Наркоман

      Арсений не может уснуть всю ночь. Два раза принимает горячий душ, в надежде, что струи воды помогут успокоиться, выпивает таблетку сильнодействующего снотворного, прибирается в квартире, пару часов смотрит неинтересные новости, потом — пару часов бездумно лежит на постели рядом с Шастуном, дожидаясь, когда его хотя бы немного начнёт клонить в сон, но всё бестолку. В голове то и дело, что появляются мысли на счёт произошедшей с Антоном ситуации, не дающие просто взять и уснуть, несмотря на то, что после секса, как правило, его всегда расслабляло, и если он целенаправлено ложился спать — у него удавалось «очутиться в объятиях морфея» довольно скоропостижно. Но не в этот раз. В этот раз — у него будто не нажимается кнопка «выключить». Он старательно рассуждает о том, что в его силах предпринять касаемо Сергея и того, как он позволил себе повести с Шастуном, думает, стоит ли рассказывать родителям Антона о случившемся, или же им слишком плевать и они даже не станут разбираться в сути проблемы, просто вернув Шастуна в реабилитационный центр, и пытается понять, в какой момент, где-то под рёбрами, у него затаился заметный трепет по отношению к Антону, которого он рассматривает, иногда позволяя проскочить мягкой улыбке на своём лице, пока тот тихо сопит, сжавшись в позе эмбриона и повернувшись к Попову. Но такой нагрузки мозг не выдерживает, и Арсений сам не замечает, в какой момент засыпает полулёжа, когда обессилено опускает веки, под которые уже начинают проступать лучи выходящего солнца, что преломляют плотные шторы, заботливо задвинутые Поповым, чтобы Шастун, в этот раз, качественно поспал, а не подрывался на отходах, как только свет проступит в спальную. Только долго проспать у Арсения не получается — уже спустя час, как тот отключается, его заставляет очнуться тихое и хриплое «Арс», параллельно с оглаживающей торс рукой. Попов, будто мозг ждал этого момента, резко открывает глаза, красные от недосыпа, и кидает взгляд на Антона, прижавшегося к нему. — Доброе утро, — хрипло выпаливает Арсений и слегка поправляется на постели, разминая затёкшую шею. — Мне очень хуёво, — вместо ответного «доброе», сразу говорит Шастун, едва найдя в себе силы даже на это. Кости — нещадно ломит, голова — болит, в самой голове — крайне неприятные мысли, присущие давно забытым отходам, всё такие же резкие и бесцеремонные, словно выбивающие «с ноги» всё хорошее. Антон помнит, что вчера происходило — и на квартире у Кати, и в постели с Поповым. Но это его ни чуть не беспокоит — в конце-концов, он остался живым, а секс с Арсением — на удивление, действительно был желанным и приятным. Только вот серотониновая яма, накрывающая, будто чёрная дыра, вьёт из двух этих фактов всё остальное. В черепной коробке мысли наслаиваются одна на другую. Шастун, даже толком не проснувшись, уже непроизвольно думает о том, что он опять употребил, думает о том, что быть наркоманом — просто его участь, думает о том, что Попов и вовсе мог не хотеть близости с ним, думает о том, что проводить свой первый раз с мужчиной, будучи обдолбанным, который, к тому же, ещё и симпатичен сердцу — дико неправильно. Антона кроет. Антону — плохо, и в этом «плохо» он буквально задыхается, тонет, сгорает до пепла и чувствует себя не иначе, чем использованная спичка, которую вот-вот разломит бушующий ветер. — Я сейчас принесу капельницу, — с тяжёлым выдохом заключает Арсений и, осторожно сняв с обнажённого торса чужую руку, слабо приобнимающую его, встаёт с постели, направляясь на кухню за всем необходимым.       Попов сейчас и сам не отказался бы от врача, который поднесёт ему таблетки, погладит по голове и благосклонно позволит закрыть глаза, чтобы проспать весь день и просто прийти в себя. Критический недосып явно даёт о себе знать, в виде «раскалывающейся» от боли головы, ощущения лёгкого жжения в глазах и тремора ладоней, в особенности, когда он набирает раствор в шприц, соединяет все нужные детали между собой, стараясь контролировать свои руки, чтобы ничего не испортить, и везёт штатив с системой в комнату Шастуна, заодно прихватив лейкопластырь, ватку и медицинский спирт. — Ляг на спину, пожалуйста, — устало просит Арсений, потирая глаза тыльной стороной ладони. Антон моментально слушается Попова, укладываясь, как было сказано, и уже по привычке вытягивает руку из-под одеяла, изнеможённо кидая взгляд на Арсения. Спрашивать, как тот себя чувствует — бессмысленно. Шастун прекрасно всё понимает уже по его «помятому» лицу, явно не соответствующему характеристикам счастливого, выспавшегося и удовлетворённого. — Ты спал вообще? — Интересуется Антон, когда Попов подсаживается рядом с ним на краю постели и выливает медицинский спирт на ватный диск, который следом подносит к венозному запястью, тщательно растирая и обрабатывая кожу. — Немного, — тяжело вздыхает Арсений, после чего убирает ватку и подносит иглу к одной из проступающих вен, быстро, но осторожно, под нужным углом протыкая ею кожу. В том, что он спал — особо уверенности нет. Скорее мимолётно подремал, пока его не подорвал голос Шастуна, поскольку даже минимального насыщения сном он не чувствует. Но Антону — знать об этом совсем необязательно. Нет никакого желания переносить свои проблемы на плечи другого человека, в особенности, когда этот человек сейчас в разы важнее, чем собственный комфорт, состояние и загоны. У Шастуна сейчас своих хватает — в этом Попов уверен.       