Наркоман

      Антон пытается разговаривать с Поповым, но на протяжении двух дней — все попытки сводятся к напряжённому молчанию или, в лучшем случае, коротким ответам. Шастун его понять может — у Арсения была не слабая встряска нервной системы, и учитывая то, как резко развернулись их межличностные отношения — ему нужно прийти в должное состояние, разобраться со всем происходящим в голове и дать себе немного «продышаться». На деле же, правда, Попов уходит в себя по совершенно иной причине — просто потому, что Матвиенко занимает абсолютно все мысли. Любое рассуждение и любой короткий диалог с Антоном, под итог, снова приводит Арсения к тому, из чего Шастун его мог вырвать на пару минут — к тому, что Сергей — мудак, к тому, что нужно встретиться с ним и «объяснить» всё максимально досконально, к тому, что разборки с Матвиенко — это уже не только про попытку заступиться за Шастуна. Это — уже про собственную честь и принципы.       Попов выходит из монотонного состояния лишь ближе к ночи, когда, сидя с Антоном в гостиной, телефон внезапно издаёт гулкий звук уведомления, прорезающийся сквозь шум от телевизора. — Чё такое? — С мягкой улыбкой вопрошает Шастун, кивая на айфон, к которому тянется Арсений и следом включает его, но выжидающе переведя взгляд на лицо Попова, явно отображающее не иначе, чем холодное напряжение — заинтересовано подсаживается ближе, — Всё нормально? Попов не собирается отвечать. Ни Матвиенко, написавшему короткое «буду через десять минут, выходи», ни Антону, который, может, и впрямь искренне задаёт вопрос о чужом состоянии, но всё ещё не является для Арсения парнем официально, чтобы отчитываться о любых мелочах и позволять ему переживать. — Ага, — с тяжёлым вздохом тянет Попов, после чего откидывает телефон в сторону и тянется рукой, закинутой на спинку дивана, к затылку Шастуна, мягко проводя пальцами между коротких волос, — я отойду ненадолго минут через пять. Нужно встретиться со знакомым. Окей? Антон противиться и возникать не хочет, также, как и лезть не в своё дело. Только надеется на то, что эта встреча — станет апогеем в непривычном поведении Арсения, после которой всё вернётся на круги своя. Нечто подобное, кажется, он наблюдал в детстве, когда отец в гневе ходил по дому, не позволял матери вставить лишнее слово, а потом сваливал куда-то на пару дней, получал телефонный звонок или же просто уезжал с друзьями в бар на всю ночь, и уже после этого — вновь ходил добрый и довольный, заваливая Шастуна и свою жену спонтанными подарками. В девять лет, Антон не совсем понимал, что происходит. В тринадцать — начал догадываться, основываясь на драматичных русских сериалах, которые мать включала на большом телевизоре в гостиной. В пятнадцать — не выдержав, решил поговорить с отцом, на что тот отмахнулся и сказал добивающее «не обращай внимания, ты же мужик, вырастешь — также будет». В девятнадцать, когда у него начались первые относительно долгие отношения — диалог с папой оказался буквально пророчащим. И видя сейчас Арсения — Шастун полагает, что прекрасно всё понимает, банально как мужчина мужчину. — Да похуй, можешь хоть на всю ночь отъехать, — совершенно спокойно пожимает плечами Антон, чуть хмыкнув в начале. Арсению реакция неясна. Хмурит брови, прокручивая в голове только что услышанное, но к точному знаменателю прийти не может. — Что ты имеешь ввиду? — Попов выглядит сосредоточено, глядя в глаза Шастуна. Будто ему задали сложную задачку по математике в третьем классе и он упорно смотрит на лист, стараясь подобрать решение в голове, будто он пытается выехать с парковки, когда рядом слишком плотно встала машина, будто он перепечатывает свои