Наркоман

      Жизнь — умеет удивлять. Переворачивает всё за считанные секунды, создаёт новое и также его рушит. Арсений думает, что он однозначно не туда свернул, сделал слишком много неправильных вещей, и в этот список точно входят чувства к Антону. Чувства, которые он упорно в себе давит, когда уезжает с квартиры Шастуна, оставляя его наедине с порошком, и безмолвно едет в машине с выключенным радио до бара. Внутренний голос кричит монотонное «придурок», создавая в голове полный вакуум. Желваки напряжены, ладони сжимают руль до выступающих вен, голова — надменно-гордо закинута к верху всю дорогу, только обмануть себя не получается. Вся эта «гордость» растаптывается в щепки, когда Попов доезжает до заведения и заказывает там несколько шотов горькой водки, упорно вливая их в себя вместе со словом «отвратительно» в мыслях, сопровождающее каждый глоток.       Рано повзрослевший Арсений — может буквально всё. Он умеет спасать людей от алкоголизма и наркомании, на курсах учился помогать людям с психическими расстройствами — вплоть до шизофрении последней стадии, знает, как успокоить и обнадёжить родителей тех, кто попал в реабилитационный центр. Попов умеет заботиться о младших, включая маленькую племянницу, с которой тётя порой просила его посидеть несколько лет назад, и Арсений разрывался между приготовлением детского питания и попытками развеселить двухлетнюю девочку, зато — однозначно научился воспитывать и следить за детьми. Умеет также оказывать помощь и старшим, просто как «хороший человек» гоняя в аптеку за таблетками для бабушки или, пару раз, вмешиваясь в конфликт между родителями, чтобы успокоить их и те вновь крепко обнялись. Он умеет убираться, готовить, вовремя приходить на работу, не выпадать из своего графика, и при этом — выделять время на решение чужих проблем, таких, к примеру, как желание развестись с мужем у подруги, и своих, способных образоваться буквально в любую минуту, в виде абьюза в бывших отношениях, потери близких, нагнетающих мыслей в голове. Его стрессоустойчивости вполне могут позавидовать челябинские сталевары, его навык решать трудные задачи и искать выход из них — был бы прокачан до максимума, будь он персонажем в игре. Арсений буквально заточил себя под «идеального робота», способного натягивать на лицо улыбку, гордо расправлять плечи, если этого требует ситуация, и идти «в бой», чтобы спасать, служить опорой близким, отдавать всего себя в пучине проблем, именуемой «пиздец». Для всех вокруг — он так и остаётся «вежливым умным мужчиной» в педантично-выглаженной одежде, с сильными руками, которые могут без проблем прибить полку, если вдруг отец или одинокая знакомая попросят помочь с ремонтом, и забитой знаниями головой, на которую буквально набрасываются матери наркоманов, приходящих в реабилитационный центр, чтобы уточнить, что с их чадом и есть ли у этого «чада» прогрессия к выздоровлению. Только в глубине себя — Попов остаётся измученным и истерзанным собственными незакрытыми гештальтами, которому в сознании не хватает хотя бы слабого фонарика с айфона, чтобы пустить свет на обзор всех скопившихся внутри проблем и их решений. Арсений понятия не имеет, что ему делать с собой, кроме как напиваться спиртосодержащей жидкостью, он не может до конца осознать, что произошло с Антоном сейчас и что у них в целом происходит уже более месяца. Его жизнь кажется ему дремучим лесом, в котором то и дело, что появляются волки, которые терзают его, выворачивают наизнанку, а потом сворачивают своими зубами обратно, оставляя лежать в луже крови вместе с внутренним голосом, твердящим «опять проебался». И ровно то же самое происходит сейчас. Опять проебался, опять в баре, опять топит своё «я» алкоголем. Опять.

