Наркоман

      Арсению не впервой ехать за кем-либо поздним вечером, стараясь обгонять машины и превышать допустимую скорость. Только раньше — это были поездки за бывшим молодым человеком, когда тот до беспамятства напивался в клубе с друзьями и пьяный орал в трубку просьбы забрать его. Сейчас же — Попов готов нарушать правила дорожного движения, лишь бы успеть доехать до Антона, пока он не отключился, и попытаться привести в чувства. Внутри плотно сидит отчётливый мандраж и страх за жизнь Шастуна. Он бы не «летел» по дороге, временами аккуратно подрезая чужие автомобили, если бы его попросили приехать и откачать незнакомого человека. Он, скорее всего, дал бы пару дельных советов и закрыл диалог. Не потому, что Арсений бесчувственный или плохой нарколог — просто у него есть свои приоритеты, где на первом месте находится его жизнь, с его комфортом и его личным графиком. Только сейчас — на этом же месте, по соседству, внезапно притеснился Антон.       Попов пытается сохранять здравый рассудок и не засорять голову мыслями, упорно набивающимися к нему, но всё тщетно. У Арсения не получается прервать поток из чувств, эмоций и слов, образующихся в сознании. Именно сейчас, когда он давит на правую педаль, впивается в руль до выступающих костяшек и сосредоточенно держит курс по адресу, где лежит Шастун с передозом — к нему приходит довольно чёткое понимание. Понимание того, что на Антона ему, как минимум, не всё равно. И это даже не дежурное волнение на почве того, что Шастун — его пациент, что он получает деньги за то, что следит за образом жизни подопечного, что Попов, как нарколог, должен сейчас приехать и предпринять любые меры, чтобы Антону стало лучше. В сердце просто врезается искреннее щемящее волнение. Волнение за Шастуна, как за человека, на которого Арсению — не плевать. Попов думает, что это забавно. Думает, что фраза «от любви до ненависти — один шаг», только наоборот — отлично описывает ситуацию. Думает, что он обязан сделать всё возможное и успеть приехать вовремя.

***

      Арсений оказывается у нужного дома спустя двадцать минут. Спешно и криво паркует машину, после чего стремительно подходит к нужному подъезду, дожидается, когда ему откроют домофон, мучается от ожидания, пока ждёт и едет в лифте, и оказавшись на нужном этаже — видит единственную приоткрытую дверь, за которой слышно громкое «Антон». Попову не нужно долго думать — он буквально влетает в квартиру, громко хлопнув дверью, и сразу видит выбегающую в прихожую Варнаву. — Не разувайся, блять, проходи. Антон в ванной, — дрожащим громким голосом говорит Катя, на что Арсений кивает головой и подходит к девушке, следуя за ней.       За то время, пока Попов ехал, Варнава действительно последовала всем указаниям. Затащить Шастуна в уборную, заставить его проблеваться, умыть в холодной воде и дать таблетки от давления — в любом случае, в разы легче, нежели пережить смерть близкого человека, каким бы он ни был, и разбираться со следователями после. Антону это действительно помогло — во всяком случае, перед глазами перестала рябить яркая картинка, словно миру вернулись стандартные цветовые настройки, тряска всего тела в монотонном треморе — стала в разы меньше, а звон в ушах — сошёл на минимум, позволяя слышать и различать звуки.       