паспортные данные в безумно важный бланк. Будто Антон — только что произнёс нечто похожее на то, что обычно говорил ему бывший молодой человек, когда недовольно скрещивал руки на груди и начинал избитую тему о том, что подозревает Арсения в измене. Воспринимаются слова Шастуна — именно так. — Ну, сходи, куда тебе надо, позанимайся своими делами или отдохни, если устал от меня, — Шастун не может понять, почему Арсению непонятны его слова с первого раза. Антон привык, что люди имеют право быть не обязаны перед ним, также, как и он, даже если находятся в тёплых и, казалось бы, близких отношениях. Привык к тому, что в детстве он чаще видел няню, чем родителей, к тому, что одна и та же девушка в его компании, за короткий промежуток времени, могла признаваться в любви нескольким парням, лишь бы получить от кого-нибудь приглашение пойти в дорогой ресторан и новые туфли, к тому, что встречаясь с какой-либо дамой — он довольно часто мог переспать с совершенно другой, и если у него закрадывались подозрения о том, что его временная спутница тоже провела ночь с другим мужчиной — в сердце ничего не «ёкало». Он привык. — Чё? — Издаёт лёгкий смешок Арсений, перестав поглаживать чужую голову, — Это, типа, ты пассивную агрессию так показываешь? — На лице расплывается нервная непонимающая улыбка, полная раздражения, — Да, Антон, именно так, — Попов не выдерживает, резко вставая с дивана и направляясь к прихожей, — пойду отдохну от тебя.       Арсению хочется врезать пощёчину сначала себе, потом — жизни. Как будто это поможет успокоить себя и отрезветь судьбе, из раза в раз подкидывающей ему истеричных личностей. Попову кажется, что при рождении ему была уготована лишь одна миссия — терпеть выходки своих партнёров и их тяжёлый характер. Антону же — что Арсений его, вероятно, не так понял. И он уже хочет подняться, хочет подойти к Попову и уточнить, что происходит, но слышит, как тот накидывает шаркающую чёрную ветровку, поворачивает щеколду и грубо хлопает дверью. Шастун не понимает, куда пошёл Арсений в домашней одежде, но догонять — не собирается, завершая сцену их недоскандала коротким хмыком и возвращаясь к экрану телевизора — подобное он видел уже со стороны матери, когда отец заканчивал с ней диалог, будучи не в самом лучшем настроении.

***

      У Арсения внутри разливается не то агрессия, не то просто злоба — возможно, с такими чувствами следует посещать психолога, который внимательно выслушает весь поток негативных мыслей и даст пару советов. Но у Попова — есть только крепкая сигарета, которую он подкуривает, когда выходит на улицу, и подъезжающий чёрный гелик, в котором, очевидно, в такое время, может находиться только Матвиенко. Арсений не беспокоится — ни за себя, ни за то, как может пройти встреча. Он видел слишком много разбитых носов и повязок на голове, чтобы сейчас внезапно ощутить себя некомфортно — вырос с видом из окон на гаражи, где почти каждый день и вечер кто-то махался кулаками, наплевав на то, что их могут заметить. Все замечали — никто не обращал внимания.       Сергей не паркует и не глушит машину, выходя из неё с крайне самодовольным видом. Попов от этого лоска морщится — внутренний голос даже выцеживает краткое «конченный», когда взгляд упирается в лощёное лицо и залакированную причёску, словно Матвиенко собирался на свидание, а не на разборки. — Здарова, — в произношении отчётливо проблёскивает наличие улыбки, искусственно растянутой при виде Арсения, — чё, как дела? Фразы буквально режут воздух ввиду отсутствия постороннего шума. Все нормальные люди, наверняка, без подобных проблем, уже давно сидят дома. Кто-то — спит, кто-то — бессмысленно листает