***

      Излюбленное заведение даёт нужные ощущения — по крайней мере, появляется ложное нахальное «плевать» поверху искреннего «пиздец». Шумная музыка бьёт по мозгам, раздражая ушные перепонки басами, людям вокруг — нет никакого дела до Попова, пристроившегося на угловом диване вместе с порцией очередных шотов водки, неоновое фиолетовое освещение — скрывает отблесками теней сам силуэт. — Арс? — Знакомый Арсению голос пытается перекричать громкую музыку, однако получается плохо, — Арсений, блять, — крупная фигура, незаметно для Попова, оказывается рядом с ним на диване. Арсений непонимающе разворачивается к нежданному гостю, щурится, прихватывая пальцами стопку водки, и довольно усмехается, когда приходит понимание того, кто перед ним находится. — А ты хули тут, блять, делаешь? Чё, решил меня везде доебать? Я вне работы теперь, блять, тоже под контролем? — Попов сам не замечает, как с его губ слетают маты и довольно резкая реплика. Вероятно, трезвым он бы это не сказал, но о «вероятности» — Арсений вообще не задумывается, как, впрочем, и о чём-то другом. Грубить Воле — не в его стиле. Павлу, впрочем, едва ли кто-то вообще грубит — скорее наоборот, восхваляют даже за спиной и постоянно твердят о том, какой из него хороший психотерапевт. Попов эту позицию разделяет — всегда жмёт руку, когда они пересекаются на работе, порой пишет и сам отвечает на приглашение где-нибудь посидеть, в компании коллег или просто общих знакомых. Только сейчас — Арсений вообще не задумывается о том, кто плох, а кто хорош. Он понимает лишь то, что он устал. Наверное, устал также, как и Антон, раз тот однажды свёл себя с наркотиками и столь уверенно держится за эту ветвь своей жизни, но мысли о Шастуне Попов быстро гонит из головы, вновь прихватывая очередную стопку узловатыми пальцами. — Никто тебя не контролирует, Попов, ты просто бухой вусмерть, — в голосе Воли отчётливо слышна лёгкая брезгливость, ровно также, как и на озадаченном лице с нахмуренными бровями, — ты же не пьёшь особо. Чего накидался? Паша — не няня и точно не та «подружка», на чьё плечо можно положить голову и плакать, пока не израсходуется годовой запас слёз. Но Паша — однозначно и не тот, кто способен оставить хорошего приятеля в подобном состоянии. Воля характеризует для себя внешний вид Арсения, как несказанное «блять», пока в сознании, несмотря на выпитый раннее виски с колой, уже прорабатываются десятки мыслей о том, как можно улучшить чужое состояние и что сделать с, буквально, телом, не имеющим возможности даже здраво мыслить и контролировать свою речь. — А я праз… блять, праздную. Праздную, что отдыхаю от… долбоёба одного. Праздную, Паша, я отмечаю, понял? У меня праздник, — В довершение ответа, Попов умело вливает водку в рот и моментально проглатывает, морщась от едкого вкуса во рту, пока тянет свободную руку на чужое плечо и нахально укладывает ладонь на Павла, — Вот тебя кидали когда-то? Кидали, как, всмысле, когда это твой человек был, которого ты… бля, любишь, наверное, я не знаю. Наёбывали? Наёбывал кто-то, кого ты любил? Вот прям, блять, реально любил, наверное. Когда ты за человека по-настоящему беспокоишься, когда хочешь, чтобы ему хорошо было, чтобы не видеть, блять, его унылого ебала? Было? Арсений не старается подобрать нужных слов, как и не пытается сфокусировать взгляд на лице Воли, расплывающемся перед глазами каждые пять секунд. Паша степень опьянения видит даже под неоновым освещением, смазывающим точные контуры, как и отчётливо слышит довольно сумбурную речь, прорезающуюся сквозь гулкие басы из колонок — тут не требуется даже образование и квалификация психотерапевта, достаточно просто знать, какое у Арсения «базовое» состояние. И оно — однозначно противоположно этому. — Слушай, меня никто никогда так не кидал, возможно потому, что я с ебланами не вожусь, — орёт Воля на ухо Попову, и однозначно — врёт. Его кидали, много раз, как и он кидал других — этот круговорот вещей в природе стабилен для каждого человека, проживающего на планете Земля. Просто всё это, ровно