Подойдя к ванной, Арсений сразу видит Шастуна, что, сидя на полу, облокотился спиной на стену, шумно вдыхая воздух грудью, заметно вздымающейся под толстовкой, слегка мокрой после умывания. — Антон, — обеспокоено обращается Попов, на корточки подсаживаясь рядом с парнем, и берёт его руку, помещая большой палец на пульсирующую вену около ладони, тем самым проверяя давление, — ты меня слышишь? Как себя чувствуешь? У Арсения — сотни вопросов на счёт чужого состояния в голове, которые он всеми силами пытается удержать в себе, чтобы не выглядеть беспокойным, хоть его и выдаёт встревоженный взгляд. У Антона — расширенные зрачки, шумное дыхание и непонимание, в какой момент Попов успел оказаться в квартире. Он, впрочем, вообще слабо, что помнит из череды событий за последние минут сорок. В сознании не фиксировались моменты, начавшие происходить после выпитого напитка — он словно уснул на диване, а проснулся уже на полу уборной комнаты, с учащённым пульсом и мокрым лицом. — Нормально, — хрипло произносит Шастун, после чего облизывает сухие губы друг об друга, — только пить хочу. Катя, наблюдая за двумя со стороны, моментально слышит просьбу, быстрым уверенным шагом ретируясь на кухню. — Ты сам ведь не хотел принимать? — Решает поинтересоваться Арсений, пока выдаётся возможность уточнить это наедине, продолжая гулять взором по изнеможённому телу. — Нет, — мотает головой из стороны в сторону Антон. Попов не заметил, как успел проникнуться Шастуном. Не заметил, как с момента его первого срыва, когда Арсений отнёсся к нему, как к жалкому наркоману — его восприятие Антона изменилось на девяносто градусов. И не заметил, как на лице появляется лёгкая грустная улыбка, когда он слышит «нет» на свой вопрос. Попов чуть смещает палец, которым раннее он прощупывал пульсирующую вену, и осторожно обхватывает запястье Шастуна, следом протягивая вторую свободную руку, накрывая своей ладонью чужую, чтобы несильно сжать, сталкиваясь с Антоном в зрительном контакте. — Я воду принесла, — внезапно врывается в комнату Катя, заставив Арсения повернуть голову в свою сторону, и короткими, но быстрыми шажками оказывается напротив Шастуна, протягивая стакан. — Спасибо, — благодарит Антон, хватая сосуд с жидкостью, сразу приступая обильно заглатывать холодную воду, от чего выпирающий кадык начинает «ходить» под бледной кожей. — Кать, ему под капельницу надо. У тебя есть, из чего её собрать и поставить? — Интересуется Попов, параллельно мягко поглаживая большим пальцем запястье Шастуна, которое он всё также не решается отпустить. — Откуда? Ты думаешь, у меня каждый день тут люди передоз от наркоты ловят? — Вопрошает Варнава, скрестив руки на груди и чуть выпятив губы по привычке. Подобных ситуаций у неё и впрямь не возникало. Были полицейские за шум после десяти вечера, была подруга, рыдающая из-за расставания с богатым папиком, был неадекватный бывший под дверью, трезвонящий ей в квартиру на протяжении пары часов, под итог оставивший за собой букет из белых роз в подъезде. Но ничего более серьёзного — не было. — Значит, домой его сейчас повезу, — делает короткое заключение Арсений, тяжело вздохнув. Возвращаться в квартиру, в любом случае, нужно, хотя бы для того, чтобы Антон проснулся в «родных» стенах, и на отходах, в любой момент, Попов мог ему помочь, что-то принести, морально поддержать, в случае, если у Шастуна будет слишком сильная серотониновая яма, которой не избежать, учитывая предположительное количество принятого вещества. Все это прекрасно понимают, поэтому и Антон, «размазанный» под действием наркотика, не пытается возразить, вставив своё слово — к тому же, домой он и сам хочет. А ещё, пожалуй, поговорить с Арсением.       Попов буквально поднимает Шастуна на ноги, обхватив его руками за торс, когда тот отдаёт стакан Кате, и выводит в прихожую, где заботливо помогает обуться. — Он жить-то будет? — Взволновано интересуется Варнава, глядя на Антона, в чьих глазах всё также преобладает чёрная бездна в виде зрачка. — Будет, — натянуто усмехается Арсений, открывая дверь и выводя Шастуна из квартиры, — на связи.