ленту инстаграма, кто-то — жарко целуется на мягком матрасе. И Попов поистине сильно хочет поскорее присоединиться хотя бы к одной из этих категорий, ввиду чего, сделав последнюю затяжку, отбрасывает недокуренную сигарету в сторону. — Замечательно, — раздражённо отвечает Попов. Он сам не замечает, как при виде Сергея словно становится совсем другим — возможно, просто адреналин ударяет в голову, заставив временно позабыть о произошедшей с Шастуном ситуации, но в данный момент — ровным счётом становится плевать на то, что ещё пару минут назад происходило в стенах квартиры. — Ну, раз замечательно, значит, и наши «переговоры» пройдут гладко, да? — Не стирая улыбки с лица, скорее ехидничает, чем задаёт вопрос, Матвиенко. Мужчина нагло тянет руку к чужому плечу, словно пытаясь утихомирить Арсения и сразу занять главенствующую позицию, но Попов этого не терпит, резко хватаясь за чужое запястье и слегка выкручивая, чтобы в следующий миг отпустить, отчего Сергей дезориентируется в пространстве и чуть не падает на мокрый асфальт. — Не знаю, о каких гладких переговорах может идти речь, — Арсений сплёвывает горькую слюну, чувствуя неприятный привкус табака во рту, и практически вплотную подходит к Матвиенко, — так чё ты хотел, о чём поговорить? О том, чтобы заяву на тебя не писали? Поднимающийся ветер неприятно холодит изгибы поджарого тела Попова, спрятанные под тонкой тканью одежды. Хочется быстрее закончить с происходящим, уйти в квартиру и закрыться в своей комнате, впервые за два дня проснувшись одному, а не с тёплым дыханием Антона куда-то в район рёбер и ощущением его головы на своей груди. Но, кажется, у Матвиенко на Арсения совсем другие планы. — Да такими темпами уже ты со мной хотеть поговорить будешь, чтобы я на тебя заяву не написал, — голос Сергея максимально спокойный, однако во взгляде словно в миг разгорается огонь из ненависти, сталкиваясь с равнодушным холодом на лице Попова, — ты чё так за эту шавку зацепился? У тебя своих дел нет и ты решил с чужими разобраться? — Матвиенко плевать, что он гораздо ниже и меньше Арсения, плевать, что он чуть не убил Антона, у которого были все шансы не выдержать употреблённой за раз дозы, плевать, что кто-то может выглянуть из окна и, увидев, что во дворе происходят разборки, вызвать полицию. Привычная самоуверенность из него хлещет, отображаясь в горделиво расправленный плечах, — Я этого щенка уже дохуя лет знаю. Этот гандон нихуя из себя не представляет. Только из бати может деньги тянуть и наркоту долбить, как не в себя, — Сергей сам не замечает, как повышает голос и произносит всё с витиеватой интонацией, активно жестикулируя руками, — ты думаешь, если бы я ему не подсыпал, он сам бы потом не попросил? Блять, да он бы на коленях ещё постоял передо мной, умолял бы, чтобы я ему дорогу нач… — пламенная речь Матвиенко прерывается резким порывом Арсения. Попов грубо толкает его, отчего Сергей со всего размаха врезается спиной в собственную машину, после чего, не дав Матвиенко сделать ответный удар, замахивается коленом в чужой живот, выбивая хриплое «блять» сквозь уста. — Ты охуел? — После первого же полного вздоха, выкрикивает Сергей. Он не привык к такому отношению. Он привык к тому, что с ним иной раз боятся поздороваться, привык к тому, что все, кто теоретически мог бы его ударить так, что тот бы отключился — жмут ему руку, привык к тому, что все видят в нём крайне серьёзного мужчину, с которым лучше не шутить и не вставлять лишнего слова, — Ты чё так за эту шавку вступаешься? — Руки Матвиенко моментально тянутся к шее Арсения, обхватывая и с силой потягивая к низу, так, что Попов, хоть и предприняв попытку выпутаться