также, как любая другая взрослая личность, он перерос. А ещё, помимо прочего — у Паши нет ни малейшего желания вступать в пьяные беседы с Арсением, на тему того, какие люди — бляди, и как «да пошли они все нахуй». Воля едва ли пересёк черту после одного виски, которую можно охарактеризовать, как «уже нетрезв», и находится в состоянии здравого разума. — Ну, тебе повезло. А меня кинул этот. И знаешь, чё? Он напиздел, что больше не долбит. Ну, наркоту. А я в его… его штанах, блять, нашёл зиплок, — Арсений уже норовит потянуться рукой к последней стопке, что заманчиво стоит на столе и поблёскивает своим содержимым при свете падающих фиолетовых софитов, но Паша резко и уверенно обхватывает его запястье, заставляя повернуться на себя. — Сеня, Сень, ты слышишь меня? Мне, конечно, очень жаль, что у вас там какая-то история любви не задалась, но ты в хламину. Слышишь меня, Арс? Тебе домой надо. Пойдём на улицу, поговорим, хорошо? — Павлу играет на руку его умение общаться с самыми разными людьми. Работая с Поповым в одной клинике, специфика их работы была примерно одинаковой, а «клиенты» — и подавно. Только если Арсению иногда требовалось включать «злого дядьку», который за непослушание может невзначай кинуть лживую угрозу или повысить тон, то Воле — наоборот, необходимо оставаться рассудительным и спокойным специалистом, которого он сейчас упорно пытался проигрывать при диалоге с Поповым. — Похуй, пошли, — вальяжно отвечает Попов и, дождавшись, когда Паша встанет из-за стола, следует за ним, пробиваясь сквозь тела людей до самого выхода. — Машина твоя где? — Твёрдым тоном вопрошает Воля, придерживая Арсения за плечо. Тот лишь тыкает пальцем на ближайшую припаркованную чёрную иномарку, после чего тянется ладонью в карман джинс и вытаскивает ключи, протягивая Паше, позволив ему перехватить их, — пошли, довезу тебя до дома. Я в состоянии ещё, в отличие от некоторых. На самом деле, во всей произошедшей ситуации — Попову несказанно повезло. Повезло в том, что первый пришедший на ум бар — это место, где обычно они собирались своей компанией «друзей-коллег», повезло в том, что именно сегодня Воля тоже решил туда заглянуть, и повезло, что именно, собственно, Воля, а не любой другой коллега — с ним общение было наиболее неформальным, чем с любым другим специалистом из их больницы, что либо отличались по возрасту, либо по предпочтениям в юморе и порой могли не понять дружеских «подколов». Вероятно, если бы обстоятельства сошлись иначе, Арсений сейчас сам бы отправился за руль своего автомобиля, а там — уже неизвестно, что могло произойти. Но не произойдёт.       Павел нажимает на кнопку разблокировки машины, практически затаскивая Попова на пассажирское сидение и захлопывая за ним дверь, а сам же — обходит на другую сторону и садится за руль, уверенно заводя авто. — Ко мне поедем. У меня жены нет дома, она к родителям свалила как раз, так что спокойно проспишься у меня, — утверждает Воля и слегка прокашливается в кулак, пока параллельно уже выезжает с парковочного места. — А у меня ты спросить не забыл? Ну там, куда бы я хотел, не? Может, я к себе на квартиру хочу? — К долбоёбу этому, который кинул тебя? — Резко затыкает Павел Арсения, едва дав ему договорить последнее слово. Попов даже хмурится от интонации Воли, стараясь уловить ответный взгляд, но видит лишь расчётливый и строгий взор чужих глаз на дорогу, с уже начинающим сменяться видом. — Да нет, я про свою квартиру. Типа, именно свою, понял? — От чужого холода в голосе, у Попова появилось лёгкое и едва заметное замешательство, которое было ему совершенно несвойственно. Попов скорее сам введёт кого угодно в ступор, а после этого ступора — ещё и закопает моральное «я» под парой метров земли, накрепко залитой сверху бетоном. — Чтобы ты потом из своей квартиры опять в бар бухать поехал? У тебя варианта два — либо ко мне, либо могу тебя твоим родителям отвезти и в руки отдать, как школьника. Выбор за тобой, — усмехается Воля, тем временем, придерживая курс к своей квартире. — Ну, похуй. Поехали к тебе.

