Наркоман

      Антон практически понимает, что значит «любить», хоть и совсем не задумывается об этом. С Арсением нельзя о чём-то думать — тот словно торнадо рушит все рамки в голове Шастуна, выбивает из него яркий смех с тёплой улыбкой и греет в ленивых объятиях так, что всё замёрзшее и охладевшее внутри — оттаивает. Антон не чувствует себя юной девочкой, которая впервые вступила в отношения с «крутым» парнем из одиннадцататого класса, не чувствует себя принцессой, нашедшей своего принца, не чувствует себя подростком, который влюбился во взрослого мужчину. Антон чувствует, что он нашёл своё пристанище, где впервые за всю жизнь по-настоящему спокойно и тихо. Своё место. В утренних поцелуях, аккуратных, чтобы не доставить разбитой губе Попова дискомфорт, в активных и беззаботных разговорах при совместном завтраке, в ощущении чужой ладони на своей талии, неторопливо поглаживающей, пока глаза устремлены в телевизор, в совместной прогулке за новой пачкой красных «мальборо» и разделённой на двоих сигарете, в ожидании Арсения, словно мужа, пока тот уезжает в больницу, дабы удостовериться, что никаких переломов или трещин у него нет. В улыбке — «мне хорошо с тобой», в глазах — платоническое доверие, на языке — не слетающее, но удерживающееся «люблю» и ещё сотня слов, которые под итог возвращаются на подкорку сознания и продолжают там находиться ровно до тех пор, пока желание выразить свои чувства не обжигает заново. Шастуну эмоции прошибают взрывом всё нутро, на клочки разрывая моменты из прошлого и вдребезги вышвыривая из черепной коробки многочисленные «так неправильно», потому что Арсений — правильно его целует, правильно прижимает к себе, говорит правильные слова. Попов — правильный человек в его жизни, и Антон захлёбывается в этом ощущении напрочь, прекращая мучать себя нерешительностью.

***

      Весь день Арсений буквально горит праведной гордостью, и причина, в целом, довольно понятна, однако достигает своего апогея, когда пространство квартиры разрезает короткий громкий звук дверного звонка. — Кто в такое время мозги ебёт? — риторически вопрошает Антон, нажимая кнопку пробела на ноутбуке, тем самым приостанавливая очередную серию сериала, что единогласно был выбран для просмотра в довольно ленивом состоянии пару часов назад, как только Попов с уставшим видом вернулся из поликлиники. — Я ведь обещал, — с лёгкой поволокой усмешки, игривым полу-шёпотом начинает Арсений, — кое-кто сейчас зайдёт, извинится перед тобой и съебётся. Съебётся и отсюда, и из твоей жизни, — на лице Попова рассекается самодовольная улыбка.       Арсений любит доводить дело до конца, вне зависимости от того, что это — сложный рецепт для ужина, положительное лечение пациента или разборки с кем-либо. Любит ставить точки над «и», любит решать неразрешённые задачи, любит наводить порядок в собственной жизни. И, по неопределённой причине, этот самый порядок в собственной жизни — сейчас напрямую связан с порядком в жизни Антона. — Пошли, — Попов оставляет мимолётный поцелуй на затылке Шастуна, от которого тот довольно усмехается, и вытягивает руку из-под шеи Антона, прекращая крепко приобнимать того. Шастун не уверен, что хочет видеть Сергея. Гораздо комфортнее невинно лежать на кровати, уткнувшись взглядом в экран ноутбука и не чувствовать, как внутренний неуверенный ребёнок сейчас клокочет «страшно» где-то в черепной коробке. Антон умеет постоять за себя лишь в теории — умеет сжимать кулак, умеет бить наотмашь, умеет нажимать на кнопку перцового баллончика и, как обычно он это делал лет в восемнадцать, когда по пьяни попадал в драку из-за флирта с занятой девушкой, вызванивать своего телохранителя, обычно поджидающего в автомобиле у клуба. Только в данный момент — силы и моральная готовность к драке отсутствуют, брызгать спреем в помещении — нельзя, а личный охранник был уволен от ненадобности ровно в тот момент, когда Шастун попал в реабилитационный центр. Но повторный звонок в дверь заставляет Антона шумно вздохнуть и, небрежно убрав ноутбук с ног на одеяло, встать с нагретой постели, направившись в прихожую. Попов не отстаёт — идёт сзади, поспевая за Шастуном, и останавливается поодаль лишь когда Антон оказывается напротив двери, предпочтя встать отстранённо и не вмешиваться в диалог — всё, что Арсений хотел сказать Матвиенко, он сказал ещё вчера. Больше слов и времени — у него для Сергея нет.       