из хватки, заваливается вместе с Сергеем на асфальт, чувствуя, как лопатки прошибает болью от столкновения с землёй. На земле ещё чётче слышно то, как гудит машина, вибрация от которой давит на уши. Но как только Арсений пытается скинуть с себя Матвиенко, оседлавшего торс — в результате получает лишь кулаком по устам. Нижняя губа в миг трескается, кровь — просачивается в рот, характерным привкусом железа обжигая рецепторы. — Вы чё, бля, ебётесь, что ты за него пиздишься, как за тёлку? Этот отброс нужен миру только для того, чтобы другим нормальным людям меньше наркоты доставалось, — орёт, наплевав на возможных прохожих, Матвиенко, вцепившись в ткань тёмной футболки на Попове. Но едва он успевает договорить фразу, как Арсений, выцедив из себя силы и наплевав на боль, заезжает коленом по спине Сергея, тем самым заставив податься вперёд, сразу грубо переворачивая его и оказываясь сверху. — Люди меняться умеют, прикинь, — Попову резко становится плевать на то, что, возможно, прямо сейчас он и сам идёт под статью. Арсений, замахнувшись, буквально скользит кулаком по чужому носу пару раз, от неконтролируемой силы сталкиваясь ладонью с асфальтом, и довершает это грубым ударом в челюсть, после которого Матвиенко уже прекращает пытаться скинуть с себя Попова — глухо стонет, опустив веки, и приоткрыв рот, пытается отдышаться. Сергей чётко осознаёт — дальше махаться он не потянет, ввиду чего просто замирает, лишь плавно подняв одну руку, тем самым пытаясь просигнализировать Арсению слово «стоп». И Попов его понимает, при чём во всех смыслах. Понимает и знак, и то, что дальше он тоже уже не может: губу нещадно жжёт, колени и костяшки — содраны в кровь, вся спина — ноет из-за сильного удара. У Арсения едва хватает выдержки на то, чтобы дышать более-менее ровно, хоть и выходит это крайне отвратно — вздохи тяжёлые, шумные, неровные, как и учащённое сердцебиение, а голова — буквально раскалывается из-за шумного гелика, давящего на виски своим монотонным гудением. — Завтра подъедешь, извинишься перед Антоном. В нормальном виде, — Попов хрипит, чувствуя, что он чудом ещё контролирует себя, чтобы не начать задыхаться, — если не хочешь, конечно, получить уже две заявы — одну за попытку убийства, другую за избиение. Понял? Матвиенко не может сделать ничего, кроме как согласно кивнуть. Даже открыть глаза, в общем-то, не может — не хочется видеть Арсения, к подобному исходу драки с которым он оказался не готов. В его голове всё казалось совсем иначе — он рассчитывал увидеть хлипкого врача, неспособного противостоять уже трезвому Сергею, и сделав пару ударов — угомонить Попова с его рвением помочь справедливости восторжествовать. Но не получилось. Получилось только огрести травм и ощутить унижение, Арсению — слегка выпустить пар и, заодно, вновь убедиться в ничтожности Матвиенко. Вся разница лишь в том, что Попов — никогда не был трусливым мальчиком, Сергей же — родился «золотым» ребёнком, и им же, видимо, остался. Только Арсений ничего золотого в нём сейчас не видит — только подтекающую кровь из носа и расцветающие синяки на лице, от вида которого постепенно становится тошно.       Попов едва находит силы на то, чтобы осторожно встать с тела Матвиенко. Желание просто опуститься и полежать на асфальте возгорается ровно в тот момент, когда он полностью встаёт на ступни и делает первые пару шагов. Тянущая, режущая, давящая боль проходится от спины и по всему телу, кровь — стекает с губы по подбородку, которая не останавливается даже при попытке стереть её тыльной стороной ладони, постепенно пачкающейся в алых размазанных полосках.       