и впрямь «хуй знает». Хотя бы потому, что не имеет представления, что под собой вообще подразумевает эта непонятная «любовь», что так привлекла его внимание и под аренду дала надежду на нечто лучшее, чем пустота. — Зайчик, ну, ты же не тупой, — Варнава говорит это с абсолютно утвердительной интонацией, однако внезапно её взгляд становится полным надежды и лёгкого понимания, словно она смотрит на младенца, неспособного объяснить, что он хочет, но упорно тыкающего пальцем в какой-то неопределённый предмет. Шастун, впрочем, именно так себя сейчас и ощущает, тяжело вздыхая и отпивая вино, — мы с тобой познакомились, когда ты долбил наркоту чуть ли не каждый день, постоянно бухал и звал потусить, после чего мы иногда с тобой очень хорошо трахались, — Катя внезапно потягивается к чужой ладони, покоящейся на столе, и ласково, по-матерински берёт её в свои руки, мягко оглаживая проступающие вены и твёрдые костяшки, обтянутая кожа на которых смотрелась крайне бледной, — ты очень хороший. Но оно тебе разве надо сейчас? Антон мягко усмехается, переводя взгляд на свою ладонь, которую всё также гладит Катя, и после врезается взглядом в пол, задумчиво перекатив язык за щекой. Шастун с Варнавой согласен. Согласен, ввиду чего кивает и аккуратно вытаскивает свою руку из чужих ласк, с протяжным вздохом откидываясь на спинку дивана за столиком у окна. — Я — хороший, да, — говорит Антон, наблюдая за проезжающими машинами и идущими пешеходами по ту сторону заведения, — а ты — умная. Ухмылка слетает сначала с губ Шастуна, потом — ежесекундно появляется на лице Кати вместе с улыбкой, тут же пропадая за своей ненадобностью. — Ну, я тогда вызову тебе такси до дома, — предлагает Антон, и даже не взглянув на сидящую Катю, достаёт телефон из кармана брюк, ловкими движениями узловатых пальцев открывая приложение для вызова машины. — Давай, — соглашается Варнава, не позволяя более сказать себе что-то. По Шастуну видно — тот едва ли хочет сейчас о чём-то и с кем-то говорить, кроме как, вероятно, с самим собой, а Катя — едва ли хочет лезть в его душу, давать советы и пытаться помочь разгрести накопившиеся в голове мысли, хотя бы потому, что Антон её об этом не просил. За это Шастун её и любит, по-приятельски, как человека. И за это Шастун и провожает её до такси, предварительно расплатившись в заведении, взамен получая короткий и ни к чему не обязывающий поцелуй в щёку, от которого на лице Антона даже расплывается лёгкая недолгая улыбка. А дальше — всё происходит само собой.       Шастун находит ближайший круглосуточный продуктовый магазин, пара букв на вывеске которого давно перегорела, при помощи небольшой наценки договаривается с сомневающейся в продаже спиртного продавщицей, получает бутылку палённого виски сомнительного качества с крайне мерзким привкусом, находит ближайший двор с качелями, на одну из которых садится, и бездумно глотает высокоградусное пойло, жмурясь и порой сжимая губы, чтобы перетерпеть привкус спирта во рту.       Антон действительно не понимает, куда его заносит воронка жизни. Понимает только то, что Катя — прекрасная мудрая девушка, понимает, что она сделала всё так, как нужно, понимает, что её слова — чистая правда, и понимает, что он безумно рад сегодняшней встречи с ней. Только всё это не отменяет того, что он бы не прочь прямо сейчас забиться в какой-то угол, прижаться к стене, отключиться и уже никогда не проснуться. Ему, откровенно, плохо.       Он испытывал нечто подобное на «отходах», после долгих марафонов, в то время, когда ещё употреблял наркотики через день и получал удовольствие от эфемерных «друзей», что были сплошь и рядом, пока у Антона были вещества на квартире. Но даже тогда, когда его бросало в отвратительные состояния, когда он целые сутки отходил после употребления с одним лишь «хочется сдохнуть» в голове — всё это, в любом случае, ощущалось совсем иначе. Вероятно, по той причине, что тогда он прекрасно осознавал, что подобное состояние — пройдёт уже на следующий день, и, на самом деле, у него всё нормально, несмотря на то, что «нормально», как оказывается, никогда не было. Сейчас же — картина жизни в его голове складывается в одно единое целое, своей правдой заставляя делать глоток за глотком, плотно обжимая губами холодное горлышко бутылки, высушенной почти наполовину. Лишь когда содержимое оказывается на три четверти в организме Антона, а ветер на улице начинает усиливаться и неприятно бить в спину, в голове воцаряется желание вернуться в квартиру, что Шастун и делает.