Антон прихватывает пальцами щеколду и неуверенно проворачивает её, следом нажимая на ручку двери и отворяя. В лицо сразу же бьёт лёгкая прохлада, доносящаяся из подъезда, тело — пробивает ежесекундной тревожной судорогой, а в глаза — бросается холёное и ненавистное лицо Сергея, на котором продолжает держаться излишняя самовлюблённость даже вкупе с синяками и опухшим носом. — Чё пришёл? — Шастун звучит тихо, боязливо, словно считает, что Матвиенко прямо сейчас достанет нож из кармана тонкой кожаной куртки и воткнёт в район печени. Но этого не происходит — Матвиенко лишь хмыкает, приподняв уголок губ, и делает шаг вперёд, почти сталкиваясь с грудью Антона. — Ничё. Извиниться хочу, братан, неправильно себя повёл, — от Матвиенко не веет досадой или сожалением — голос буквально пропитан самодовольством и нотами весёлого настроя, которые Шастун обычно слышал от него, когда Сергей уламывал девушку на секс, «выбивал» из кого-то долг путём бесчисленных угроз или же в очередной раз предлагал взять веществ. Антон отводит взгляд в паркет, бездумно смотря на соединения клеток пару секунд, и как итог — кратко кивает, с трудом найдя в себе силы на то, чтобы поднять взор на улыбчивое лицо напротив. — Ну, извинения приняты. Всё? — Шастуну не хочется слышать какого-либо ответа и видеть перед собой Матвиенко в целом. Ему хочется сжаться, захлопнуть дверь перед носом Сергея, закрыться на ключ для большей безопасности и охладить лицо водой, возможно — принять недолгий душ, «спрятаться» в душевой кабине минут на десять ото всех, включая самого себя и собственное сознание с тревожащими мыслями, чтобы потом вернуться в кровать уже более «отрезвевшим» от происходящего. Один вид Матвиенко заставляет «окаменеть» всему внутри и чувствовать, как болезненный страх вместе со смытыми воспоминаниями проникают в мозг. — Да всё, братан, всё. Давай, — с ядовитой улыбкой, слегка усмехается Сергей и, без какого-либо предупреждения, достаёт ладони из карманов, в миг обхватывая Антона за талию и в одном движении притягивая к себе для объятий. Шастун вздрагивает, внезапно для самого себя округляя глаза и несколько брезгливо вздёргивая руками вверх, стараясь уйти от прикосновений Матвиенко, однако продолжает чувствовать грубые «приятельские» похлопывания по всему телу. — Хорошей ночи тебе, — заключительно произносит Матвиенко, параллельно с этим ловко размещая ладонь под поясницей и, в попытке отвлечь очередным резким хлопком по спине, совсем слегка оттягивает ткань заднего кармана на пижамных штанах Антона, вкидывая небольшой свёрнутый зиплок с белым порошком внутрь, раннее зажимаемый между пальцев. — Блять, и тебе хорошей ночи, Сергей, — внезапно раздражённо чеканит Арсений, ещё пару секунд назад молча тупящий взгляд об пол, за пару больших шагов оказываясь позади Шастуна. Для Антона это — буквально кинутый спасательный круг, за который он цепляется в обнадёженном взгляде, точно дворовой щенок, которого выкинули на улицу. — Да всё, брат, ухожу, — с лёгким смехом реагирует на резкий порыв Попова Сергей, отцепляясь ладонями от тела, словно цепкими щупальцами, — удачи. Последнее слово Матвиенко выцеживает, будто плевок яда. Арсений этого не терпит, в отличие от «вкопанного» Антона, подаваясь вперёд и потягивая дверь за ручку на себя, закрывая ту с таким хлопком, что удар ветра