Попов мешкается, когда оказывается перед подъездом. Там — Антон, наверняка не ушедший спать, там — незаконченный диалог, сумевший вывести из себя за считанные мгновения, там — предугадываемые вопросы о том, что произошло. У Арсения в голове только давящая душнота, комом пролезающая в глотку и завершающая свой путь в районе груди, смешиваясь с болью, не позволяя сделать ни одного размеренного вдоха.       Если бы жизнь была боевиком-бестселлером — к Попову бы сейчас выбежала любящая жена, накинулась с объятиями и со слезами говорила о том, как она его любит. Но жизнь — что-то большее, что-то более сложное и, пожалуй, менее фееричное. У Арсения нет ничего из вышеперечисленного — только глухой хлопок дверью машины, когда Матвиенко возвращается в неё, что Попов замечает боковым зрением, и заканчивающаяся пачка красных «мальборо», которую Арсений вытягивает узловатыми пальцами из куртки, перепачканной пылью, чтобы достать и зажечь ещё одну сигарету, игнорируя боль в разбитых костяшках при каждом малейшем движении. На Попова набрасывается унылая апатия. Проедает каждую извилину мозга, с ядом впивается в клетки кожи и проникает всё глубже с каждой новой немой секундой. Арсений думает, что что-то явно зашло не туда. «Что-то», из-за чего Попов ощущает себя потеряно и разбито, затягиваясь никотиновой тростью. «Что-то», что напоминает о себе, когда пыл агрессии уходит параллельно с тем, как в уши врезается лязг колёс об асфальт, исходящий от машины уезжающего Сергея. «Что-то», ставшее причиной внезапному эмоциональному потоку и вихрю из чувств, захлестнувших настолько, что Арсений и впрямь буквально «потерял голову», как шестиклассник, решивший заступиться за понравившуюся девочку. Попов считает, что его «занесло» куда-то не туда. Считает, что очень опрометчиво пропустил тот момент, когда Шастун перестал быть для него «просто пациентом». Считает, что ни к чему хорошему, на данный момент, эта спонтанная «интрига» не ведёт — только к помятому самоощущению, выбросу адреналина и, кажется, гормональному взрыву. Арсений фиксирует это у себя в голове как «выплеск окситоцина», вновь делает долгую затяжку сигаретой и ровно на выдохе — благодарит медицинское образование за то, что слово «влюблённость» у него удаётся почти незаметно заменить. Так легче. Легче также, как с дозой никотина выкинуть окурок в урну и, набрав код от домофона подрагивающей ладонью, зайти в подъезд, с каменным лицом доезжая в лифте до нужного этажа.       Попов на пробу дёргает за ручку двери и, к своему облегчению, открывает её, тихо проходя в квартиру. Арсений чувствует себя, как подросток из компании дворовых хулиганов, пришедший домой поздно ночью и страшащийся отцовского ремня за новые синяки. Только Арсению — давно за пятнадцать, а никакого родителя или ударов он не боится. Но вот Антон, с возможным потоком из нежеланных сумбурных вопросов — заставляет Попова действовать как можно более быстро, с целью не привлечь излишнего внимания к своей персоне. И даётся эта задача Попову не так уж плохо — кинув куртку на комод и стянув с ног кеды, Арсений проходит в ванную, где сразу же закрывается и припадает к ящику с медикаментами.       