***

      Попов всю дорогу кидает взгляды на Антона, кой, в свою очередь, бездумно смотрит в открытое окно, бьющий ветер из которого постепенно отрезвляет Шастуна, оставляя только лёгкий холодок в теле и эйфорию, присущую наркотику. Домой Антон приходит уже более вменяемый, хоть и для Арсения это не служит причиной остановить поток беспокойства за чужую жизнь, продолжающее заполнять его черепную коробку. — Снимай обувь и пошли в твою комнату, — командует Попов, видя, как Шастун слушается, самостоятельно наступая на задники кед, после чего беспрекословно направляется в нужную сторону вместе с Арсением. — Я поговорить с тобой хотел, — внезапно заявляет Антон, когда нажимает на ручку двери и входит внутрь, присаживаясь на кровать около одной из подушек. Вести разговоры, на данный момент, Попов не намерен, в особенности — с нетрезвым Шастуном. Попов намерен нормально уложить Антона на постель, поставить капельницу, дать снотворное, чтобы у Шастуна была хотя бы надежда на крепкий сон, и следить за его состоянием, пока он не уснёт. Но Антон, на удивление, выглядит слишком серьёзным, что, с некоторыми сомнениями, но всё-таки заставляет Арсения сесть рядом. — О чём? — Возможно, не стоило даже задавать вопроса, а просто обрубить всё на корню немногословным «сначала капельница». Возможно, сейчас — будет просто пьяный монолог. Возможно, Попов постарается завершить его как можно скорее, поскольку общение с людьми, когда те находились под наркотическими веществами — у него никогда не вызывало наслаждения, что Арсений понял ещё в подростковом возрасте, когда кто-то из знакомых приобретал с рук «грязный» гашиш неизвестного происхождения, раскуриваясь при Попове. Но все «возможно» — резко исчезают из головы, после того, как Шастун ближе придвигается к Арсению, кладя ему на шею прохладную ладонь, тем самым слегка «обжигая кожу». — Что? — Вопрошает Попов натянуто-холодным тоном, чтобы Антон внезапно передумал, видя лживое отсутствие заинтересованности, но продолжает позволять себя касаться. У Шастуна — много слов на языке, которые вполне удачно комбинируются в цельные предложения. Только слететь им с уст — мешает нерешительность, сохраняющаяся даже при наркотическом опьянении. И подталкивает на то, чтобы это сделать, только один факт — будучи трезвым, он уж тем более не сможет это сказать. — Ты мне нравишься, — получается скомкано, сжато, поломано, будто фраза — это вывеска на магазине, которую однозначно надо заменить на другую, получше, поскольку у этой — перегорели пара-тройка букв. Но «получается». У Антона — всё равно получается сказать. Сказать и переступить через себя, впервые чувствуя такую уверенность в своих словах. — Антон, ты обдолбанный, — чуть мешкаясь, выпаливает Арсений, вместе с этим кладя ладонь на чужую ногу, мягко поглаживая. Попов ожидал от Шастуна всё. Ожидал чего-то невнятного и бредового, ожидал вопросов о том, что произошло, ожидал короткое «спасибо», но никак не это, явно вызвавшее нечто приятное в груди. — А ты думаешь, что я это только обдолбанным испытываю? — Усмехается Антон, чуть склонив голову к плечу. — Я думаю, что тебе нужно сначала прилечь, поставить капельницу, прийти в себя, а потом мы пого… — Арсений не успевает договорить. Шастун буквально дёргает его на себя, впечатываясь своими губами в уста Попова, небрежно, требовательно, позволяя лёгкой довольной улыбке проскочить через поцелуй. Арсений мог бы отстраниться прямо сейчас, учитывая, что он нависает над Антоном сверху, и чужая ладонь на шее — уж точно не сможет удержать его. Но он просто этого не делает. Он проталкивает язык в рот Шастуна, устраивается на постели удобнее, корпусом тела заставляя Антона лечь пониже и развести ноги, всё ещё скрытые под тканью чёрных рваных джинс, и вжимается в Шастуна лишь сильнее, кладя ладонь на его ягодицу, требовательно сжимая.       