***

      Антон приходит домой ближе к трём часам ночи, с трудом попав ключом в замочную скважину, и невнятно бубнит себе под нос «блять», временами кратко цыкая, пока расправляется с испачкавшимися, от сомнительной прогулки, кроссовками, параллельно этому продолжая вливать в себя алкоголь. — Арс, — пьяно, громко кидает на всю квартиру Шастун, стягивая с себя галстук, что отправляется в неизвестную сторону, в то время, как Антон уверено задаёт направление к спальной Попова, заодно по пути вытягивая пуговицы из отверстий белой рубашки, пока не доходит до последней, расстегнув мешающий предмет одежды на себе, — бля, Арс, — повторяет Антон всё также громко, хоть и уже находится около чужой двери, на ручку которой он уверенно нажимает и входит без лишних предупреждений.       Арсений, на удивление и к радости Шастуна, не спит. Арсений только безмолвно оглядывает вошедшее тело и вскидывает густыми бровями, отложив телефон на прикроватную тумбочку, в котором до этого, от накатившей бессонницы, просматривал ленту инстаграма, порой останавливаясь для того, чтобы лайкнуть очередного смазливого парня. — Арс, это, — пьяно повторяет Антон, и сделав ещё один глоток, подходит к Попову, лежащему на кровати, садясь рядом с ним. — Поставь бутылку на пол, — сразу же требовательно говорит Арсений, смирившись с тем, что прямо сейчас ему нужно будет что-то делать с чужим состоянием, — ты сколько выпил? — Потирая глаза, уточняет Попов, после чего устало присаживается на постели.       Безусловно, он понимал, что Антон не вернётся домой трезвым, когда согласно кивнул на чужое «я с подругой в баре посидеть хочу», однако где-то глубоко внутри всё-таки таилась надежда на то, что Шастун будет чуть более вменяем, нежели сейчас. Сейчас — он видит даже не пьяного, а просто бухого вусмерть Антона, ещё чудом не поймавшего «белочку». — Да похуй, сколько я выпил, — с витиеватой интонацией и приглушённым голосом отвечает Шастун, — я вообще не за этим пришёл к тебе. Я, короче, это… — Антон поглаживает лоб, глядя в пол, пытаясь подобрать слова, но на языке не вяжется ничего, кроме обильной слюны, которую Шастун шумно сглатывает, после чего не выдерживает, — да блять! — Коротко восклицает Антон и, не дожидаясь чужой реакции, резко кладёт ладонь на шею Арсения, вторую — укладывает на затылок, потягивая Попова на себя. Шастун грубо, бесцеремонно, требовательно вжимается своими губами в уста Арсения, проникает языком в рот и сталкивается им с чужим, слыша собственное шумное дыхание. Попов не сразу понимает, не сразу осознаёт и не сразу в его голове проносится «пиздец», выбивая все остальные мысли и рассуждения на счёт состояния Антона. Шастун придерживает его за затылок слишком крепко, целует слишком глубоко, ввиду чего Арсений протестующе мычит, и только положив ладонь на грудь — у него чудом удаётся оттолкнуть от себя Антона, заставляя того завалиться спиной на постель. — Ты хули делаешь? — Комментирует ситуацию Попов, проводя тыльной стороной ладони по своим губам, словно стараясь стереть следы поцелуя. — А хули мне ещё делать? — В попытке отдышаться, пьяно вопрошает Шастун, укладывая одну из ладоней на свою грудь, обнажённую ввиду расстёгнутой рубашки, — Не знаю. Ты же говорил что-то про любовь, объяснял. А вот я не понимаю нихуя, каково это. Думал, ты мне покажешь, чё это. Пьяные мысли — разумеется, совсем не то, что есть в голове в те