***

      Поездка проходит молча. Хоть Арсению и не мешало бы отключиться, чтобы остановить поток бессмыслицы у себя в голове — в машине он этого делать не хочет, тем более, когда видит настолько сосредоточенного и несколько необычного, относительно своего стандартного поведения, Павла. Попов бы спросил, что не так или что вообще происходит, но только ничего адекватного в мысли не лезет, да и на разборки он сейчас не горазд. Выжжен другим дотла. Другим, забавным, красивым и сломанным, будто огромный дом из «Lego» или корабль, потерпевший крушение. Хотя, скорее, «крушение» — это уже не только про Антона. Это про всё то, что происходит сейчас с каждым по отдельности и целиком. Впрочем, Попов догадываться о том, чем занят Шастун сию секунду — не может. Тут только два варианта — либо дома, либо в трипе. В первом варианте — ему хочется думать, что абсолютно плевать, во втором — он устал и даже не хочет об этом размышлять. Замкнутый круг неведения, замыкающийся ровно вокруг шеи Арсения и прекращающий давить лишь тогда, когда Воля припарковывает машину около своей многоэтажки.

***

— Пойдём, уложу спать тебя. Поспишь сегодня на половине кровати моей жены, главное ей не рассказывай, — смеётся Паша, выходя из машины и следом дожидаясь, когда выйдет Попов, чтобы заблокировать автомобиль и отдать ключи Арсению. — Почему не рассказывать? — На пьяную голову лезут совершенно тупые вопросы, никак не относящиеся к реальности. Но в степени тупизны их быстро понижает Воля, обернувшийся на Арсения, которого Паша уверенно придерживает за плечо. — А ты хочешь меня из семьи увести? — Смеётся Воля, параллельно нащупывая ключи в кармане белого худи. Попов на эту словесную выходку не отвечает — предпочитает проигнорировать, ссылаясь на какой-то юмор «с подъёбами» об ориентации, хоть Павел и пристально смотрит на чужое лицо, словно надеясь получить какой-то ответ. Но вплоть до подъездной двери — сплошная неловкая тишина, которую прерывает лишь писк домофона, когда Воля прикладывает магнитный ключ к датчику. — Ладно, заходи, — на выдохе тянет Паша и проталкивает Арсения в прохладный подъезд, попутно уважительно кивая и улыбаясь приветливой консьержке. Попов от столь резкого света щурится, хочет закрыть глаза целиком, однако не может себе этого позволить — уж каким бы он пьяным ни был, но дойти до квартиры нужно в целостности, хотя бы из уважения к своему хорошему знакомому. Воля методично нажимает на кнопку лифта, что подъезжает и открывает свои двери уже через пару секунд, куда неохотно заходит Арсений в сопровождении Павла. — Спать хочешь? — Уточняет Паша, пока жмёт на цифру нужного этажа и сильнее прижимается к Попову, дабы тот крепче стоял на ногах. Или вовсе не поэтому. — Алкоголь хочу, — смазано проговаривает Арсений и отворачивается от Павла, будто чувствуя чужую излишнюю близость. — Алкоголя тебе уж точно на сегодня хватит, — слегка замученно вздохнув, высказывается Воля. Попов думает, что, возможно, в чём-то Паша действительно прав — во всяком случае, в словосочетании «на сегодня», поскольку о планах на завтрашний день — Арсений даже не задумывается. Возможно, продолжить своё пьяное рандеву — вполне неплохая и достойная идея, учитывая, что забыться о случившемся хочется максимально. И сделать это — реально только двумя способами, один из которых — спирт, второй — сон. — Я могу тебе снотворное дать, если хочешь, — заботливо предлагает Павел, когда дверцы лифта открываются. Паша уверенно доходит до собственной квартиры, вставляя ключ в замочную скважину, и провернув несколько оборотов, наконец щёлкает ручкой двери, пропуская Арсения вперёд. — Что-то ты прям на заботу сегодня разошёлся, да? Я чего-то о тебе не знаю? Чё, нравится пьяным людям первую помощь оказывать? — Без капли смеха в голосе вопрошает Попов, стягивая с себя обувь, а следом и ветровку, которую Воля быстро забирает из рук, вешая в шкаф. — Да нет, чего так сразу, — лощёно