Оба отдают в прикосновениях всё, что держали в себе последнее время. Арсений — стресс после расставания с бывшим, мысли о предыдущих недолгих поцелуях с Антоном и накопившееся волнение за него. Шастун — тоску из-за осознания настоящей картины своей жизни, не до конца принятый факт чувств к Попову и несказанное «хочу» на его счёт, крутящееся в голове всякий раз, когда Антон просыпался с утренним стояком, трогая себя и визуализируя в мыслях Арсения. Оба срываются. Обоим это нравится. Шастун помещает свободную ладонь на плечо Попова, чуть отталкивая и заставляя отстраниться от себя, но ненадолго — лишь для того, чтобы подцепить края толстовки и потянуть вверх, стягивая её с себя, дабы откинуть на пол. — Ты уверен? — Тяжело дыша, задаёт вопрос Арсений, глядя на то, как ловко Антон переходит ладонями на ширинку джинс и шаркает молнией, быстрыми сумбурными движениями снимая их вместе с боксерами, отправляя к худи. — Уверен, — кивает головой Шастун, на что Попов издаёт довольный смешок, после чего повторяет действия Антона, кидая вещи в кучу одежды, и уже сам нависает, утягивая Шастуна в поцелуй. Насколько это «уверен» обдуманное — Арсению неизвестно. Неизвестно, пожалеет ли Шастун о произошедшем сразу после того, как они закончат, неизвестно, пожалеет ли об этом Попов завтра, задумавшись над тем, насколько правильно было верить словам нетрезвого Антона. Но сейчас — обоим известно другое. То, что оба хотят друг друга. — Ты ведь понимаешь, насколько неправильна эта хуйня? — Решает уточнить Арсений, отстраняясь от Шастуна и заглядывая в глаза. Там — всё также, без изменений. Широкие чёрные зрачки, смотрящие на Попова с бездумным желанием. Арсений не думает, что это — правильно. Не думает, что стоит продолжать, несмотря на крепкий стояк и у него, и у Антона. Не думает, что Шастун завтра не скажет «пиздец», а Попов сможет его поддержать и сказать, что произошедшее ничего не значило. Но Антон всё решает за него. Вместо ответа, Шастун тянется к прикроватной тумбочке, цепляя пальцами ручку и выдвигая небольшой ящик, где нащупывает рукой тюбик со смазкой, который передаёт Арсению. — Трезвый я бы сделал то же самое, — коротко утверждает Антон, но продолжая видеть отблеск недоверия в глазах напротив, немного «поломавшись» внутри себя, добавляет ещё больше искренности в слова, — я уже делал. Попов тяжело вздыхает, но последняя фраза его буквально уламывает — он соглашается, в первую очередь, с собой. Соглашается с тем, что он готов взять на себя ответственность за завтрашний день и все последствия, которые могут его ожидать. — Что ты «уже делал»? — Уточняет Арсений, щёлкая крышкой тюбика и выдавливая смазку на пальцы, после чего отбрасывает флакон в сторону и вновь нависает над Шастуном, подводя одну ладонь между ягодиц Антона. — Вставлял пальцы, — выходит хрипло, с коротким стоном, поскольку ровно в момент, когда он говорит — Попов вводит средний палец, приступая двигать внутри. — Вставлял пальцы? — Скорее для своеобразной «игры» переспрашивает Арсений, пристально глядя на чужое лицо, — Когда? Как правило, Шастун не смущался подобных диалогов. Наоборот — с девушками он вёл их довольно часто, если это не было в уборной клуба, с дамой, которую он «подцепил» за пару коктейлей и обещание продолжить ночь у него на квартире, с кокаином и дорогим вином. Но сейчас, буквально находясь на месте всех тех девушек — Антон