Не до конца запёкшаяся кровь на пальцах оставляет небольшие, но довольно заметные пятна на белой дверце и прозрачном контейнере, разодранные в кровь колени — начинают отзываться тянущей болью, словно намекая своему хозяину, что пора бы сесть и дать ногам отдохнуть, а спина, на которой однозначно уже начинает расползаться пара синяков в виде ярких пятен — лишь подтверждает это. Но Попов — не ребёнок, упавший с качели и разразившийся в плаче. Попов — взрослый мужчина, сам напросившийся на драку и должный терпеть последствия. — Арс? — Громко тянет Шастун, идущий по направлению к ванной. Игнорировать напрягающие стуки склянок, очевидно, медицинского предназначения, так как больше ничего стеклянного в уборной никогда не стояло — Антон не может. Шастун вплотную становится к двери, прислоняясь к ней ухом и постукивая по поверхности согнутым пальцем, но ничего, кроме таких же глухих звуков — не слышит, — Арс, чем ты там гремишь? Чё случилось? У Попова в голове будто проносятся сотни математических решений, только вместо них — попытки придумать ответ, который заставит Антона уйти. — Ничем, — единственное, что приходит в голову перед тем, как Арсений прислоняет ватку, смоченную хлоргексидином, к губе, что заставляет его сжать зубы и зашипеть, оперевшись одной рукой об бортик раковины. — Да чё такое? Я слышу всё, — уже с напором в голосе, взывает к ответной реакции Шастун, но не получив ответа — толкается всем корпусом тела, будто надеясь на то, что щеколда, купленная и установленная с расчётом на хорошее качество, внезапно слетит. У Попова словно рвётся натянутый канат, не выдерживает рычаг или, скорее, просто психика. Арсений, выцедив раздражённое тихое «блять» напоследок, одним рывком подаётся к двери, поворачивая щеколду. Даже не успев нажать на ручку, Антон делает это за него, врываясь в ванную и тут же замирая на пороге. — Это чё? Блять, ты где был? — Шастун, не скрывая в глазах коктейля из удивления, обеспокоенности и волнения, делает пару шагов к Попову, обхватывая чужую челюсть одной ладонью и взволнованно рассматривая губы. Арсений такой хватки не терпит — раздражённо дёргает головой, тем самым вырываясь из пальцев Антона, и холерично тянется к бутылке дезинфицирующего средства, обильно поливая им чистую сторону ватного диска. — Отдыхал от тебя. Не видно? — Попов смиряет Шастуна коротким взглядом и вновь прикладывает ватку к окровавленному ушибу, чуть потирая, чтобы убрать кровоподтёки. У Антона — точно больше ста мыслей в голове, но ни на одной из них он не останавливается, предпочитая полностью отдаться необдуманному потоку из эмоций. — Чё? Блять, ты ебанулся? — Шастун резко дёргается, хватая хлоргексидин и ватные диски со столешницы, на один из которых выливает жидкость и, зацепив в грубом сжатии руку Арсения, приступает обрабатывать сбитые в кровь костяшки, игнорируя чужое шипение и попытку выхватить свою ладонь, — Где ты был? — Опять повторяет свой вопрос Антон, сталкиваясь с Поповым в зрительном контакте. — Разговаривал с твоим хорошим другом Серёжей. Так хорошо поговорил, что завтра он должен приехать и извиниться, — Арсений, чувствуя неприятный привкус спирта на губе, сплёвывает слюну в раковину, — говорю же, занимался своими делами, отдыхал. Всё так, как ты и сказал. В глазах Шастуна, Попов сейчас выглядит, как обиженная эскортница, которой не подарили желаемое колье или новый айфон. Подобное поведение он и впрямь порой наблюдал со стороны дам — попытки в сарказм, недовольство на лице и, как будто, отголосок невнятной обиды в голосе. Антон на всё это «представление» может только тяжко, судорожно, громко вздохнуть, и оторвавшись от обработки ладони Арсения, взять новую ватку, ещё раз выливая на неё жидкость. — Блять, присядь на пол, пожалуйста, — нервно выпаливает Шастун, параллельно этому «всплеснув» руками. У него в голове всё выстраивается только в один ком из абсолютного сумасшествия — все линии мыслей путаются между собой, завязывают узлы из натянутых нервов и крутят петли, одну из которых Антон уже морально натягивает себе на шею, готовясь к тому, что если сейчас Попов не выполнит его просьбу — градус накалится настолько, что Шастун, впервые за долгое время, и впрямь