Антон старательно терпит не самые приятные ощущения, пока Арсений всё старательно закрепляет и настраивает. Он банально привык к капельницам за время нахождения в реабилитационном центре, но в отличие от рук неприятного вида медсестёр — руки Попова обращаются гораздо бережнее, аккуратнее, безболезненнее, что, от осознания, вызывает мягкую ухмылку на лице, на которую реагирует Попов, когда заканчивает с оборудованием и присаживается обратно. — Ты чего? — Слегка хриплым голосом вопрошает Арсений, кидая взгляд на грустное, но одновременно с этим до безумия «тёплое» и спокойное лицо Шастуна. Попов хочет наклониться, хочет поцеловать Антона в губы, хочет положить ладонь на ногу, но не позволяет себе даже этого, несмотря на то, что раньше, ещё до их первого поцелуя, без зазрения совести позволял себе этот жест. Он просто не может понять, что сейчас испытывает Шастун, и желает ли он подобных прикосновений после их близости. Арсений не может просто забить на то, что вчера Антон был нетрезвым. На то, что секс мог быть необдуманным, на то, что в данный момент Шастун вполне может сожалеть о произошедшем, на то, что, возможно, вчерашние сомнения оправдались, и груз отныне находится целиком и полностью на плечах Попова, так как только он мог вчера рассуждать здраво и обрубить всё на корню, не позволив случиться ошибке. Но Антон — вовремя успокаивает Арсения, будто тот выпивает кружку валерьянки и закидывается успокоительными. — Спасибо за вчерашнее, — ухмыляется Шастун, чуть поджав губы. Для Попова, слова Антона — чуть лучше глотка воды с похмелья, приятной новости или поступления денег на счёт. Арсений буквально в миг успокаивается, машинально растягивая уголки губ в улыбке, и увереннее наклоняется, нависнув над Шастуном. — Тебе понравилось? — Не столько для самоутверждения, сколько для того, чтобы поставить финальный аккорд в своих переживаниях, хотя бы на этот счёт, решает задать вопрос Попов, и видя короткий кивок головой — приближается ещё сильнее, плавно накрывая чужие губы своими.       У Арсения, на счету тех, с кем он спал, уже была пара «гетеросексуальных» парней, однако с ними всё было в разы очевиднее. Одного из них он «склеил» в баре, когда увидел стройный силуэт, в одиночку попивающий слабый коктейль, без труда разведя на диалог, и уже спустя три виски с колой — повёз к себе в квартиру, вдалбливая в кровать порядка часа. Другого — подцепил в гей-клубе, когда тот был со своей подругой «за компанию», и несмотря на то, что тот упорно твердил о своей любви к женщинам — через полчаса согласился отлучиться в уборную, где, стоя на коленях, усердно заглатывал крепкий член. Но с Антоном — всё гораздо сложнее, чувственнее и, совершенно точно, искреннее. Антона он воспринимает, в первую очередь, как человека. Красивого, возбуждающего, однозначно умеющего быть сексуальным, но человека. Со своим жизненным опытом, пускай и слишком корявым, со своими проблемами и ошибками. И душу греет осознание, что ни одна из этих ошибок — не является проведённой ночью. — С женщинами я так ярко не кончал, — усмехается Шастун, когда Попов отстраняется от его губ, и тянет свободную ладонь на бицепс Арсения, сжимая и слегка поглаживая обнажённую руку. — Значит, теперь часто будешь так ярко кончать. Привыкай, — с уверенностью в голосе, флиртующе заявляет Попов, потягиваясь для ещё одного поцелуя, однако на этот раз более короткого, — только у меня есть одна просьба, — Арсений не знает, как лучше сказать и подступиться к волнующему вопросу. Но не задать его и забить — Попов не может. В конце-концов, не зря всю ночь гонял тревожащие мысли в голове, так и не успев успокоить свой внутренний порыв к справедливости, — дай мне номер Кати. Напрямую потребовать у Антона номер Сергея — будет глупо. Тот лишь скажет твёрдое «нет» и не захочет слушать никакие аргументы, а терять единственный шанс заполучить нужный контакт — Попов не желает, и потому видит единственным адекватным способом — уточнить его у подруги Шастуна. Сожалеюще молчать и терпеть — Арсений не намерен. Чужой болезненный вид, прямо в эту секунду, слишком озадачивает, заставляет сжиматься нечто внутри и буквально пропитываться желанием постоять за Антона, хоть тот, наверняка, и сам может это сделать при желании. Только Попов понимает — может, но не станет, и всю ответственность Арсений предпочитает взять на себя. Плевать на последствия. — Для чего? — Слегка хмурится Шастун, склонив голову к плечу, и приостанавливается оглаживать чужое предплечье, ожидая ответ в тихой паузе. — Ну… — начинает Попов, на ходу стараясь подобрать отговорку, — хочу поблагодарить за вчерашнее. За то, что помогла тебя привести в чувства. Можно? Антон не в том состоянии, чтобы долго думать и мыслить на несколько шагов вперёд, а не бездумно и топорно верить в чужие слова. Потому, задумчиво поджав губы на пару мгновений, Шастун пожимает плечами и согласно кивает головой. — Возьми мой телефон, найди её в телефонной книге. Пароль — три двойки и три четвёрки, — спокойно выпаливает Антон, полностью доверяя Арсению. Он впервые верит кому-то искренне. Впервые не ощущает даже малейшего беспокойства, впервые не предчувствует попытки соврать со стороны собеседника, и ему впервые нравится это делать. Нравится осознавать, что для Попова он — открыт. Арсений кидает короткое «хорошо», после чего привстаёт, берёт айфон Шастуна с прикроватной тумбочки, который вытащил из его джинс во время тихой ночной уборки, и обойдя кровать, ложится рядом с Антоном, параллельно хватая свой телефон, дабы разблокировать оба. Так — проще. Так — не нужно писать Кате, осторожно выпрашивая у неё номер телефона Матвиенко, чтобы та не рассказала о желании Попова Шастуну. Арсений быстро находит контакт «Серёжа», и окинув взглядом Антона, убедившись, что тот не видит происходящего на дисплеях — ловко переписывает цифры, вбивая их в свой телефон. — Спасибо, — благодарит Попов, передавая айфон в свободную руку Антона, и возвращается к экрану своего гаджета.