проносится по телу Шастуна. — Всё хорошо? — Глухо уточняет Попов, пока проворачивает щеколду. Арсению самому уже тошно. Тошно от Матвиенко, тошно от столь потерянного Антона, вызывающего бессознательную тревогу, тошно от осознания, почему человек, который ему не безразличен, сейчас не дотягивает до отметки «в норме», что мысленно заключает Попов у себя в голове исходя из вида Шастуна. Антон держит пугающую паузу, которая буквально кричит на Арсения в давящей тишине, однако неожиданно для самого себя — разрушает её кивком головы и мягкой улыбкой, от которой внутри Попова разливается обжигающее тепло, в миг обволокшее рёбра и лёгкие, вздымающиеся под бледной кожей. — Да, — Шастун усмехается, когда чувствует, как Арсений по-родительски помещает крупную ладонь на впалую скулу, осторожно поглаживая большим пальцем, и таки находит в себе силы поднять взор, заглядывая в кристально-голубые глаза напротив, — всё хорошо. Всё нормально, реально. Только ополоснуться хочу. В душ схожу и вернусь, окей? — Окей, — Попов не замечает, как расслабленно ухмыляется, от чего на лице появляются впалые ямочки. Он вновь видит какого-то «чистого» ребёнка перед собой. Такого, которого хочется прижать к себе, крепко обвить его тело руками и говорить «всё хорошо», чередующееся с несколько отеческим «я тебя люблю». Прямо здесь, в прихожей, наплевав на паркет, своей прохладой обжигающий ступни, и совершенно всё, что было пару минут назад. Забыть, забыться, забиться в этой квартире вдвоём и прокручивать «теперь всё будет нормально» у себя в голове. Арсений, впрочем, своим желаниям не перечит — с тяжёлым вздохом помещает вторую ладонь на спине Антона и подытоживающе тянет на себя, уперевшись носом в чужой висок. — Хороший мальчик, — с лёгким смешком выпаливает Попов, вызывая у Шастуна зеркальную реакцию.       Антон слабо представляет, что значит «подходящий момент» — ещё никогда он об этом не задумывался. Обычно он просто говорил «чё, мы типа мутим?» после секса даме, с которой оказывался в одной постели далеко не впервые, пару раз, ещё будучи в школе или в университете — без причины предлагал встречаться самой «популярной» или красивой девушке в учебном заведении, однажды — пьяный сказал Варнаве неловкое «может, давай встречаться?», на что подучил гораздо более уверенное и ёмкое «ты идиот?». Никогда он не плавился под взором чужих глаз, мешкаясь и катая фразу на языке, будто жвачку или конфету, которая, правда, не приносит удовольствия, а наоборот — вызывает в голове сплошное «выплюнь» и сомнения в самом себе. — Арс, — обращение вылетает в район затылка Арсения, заставляя Попова сосредоточиться и слегка отстраниться от Антона, «перетекая» руками на чужие предплечья. — Что? — Взгляд Арсения устремляется в чужие глаза, явно желающие сбежать от пристального взора, что особо отражается в неуверенном прикусывании губ и в общем «помятом» виде. Шастун так не может. Шастун может лишь как девственница — не видя свою пассию, глядя куда-то в стену, желательно — совсем без света. Шастун не умеет. Не научился, не видел примеров, не знает, как надо. Поэтому снова «глотает» все буквы и мотает головой из стороны в сторону, сумев только податься вперёд и оставить на губах Попова короткий, практически «детский» и неловкий, скомканный поцелуй. — Ничего. Я в душ схожу и вернусь. Сериал без меня не смотри, — с обнажёнными в улыбке зубами, глупо отшучивается Антон, вырываясь из хватки ладоней на своём теле. Из хватки ладоней, которые хочется ощущать везде. Ладоней, за которые хочется держаться, переплетя длинные пальцы между собой. Ладоней, которые хочется по праву называть «своими» и ревновать, бить посуду, как истеричная жена, если те вдруг начнут оглаживать чужую кожу. Но Шастун от этого снова сбегает, при чём в прямом смысле — неловко пятится назад и, видя безмолвное согласие, смешанное с непониманием, на лице Арсения, разворачивается в сторону ванной, куда быстро заходит и закрывается на щеколду. Сердце буквально заводится в трепете, словно раньше оно и вовсе не билось.       