наорёт на Арсения. Но Попов, на удивление, слушается — выждав небольшую паузу, с ярким болезненным стоном, обессилено опускается на холодный паркет, находя бортик ванной в качестве опоры для спины, после чего рядом присаживается и Антон. — А теперь, блять, объясняй, что произошло и какого хуя ты истеришь, как баба? Что не так в моих словах было? — Шастун не отрывается от обработки разбитых костяшек, всё также с нажимом проводя по ним ваткой, но время от времени заглядывает в голубые глаза напротив, терпеливо дожидаясь ответа. Как правило, Антон наблюдал в них нескончаемую энергию, светлый блеск и радушное тепло. Сейчас же, когда Попов, с кровью на губе, ладонях и коленях, окидывает взором Шастуна — Антон не может заметить ничего, кроме явного изнеможения, особенно подчёркивающегося при помощи лёгких синяков под веками. — Как баба — ведёшь себя ты, — сквозь сжатые зубы, цедит Арсений, после чего откидывает голову назад, стараясь перетерпеть жжение от антисептика, — ничего не произошло. Просто я заступился за ещё одного человека, который, видимо, любит ебать мозги другим. Прям как мой бывший. Последняя фраза внезапно режет слух Шастуну, заставляя приостановить дезинфекцию руки Попова, на пару мгновений замерев прямо так, с ваткой на ране. — Ты вот щас серьёзно? — У Антона в голове будто решается «дважды два», находится недостающая деталь пазла или вспоминается последнее слово для завершения сканворда. Всё встаёт на свои места, и от того, что резко это происходит — Шастун даже не сразу находит слова в своей голове, — Блять, — Антон откладывает ватный диск в сторону, присаживаясь ещё ближе, и обхватывает ладонями голову Попова, слегка склоняя вниз, дабы тот взглянул на Шастуна, — я не пытался выебать тебе мозг, — Антон говорит вкрадчиво, тихо, так, словно если он будет говорить быстрее и громче — Арсений банально его не услышит, хотя, возможно, отчасти в этом и есть правда, поскольку чужая сторона несколько «юношеского» бунтарства, которую Шастун видит у Попова впервые, ещё не особо «прощупана» и ясна, — я просто так привык. Без сарказма. Привык, что это нормально в… — Антон себя вовремя останавливает на пару секунд, чуть не проговорив «в отношениях» — точно лишнее сейчас, — нормально между людьми. У меня так с бывшими было, у друзей с бывшими так было. Блять, даже у моих родителей так было. Я привык, что нет ничего хуёвого просто отпустить какого-то человека погулять, если видишь, что он заёбаный. Понимаешь?       И Попов — понимает. Понимает его мотив, понимает посыл, с которым была сказана столь едкая, на первый взгляд, фраза. Понимает Шастуна, и из-за этого на лице растекается мягкая улыбка, сопровождаясь уставшим взглядом. — Тебя лечить надо, — хрипло проговаривает Арсений, поднимая одну руку и перехватывая ей ладонь Антона, в следующий миг переплетаясь пальцами с чужими. — Блять, вот кого из нас лечить ещё надо, — смеётся Шастун, обнажая белые зубы, — мир? — Антон притягивается ближе к Попову, утыкаясь носом в ожидании ответного «да». Шастун чувствует себя ребёнком, поссорившимся с одногруппником в детском садике из-за неподелённой игрушки. Ребёнком, но до безумия счастливым, свободным и ещё неиспорченным, словно действительно вернулся в свои младшие года, когда на его пути ещё не встретились проблемы, а слово «наркотики» он мог услышать только из новостного выпуска по телевизору. — Мир, — усмешка непроизвольно слетает с уст, однако мгновенно затыкается поцелуем, в который Антон его утягивает, подавшись к губам.       Попов чувствует лёгкую боль на месте раны, но та — уходит на второй план. На первый — со всей скорости влетает неоднозначное «люблю» в голову.