начинает понимать, какую реакцию вызывал у многих из них. — Вчера. И позавчера, блять. Почти каждый день с того момента, как мы поцеловались, короче, — на щеках непроизвольно появляется алый румянец, вызывающий у Арсения короткую усмешку. Такого Антона — Попову видеть ещё не выдавалось. Он видел его агрессивным и наглым, грубым и раздражённым, видел грустным и разочарованным, отчаявшимся и тоскливым, видел пьяным, любопытным и забавным. Но такого, распалённого и дико смущённого — нет. — И что ты представлял? — Хрипло интересуется Арсений, параллельно вставляя второй палец, а спустя пару мгновений — и третий, тем самым выбивая из чужих уст протяжный стон. Шастуну нужно секунд пятнадцать, чтобы привыкнуть к ощущениям. Непривычно, странно, но всё также — возбуждающе. Был бы Антон трезвым в данный момент — скорее всего, вновь оборвал бы всё на поцелуе, из-за устоявшегося тезиса «мужчина с мужчиной — неправильно», находящегося глубоко в голове. Но он — искренне рад. Рад, что сейчас он под наркотическим веществом, что успешно снимает зажимы, выгоняя лишние мысли. — Тебя, — шумно сглотнув, признаётся Шастун, отводя взгляд в сторону и кладя одну из ладоней на плечо Попова, притягивая его к себе, чтобы уткнуть лицом в шею.       Арсений понимает, что происходящее между ними — явно давно вышло за рамки «врач и пациент». Только в какой момент — Попов не знает. Ещё никогда у него не возникало даже банального лёгкого флирта как с теми, чьё лечение он вёл, так и с коллегами по работе. Арсений — хороший нарколог, грамотный врач, способный соблюдать границы и умеющий удерживать степень близости с людьми. Но, видимо, Антон для него — абсолютное исключение из правил. — И что ты представлял, когда представлял меня? — Одновременно с тем, как Попов задаёт вопрос, он вытаскивает пальцы, привстав на колени между Шастуном, чтобы схватить тюбик, лежащий рядом. Арсений быстрыми движениями выдавливает смазку и растирает её по члену. На то, чтобы терзать свой разум и вновь думать о том, стоит ли сделать желаемое, или прекратить всё посередине — мозг и сердце уже неспособны. — Как ты берёшь меня, — слова оказываются последними, перед тем, как Попов пристраивает головку ко входу и осторожно проталкивается, вызывая у Антона протяжный глубокий стон, после которого Шастун сжимает зубы и тихо шипит, разместив ладони на спине Арсения. Из-за употреблённого наркотика всё ощущается вдвойне. Вдвойне больно, вдвойне приятно, вдвойне жарко и вдвойне необычно, словно он занимается сексом, вообще с кем-либо, впервые. — Пиздец, — вновь стон, пока Попов начинает в нём «рвано» двигаться, порой оставляя короткие поцелуи на губах.       На протяжении всего процесса, Антон почти не закрывает рта. С каждым новым толчком он издаёт всё больше звуков, пропорционально тому, насколько глубоко в него входит Арсений. В попытке притупить боль, идущую «в ногу» с непонятным, но по-своему приятным ощущением, Антон решает начать стимулировать собственный член. И, явно, не зря. Происходящее — находится на грани, буквально между чем-то безумно чувственным и таким же животным, совершенно отстраняющим от реальности. Шастун стонет, кричит, царапает чужую спину, Попов — оставляет мимолётные «скомканные» поцелуи везде, до куда может дотянуться губами, пока активно двигается внутри Антона, полностью теряясь в ощущениях. Вероятно, именно от интенсивных толчков, Шастун долго не выдерживает — срывается, кончает на свой живот, собственным видом доводя «до финала» и Арсения, что буквально вжимается в Антона, когда содрогается в посторгазменных судорогах, навалившись всем телом на