***

«11:16: Привет, хуйло ебаное. Это Арсений.»

«11:16: Я надеюсь, ты уже спрятался у себя в квартире и ждёшь мусоров?»

«Сергей, 11:18: О, ебать. Ну, твоё имя мне, конечно, «много» о чём говорит. Ты, как я понимаю, хозяин щенка этого?»

«11:19: Пока ты общаешься со мной в таком тоне, думаю, хозяином я стану только для тебя. А щенком — ты, для своих будущих сокамерников.»

«Сергей, 11:20: Значит, я угадал)» «Сергей, 11:20: Для каких сокамерников? Хуй кто докажет, что это я наркоту твоему обдолбышу подсыпал. Так что, мужик, расслабься. Щенок-то живой? Если да — слава Богу и отъебись, если нет — вообще похуй на этого торчка»

«11:22: Уже эта переписка может доказать, что наркоту подсыпал ты. Я смотрю, интеллектом вообще не блещешь?»

«Сергей, 11:23: А ты только мусорнуться можешь? Как баба?»

«11:23: А ты так в себе уверен, что думаешь, будто я хочу с тобой долго разбираться?»

«Сергей, 11:25: Не знаю, я надеялся, ты хотя бы немного нормальный мужик, и хоть разговаривать по-мужски умеешь. Тет-а-тет, ближе к ночи. Если вообще понимаешь, о чём я»

«11:26: Ты так сильно «поговорить по-мужски» со мной хочешь? Мужским вниманием обделён?»

«11:26: Ну, давай «поговорим по-мужски», если тебе не хватает мужчин в жизни.»

«Сергей, 11:28: Вот и отлично. Могу хоть сегодня ближе к двенадцати ночи подъехать»

«11:29: Нет, сегодня ты сидишь дома и сюда не едешь. А вот завтра — подъезжай. «Пообщаемся».»

«Сергей, 11:32: Ты за эту шавку прям рвать и метать готов. Чёт не видел я таких защитников у щенка, когда он обдолбанный кокаином баб пускал по кругу. ;)» «Сергей, 11:32: До встречи)»

***

      Арсений не отдаёт себе отчёта в том, почему столь спокойно соглашается на разборки с Матвиенко и, очевидно, последующую драку. Попов просто не умеет оставлять несправедливость в своей жизни. А ещё — не собирается давать в обиду Шастуна. Возможно, потому, что он вырос не в том районе, где люди привыкли закрывать глаза на чужую вседозволенность. Возможно, потому, что за него говорит воспитание, тщательно привитое родителями, которое подразумевает в себе должное и человеческое отношение к людям. А возможно, просто потому, что он не позволяет людям посягать на «своё». Своё, лёжащее под боком и пустым болезненным взглядом смотрящее в стену, благодаря рукам Матвиенко. Своё, внезапно ставшее гораздо ближе, чем бывший молодой человек, три года в отношениях с которым — так и не смогли вызвать настолько тёплые чувства, которые распаляет Антон с каждой новой секундой времени, проведённого вместе. Своё, вероятно, ещё не осознающее, что уже принадлежит сердцу, что своим спокойным ритмом разбавляет тишину комнаты. Исключительно «своё».