моменты, когда организм чист от спиртного. Но и в том, что сейчас говорит Антон, есть довольно насущный вопрос, ставший для него самой глобальной проблемой за последние пару дней, и который он так или иначе, в любом случае, хотел задать наркологу. Ему интересно. Интересно также, как семилетнему мальчику сунуть пальцы в розетку, интересно также, как параноикам строить теории заговора, и интересно также, как дальтонику впервые увидеть новые цвета. А ещё ему плохо. Плохо, потому что он понимает, что явно упускает многое, не имея ни малейшего намёка на то, за что ему вообще можно ухватиться в этой бездне полного незнания, в которую он с каждой минутой падает всё больше и больше, окончательно и бесповоротно дезориентируясь в своей же жизни. — Ты издеваешься? — Кивнув и кратко вздёрнув одной бровью, решает уточнить Арсений, на что получает отрицательное поматывание головой, — Ты думаешь, если бы я тебя выебал, ты бы понял, каково любить? — Реакции на это — Попов уже не видит. Только безмолвный взгляд, смотрящий ровно в глаза Арсения, и слегка поджатые губы, — Блять. Попов не может прямо сейчас сложить и усвоить всю информацию, да и осознаёт, что так быстро, и, к тому же, в три часа ночи — у него это сделать явно не получится. Поэтому только тяжело вздыхает, хватаясь за чужое плечо и заставляя Антона обратно присесть. — Дай мне снять с тебя одежду, — с обречённым видом просит Арсений, понимая, что диалог совершенно бесполезен, и даже если обсуждать что-то, то только завтра. — Выебешь? — Пьяным голосом спрашивает Шастун, позволяя Попову зацепиться за края одежды и снять сначала пиджак, а после и рубашку, которые Арсений откидывает рядом с бутылкой алкоголя. — Раздену. Ты даже говорить нормально не можешь, какое нахуй «выебешь»? — С нахмуренными бровями, недовольно произносит Попов, параллельно этому переходя на ремень, с которым расправляется также быстро, как и с ширинкой. Понимая, что сейчас хочет сделать Арсений, Антон встаёт уже сам, «выходя» ногами из брюк, и вальяжно отбрасывает их ногой, после чего обратно садится на кровать. — А сейчас что? — Получается почти нечленораздельно, но Шастун искренне пытается быть внятным. До такого состояния он не напивался крайне долгое время, даже учитывая те дни, когда его ещё не положили в больницу. Вероятно, сыграли роль продолжительная трезвость в реабилитационном диспансере и алкоголь, процент крепости которого, очевидно, превышал тот, что был указан на этикетке. — А сейчас спать ложись, — кидает Арсений, пока хватается за бутылку, чтобы переставить её на прикроватную тумбочку, но быстро добавляет, — со мной. Всмысле, здесь. Не хочу тащить тебя на себе, уж извини, — не то, чтобы Попов испытывает по отношению к Антону злость — совсем нет, поскольку ситуации он видел разные, и эта — далеко не худшая из них. Но чувство смятения и недовольства из-за внезапно потревоженного спокойствия — точно клокочат внутри, переполняя Попова, отчего он находит единственным адекватным решением просто создать вакуум из молчания. — Ок, — равнодушно пожимает плечами Шастун и перебирается на другой край постели, забираясь под скомканное одеяло и закрывая глаза.       «Спокойной ночи», на этот раз, никто друг другу не говорит. Но на спокойную ночь просто надеется Попов, когда заботливо перекладывает вещи с пола на комод и укладывается рядом с Шастуном, отворачиваясь на другой бок. Всё — завтра.