Шастуна. — Спасибо, — первым подаёт голос Антон, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Только «прийти в себя» окончательно, пока он под наркотиками, у него, в любом случае, явно не получится, и Попов прекрасно это помнит, вновь подмечая тревожащую мысль в голове, как только нега спокойствия уходит. Быть расслабленным, когда снизу лежит всё такой же «обдолбанный» Шастун — Арсений не может. — Пока не за что, — издаёт смешок Попов, таки находя в себе силы на то, чтобы привстать, и плавно выходит из Антона, стараясь не причинить лишнего дискомфорта, — слушай, скажи мне одну вещь, — чуть севшим после оргазма голосом, начинает Арсений, параллельно с этим находя в кипе одежды свои боксеры и натягивая их, — кто тебе подсыпал наркоту в алкоголь? Вопрос действительно волнует, ещё с момента полученного от Кати, с телефона Шастуна, сообщения. Только тогда на первом плане был вопрос состояния Антона, и устраивать разборки — точно было неуместно. Сейчас же — это встаёт на одно место с желанием, чтобы Шастун поскорее уснул, проснувшись уже в здравом уме. — Серёжа. Который ночью бухой сюда приезжал, — без лишних сомнений, выпаливает информацию Антон, — а что? Арсений Шастуна слышит. Слышит, но не отвечает, потому что, для начала, хочет узнать ответ на этот вопрос сам. И вполне успешно даёт себе отсрочку, когда молча ретируется на кухню за снотворным и стаканом воды.       Попов так устроен — не умеет спокойно оставлять ситуации, в которых очередной мудак, причинивший боль любого характера кому-либо из его окружения, норовит остаться безнаказанным. Арсений не живёт по «пацанским» понятиям, которые, впрочем, вполне имеют место быть в его личности, учитывая район на окраине города, в котором он вырос. Но Арсений — живёт по собственным рамкам адекватности, справедливости и морали, в которые никак не вписывается перспектива закрыть свой рот по отношению к Матвиенко, особенно — теперь, после секса с Шастуном, вызвавшим целый ряд новых эмоций и чувств к Антону ещё в процессе, пока тот жалобно извивался и несдержанно цеплялся за изгибы тела Попова. Арсению ещё более становится понятна одна простая истина: Шастун — хороший мальчик, хоть и этот «хороший мальчик» заперся в нём крайне глубоко, под фальшью и искусственным пафосом. А позволить обижать этого «хорошего мальчика» — Арсений не может.       Попов возвращается в спальную Антона с озадаченным видом, и скрыть это — не получается, ввиду чего Шастун кидает внимательный взгляд на Попова, пока принимает из чужих рук уже знакомого вида таблетку и стакан, молча протянутые ему. — Всё нормально? — Уточняет Антон, после чего помещает снотворное на язык и запивает водой, ставя сосуд на прикроватную тумбочку. — Нормально, — кивает головой Попов на тяжёлом вздохе, — снотворное должно подействовать скоро, так что укладывайся спать. Я в душ схожу и вернусь. Сладких снов, — чеканит Арсений и, склонившись, оставляет короткий поцелуй в губы напоследок, после чего выходит из комнаты.       Попов всё делает и говорит довольно спокойно, однако по одному внешнему виду Шастун понимает — внутри Арсения бушует далеко не умиротворение, и чем вызвана смена настроения — Антон может лишь догадываться. Только лезть в это сейчас — Шастун не хочет. Шастун хочет «переварить» произошедшее, хочет немного прийти в себя и проспаться, чтобы вернуться в трезвое состояние, оценив события этого дня уже на здравую голову. Шастун слишком устал, слишком измотался и принял слишком хорошее снотворное, чтобы иметь на что-то силы, ввиду чего, незаметно для себя, засыпает уже через пятнадцать минут бездумной тишины наедине с собой.