Внутренний голос Антона — кричит ему «пиздец», внутренний голос Арсения — говорит ему тихое «идиот» и морально даёт подзатыльник. «Идиот», потому что влюбился в пациента и нарушил все собственные принципы. «Идиот», потому что ничего с этим не делает. «Идиот», потому что подсознание уже устало повторять, что, кажется, Шастуна нужно «брать в свои руки» во всех возможных смыслах, повсеместно оставлять на его коже чувственные поцелуи и показывать, что он нужен. «Идиот», потому что невольно бежит от себя, тем самым — отдаляется от Антона и личного счастья, хоть пока и не критично. Арсений думает, что дальше так нельзя. Нельзя позволять круговороту из недосказанности пожирать его чувства, накапливающиеся в грудной клетке и, постепенно, уже ломающие последние детали сложной конструкции под названием «нервная система». У Шастуна же она — и вовсе будто давно отсутствует, сбежав от своего обладателя ввиду усталости. Внутри лишь хаос и повсюду разбросанная тревога: в голове — в виде «лишних» мыслей, в сердце — в виде учащённого ритма, в руках — в виде тремора, что мешает элементарно снять с себя одежду, залезть в душевую кабину и приступить щедро омывать своё тело.       Антона трясёт, как наркомана под веществами или собаку под ливнем — не иначе. Мысль о том, что «всё закончилось» — вызывает не меньший страх перед неизвестным будущим, чем если бы отец сказал ему, что он снова едет в реабилитационный центр. Идея вновь попасть в больницу — гораздо привычнее, стабильнее или проще. Он прекрасно успел запомнить, во сколько и где у него подъём по расписанию, успел отложить в памяти имена нескольких медсестёр, сумел выучить карту здания и вряд ли когда-то забудет, где его бывшая «спальная», а где проходят встречи клуба зависимых и в какое время ему надо там быть. Перспектива же начать полностью «новую» жизнь, где, кажется, нет ни бывших друзей, ни решения всех проблем в наркотиках — не то, чтобы отталкивает. Скорее, вызывает тысячу вопросов. И все эти вопросы Антон от себя гонит — чуть ли не пытается вымыть их из собственной подкорки, пока, прижавшись к стенке душа, с яростью трёт тело ладонями, игнорируя воду, попадающую на лицо струями из шланга с распылителем.

«Когда кого-то любишь, тебе без этого человека прям хуёво становится. Он как будто часть тебя забирает. А когда это взаимно — вы как будто забираете эти части друг у друга, и без них уже как-то не в кайф. Понимаешь?»

Шастун вспоминает их первый искренний диалог с Поповым, чертыхается морально и физически, процеживая короткое «блять» сквозь зубы, и обессилено оседает вниз. Он понимает. Наконец понимает всё, что Арсений сказал ему в ту ночь, когда Сергей впервые пришёл в квартиру пьяный, ощущает в себе до каждой буквы те чувства, что пытался передать ему Попов, и сдаётся. Улыбается, нервно смеётся, откидывая голову назад, и тяжело вздыхает. Он осознаёт одну довольно простую вещь: дальше бежать — не хочется. Хочется быть нужным и иметь нужного человека, отдавать всего себя в любых прикосновениях и, наконец, спустя долгие годы жизни, стать честным. В первую очередь — перед собой.       Шастун шмыгает носом и в миг закашливается, когда вода сквозь ноздри проходит в горло. Неловкая ситуация заставляет в миг отрезветь и «вынырнуть» из морящих раздумий, ввиду чего Антон спешно поднимается, проворачивает кран, останавливая поток воды, и раздвигает стенки душевой, выходя из кабины. Внутренняя неуверенность сбивается внезапно появившимся «пора». Антон хватает чистое махровое полотенце, наспех вытираясь им, натягивает спальные штаны, небрежно скинутые на пол, и, нажав на ручку двери, уверенно выходит из ванной комнаты.       