улыбается Паша, направляясь в спальную и кивком зазывая Арсения за собой, — может, мне просто ты нравишься? — Добавляет, уже когда Попов проходит в комнату. Арсений хмурится, слегка искривляя губы, но таки стягивает с себя свитшот, который небрежно летит на пол. — Паш, у меня хуй, а не вагина. Путаешь что-то, — в попытке отшутиться, выдаёт Попов, переходя ладонями на ширинку джинс. Воля — самый прилежный семьянин, которого Попов только знает. Вечно восхваляющий свою жену, планирующий завести двух или трёх детей в ближайшем будущем мужчина — сейчас никак не вяжется с тем, какие «шутки» летят из уст Павла и какое поведение Арсений наблюдает со стороны. Даже алкоголь, под натиском ситуации, постепенно уходит на второй план, расступаясь пред здравым рассудком, медленно, но уверенно выходящим из тумана. — Да ладно, — ухмыляется Воля, уже стягивающий с себя узкие брюки и усаживающийся в одних боксерах на кровать, одеяло на которой он предварительно успел откинуть к низу, — а если, всё же, я ничего не путаю? — Интонацией с нотой заинтересованности, вопрошает Паша, одновременно с этим обводя глазами контур подкачанного крепкого тела Арсения. Воля сотню раз говорил себе, что он не гей. Он знал это, когда впервые познакомился с девушкой, в которую по-настоящему влюбился и с которой был хороший секс, знал это, когда в юношестве смотрел гетеросексуальное порно, знал это, когда женился на чудесной женщине, с которой он счастлив по сей день. Он всегда знал, что он не гей. Но однозначно начал догадываться, что бисексуал. Когда встретил одинокого и красивого парня в каком-то клубе, который после пары коктейлей смог увести его к себе в машину под предлогом «попробовать что-нибудь новое». Когда Воля, на просторах огромного количества порносайтов, наткнулся на видео с двумя мужчинами, и оно несомненно ему понравилось, исходя из бурного оргазма. Когда Воля, на постоянной основе, стал видеть Арсения, с его статной улыбкой, массивным силуэтом и крепкими венозными руками. Паша — однозначно не гей, и это совершенно точно, о чём знает каждый в его окружении. Но Паше нравятся мужчины. Нравится Попов. — А если ты ничего не путаешь, то попробуй развестись для начала, — на выдохе тянет Арсений и, стянув с себя джинсы с носками, ложится на постель. Находиться сейчас в горизонтальном положении рядом с Волей — довольно странно. Не то, что некомфортно — скорее напрягающе. Лежать рядом с красивым парнем, когда у него нет отношений, а у Попова чувств к кому-либо — Арсению несложно, скорее наоборот. Только в данной ситуации, вероятно, несовпадение сразу по двум пунктам, и у этих двух пунктов даже есть свои личные имена, данные им при рождении — Ляйсан и Антон, как бы Попов не хотел забыть Шастуна и выкинуть его из головы напрочь. — А зачем мне разводиться, если я просто хочу предложить тебе секс по дружбе? — Вопрошает Павел, подтягиваясь ближе к Арсению и приподнимаясь, перевернувшись на живот и подперев челюсть сжатым кулаком. — А с женой у тебя тоже секс по дружбе? — Попову сейчас эти диалоги вообще ни к чему. Не нужны, не интересуют, неуместны. У него только одно желание — выпить ещё алкоголя. Бездумно, безыдейно, без какой-либо финальной цели или точки предела. Просто хочется напиться. Так, чтобы отключиться, словить «белочку» и успокоиться на какое-то время — по крайней мере, до того момента, пока будет действовать алкоголь и его последствия, в виде завтрашнего похмелья, вполне способное перебить отягощающие разум мысли о чувствах. — Арс, ну мы же не первый день знакомы. Неужели не хочешь немного расслабиться в приятной компании и забыть о том пацане, который твоё доблестное сердце разбил, а? — Губы Паши расплываются в широкую светлую улыбку, в то время, как его свободная рука забирается под одеяло и нахально, без предупреждения сжимает член, благо, ещё защищённый тканью чёрных боксеров, — Тебе понравится. И мне тоже, я уверен, понравится. Все