Белое, отчасти напоминающее «больничное» освещение квартиры, вместе с нависшей тишиной, давит на мозг. Шастун мысленно подмечает, что обстановка его квартиры — однозначно идеально подходит лишь для спешного секса с незнакомками, шумных вечеринок с наркотиками или для провождения времени на отходах после веществ. Атмосфера едва ли располагает к признаниям в любви, семейного быта или душевным разговорам. Однако, Антон это всё давит, и с видом, словно вколол себе дозу адреналина, заходит в спальную, сразу же присаживаясь около Попова с краю кровати. — Ты чего так долго? — Томным шёпотом вопрошает Арсений, с приглушённым стуком откидывая айфон на постель, кой ударяется об мягкий матрас, и склоняет голову к плечу, направляя заинтересованный взгляд на лицо Шастуна, явно взведённого по неизвестной причине, которую Попов, машинально перебрав у себя в голове пару вариантов, так и не распознаёт. — Ничего, — у Антона нет желания разгонять себя на длительные монологи о том, что происходило в душе, поэтому предпочитает лишь мотнуть головой и присесть поудобнее, — я тебе в прихожей недоговорил кое-что.       Ещё в детстве, когда мать приводила Шастуна к доктору для сдачи крови из пальца, та успокаивала Антона обнадёживающим «это не больно, как комарик укусит». Шастун в это свято верил, хоть и на «комарика» это едва ли было похоже — в разы больнее, неприятнее и каждый раз вызывало горькие слёзы. Но сейчас — Антон вновь гложет себя этой фразой, сравнивая слова, рвущиеся из него наружу, с походом к доктору. Только в данный момент — надежды на лучший исход гораздо больше. В конце-концов, до плача это его точно не доведёт. — Что недоговорил? — Попов подтягивается на постели, меняя своё положение на более сидячее, и озадачено сводит брови к переносице. Шастуну бы валерьянки с феназепамом, но у него — только Арсений, с выжидающим видом смотрящий в глаза, от контакта с которыми Антон упорно пытается спрятаться, словно прожигая дыру в паркете своим взором. — Хотел сказать, что… — волнение накрывает с головой, сбивая Шастуна с толку. Антон сам не замечает, как крепко сжимает ладони между собой, потирая большие пальцы друг об друга, как начинает кусать губы, делая те ещё более алыми, и как быстро краснеют щёки, — спасибо, во-первых, за то, что ты сделал для меня, типа, это пиздец, как приятно, и… — Шастун не знает себя такого — даже не подозревал, что где-то внутри него глубоко засел скромный подросток, который способен выглядеть так, будто признаётся своей однокласснице в любви, — и, короче, я ещё хотел сказать, что, походу, я к тебе испытываю, типа… У Попова, от открывающейся ему картины, лёгкое переживание по швам рвёт оставшиеся нервы. Арсений буквально не выдерживает — с тяжёлым вздохом подсаживается к Антону и, не распоясываясь на прелюдии и чуткость, перехватывает Шастуна за плечо, в резком жесте притягивая к себе. — Что ты мне хотел сказать? — Попов — не экстрасенс. Не умеет читать мысли, не научился, за всю жизнь, считывать по одному взгляду эмоции, и уж тем более — залезать в чужие головы, если речь идёт не о лечебном терапевтическом процессе. Но увиденные многочисленные улыбки, неловкие, необязывающие к чему-либо поцелуи, порой тёплый смех и, на удивление, спокойное дыхание под боком — подводят к довольно логичному выводу о том, что в эту секунду хочет сказать Антон, — М? — Своеобразно переспрашивает Арсений в ответ на монотонное молчание и, стараясь подтолкнуть, буквально выжать из Шастуна слова, уверенно подцепляет чужую челюсть, вынуждая Антона столкнуться с ним в зрительном контакте, — я к тебе тоже испытываю чувства. Сказать это — удаётся Арсению лишь при помощи контраста с Шастуном, сгорающего в смущении и запинаниях. Последние дни и вовсе нельзя назвать спокойными — в воздухе, в ногу с уютом, параллельно висела ощутимая линия недосказанности, которая чуть ли не свелась в игру «кто быстрее сдастся». И Попов сейчас не может понять, кто под итог «сдался», ровно также, как и Антон. Никто об этом, впрочем, задумываться не желает.       Шастун с улыбкой на устах тянется к губам Арсения, с поцелуем наваливаясь всем телом, из-за чего Попов мгновенно падает спиной на матрас и издаёт глухой стон — синяки, как последствия после драки, дают о себе знать. Только Арсений на этом не зацикливается — Арсений окончательно зацикливается на Антоне. Чувствует себя помешавшимся идиотом, который готов отдать всего себя за ощущение пухлых губ на своих, который способен пойти на любые траты, чтобы повторять происходящее циклом, который может заплатить чем угодно, лишь бы получить разрешение утонуть в моменте с концами. И это разрешение он невербально получает от Шастуна, когда тот, не разрывая поцелуй, перебрасывает одну ногу через Арсения, садясь бёдрами на его пах. Попов не упускает инициативу — поместив одну ладонь на затылке Антона, дабы не останавливать прикосновения, второй тянется к ягодицам, накрывая одну из них и приступая настойчиво поглаживать. Но уже спустя пару секунд — резко останавливается всем телом. Попов ловко пролезает в задний карман чужих штанов пальцами и, подцепив небольшой пакетик, вытаскивает его, одновременно поместив руку на плече Шастуна, чтобы грубо оттолкнуть того от себя, уже через мгновение откидывая взглядом зиплок с порошком. — Это что? — С тяжёлым придыханием скорее комментирует, нежели задаёт вопрос Арсений. Вопрос — это когда хочешь узнать ответ. Попов же — и без вмешательства Антона всё прекрасно понимает. До боли, злости в зрачках и «придурок», мысленно кинутого самому себе, — Это ты из-за этого так долго в ванной был? Поэтому сказать мне всё решил, да? Наркоман, блять, — Арсений усмехается, стараясь разглядеть в лице напротив хоть что-то, кроме пустого молчания, — Слезь с меня. Сейчас же, блять, слезь с меня.       У Попова в голове за считанные секунды проносятся картины вчерашней драки и кинутое Сергею «люди меняться умеют», на что внутренний голос моментально реагирует «видимо, нет», от которого Попов сжимает челюсть до выступающих желваков. — Я не знаю, что это, — в голосе чувствуется страх и болезненное непонимание, но Антон не начинает перечить или устраивать сцены — послушно слазит с чужого паха и хмурит брови, стараясь отыскать у себя на языке хоть что-то внятное, — бля, это не моё, реально. Давай тест сдам на вещества, если хочешь, блять, я не ебу, откуда эта хуйня у меня. Слова Шастуна для Арсения проскальзывают мимо ушей. Забытое чувство абсолютно чистой ярости — наполняет его, будто жидкость сосуд. Но Попов — всё это проглатывает. Проглатывает и встаёт с кровати, молча направляясь к двери. На вкус — однозначно хуже вчерашней крови из разбитой губы или дешёвой сигареты. «Предательство», в целом, всегда встаёт комом в глотке. — Я надеюсь, больше у тебя нет, потому что приезжать и откачивать тебя — я не собираюсь, — Арсений подаёт голос, лишь когда открывает дверь, оказываясь за порогом комнаты, — я съёбываюсь. Не знаю, во сколько вернусь. Делай, что душе угодно, хоть в притон едь, — Попов не хочет распинаться — завершает своеобразный монолог хлопком двери и направляется в свою комнату, приступая спешно переодеваться.       Всё происходящее — напоминает Антону сцену из дешёвой мелодрамы, где всё портится из-за недопонимания между двумя людьми. Только в тех фильмах, что Шастун смотрел, когда сидел рядом с матерью в детстве — кто-то бы обязательно сейчас встал, накричал, дал пощёчину за обвинения, потом в слезах всё объяснил и сцена бы кончилась, открывая дорогу новому сюжетному повороту. Антон — так не делает. Антон давит в себе желание врезать Попову и с тяжёлым вздохом откидывается на кровати, безмолвно позволяя Арсению собраться и выйти из квартиры. Или, возможно, скорее позволяет себе пустить всё на самотёк.