в плюсе. На скулах и шее Арсения моментально появляется лёгкий румянец. Попов флегматично смеётся, слегка облизывая губы и таки взглядывая в чужие глаза: — Паша, блять. Паш, я его люблю, — Попов шумно сглатывает подступивший ком вязкой слюны, — и я не… бля, — последнее слово издаётся стоном. Арсений не понимает, почему Воля так хорошо владеет навыками ублажения, но те ощущения, что он испытывает сейчас — однозначно высшего сорта. Попов чувствует, как чужая рука мягко приступает массировать его член через ткань, плотно обхватив в ладони, — Паш, я люблю Антона. Давай ты просто перестанешь и мы сделаем вид, что сейчас ничего не было, да? Павлу смешно. Смешно, потому что он знает, что Арсению приятно, как бы тот ни пытался твердеть про любовь к Шастуну. Смешно, потому что был бы Попов действительно против происходящего — давно бы оттолкнул или сказал более твёрдо, как он умеет это делать даже пьяный в ноль. Смешно, потому что в силу своей профессии, он отлично разбирается в бессознательной мимике и телодвижениях людей, и видит, какое удовольствие Арсений получает прямо в этот момент, но не хочет продолжать его по одной лишь причине — влюблённость в мальчика-наркомана. — Нет, Арс, я не прекращу. А твою любовь к Антону, честно говоря, я полностью понимаю. Я ведь тоже очень люблю свою жену. Просто у нас есть возможность отдохнуть, да? Так в чём проблема? — Не дожидаясь ответа, Воля внезапно убирает свою ладонь с чужого паха и меняет положение, сползая вниз по кровати, — Не забывай, я — психотерапевт. Считай, что это просто сеанс терапии твоего морального состояния. Павел, скинув одеяло уже на край кровати, уверенно прихватывает пальцами резинку боксеров и стягивает их, не давая Попову даже малейшего шанса на протест. Ладонь тут же обхватывает полу-напряжённый член, слегка приподнимая его, чтобы в следующий миг обхватить губами, плотно сжимая его и впуская в рот. Арсений стонет. Громко, протяжно, немного хрипло — так, как не стонал довольно давно. Только вот в ногу с наслаждением идёт давящее осознание измены, пусть и конкретно оговорённого факта отношений с Антоном у него и не было. За то, были и есть чувства — сильные, дурные и бурные. И, Попов уверен, совершенно взаимные. И со всеми этими чувствами никак не вяжется то, что сейчас его коллега по работе берёт член в рот — настойчиво, профессионально, ритмично и глубоко. — Ты же, блять, понимаешь, что я Антона хочу, а не тебя? — Томным хриплым шёпотом вновь вставляет свои комментарии Арсений, параллельно стараясь успеть хватать воздух грудью между сжатыми стонами, — Понимаешь, блять? — Попов рывком приподнимается на локтях и тянет одну руку к чужой шевелюре, грубо хватаясь за волосы и потягивая их вверх, тем самым заставляя Волю оторваться от дела и посмотреть на себя. — Так закрой глаза и представляй Антона, — улыбается Павел чуть распухшими от трения губами, — прекрати трахать себе мозг, лучше сделай это с моим ртом и расслабься, — Воля не намерен долго разглагольствовать, и потому, сразу после сказанной фразы, тут же возвращается к уже полностью вставшему крепкому члену. Арсений думает, что это всё — очень плохая затея. Думает, что он безумно хотел бы ощущать сейчас губы Шастуна на своём члене, насаживать его глубже, иногда оттягивая от паха для грубых пощёчин. Думает, что хотел бы видеть его раскрасневшееся лицо, хотел бы уложить на грудь и глубоко вставить, выбивая громкие, почти жалобные стоны. А ещё думает, что Паша — отличный психотерапевт, потому что, кажется, его совет работает. — Блять, — вновь хриплый шёпот, за которым следует продолжительный стон и ещё более грубое сжатие чужих волос, — глубже. Глубже бери, блять, в глотку, — требует Попов, однако как только Воля послушно выполняет команду с характерным давящимся звуком, Арсений больше не выдерживает. Кончает. Кончает ровно на мысли об Антоне, желании вдавить его в кровать и буквально выбить из головы «всю дурь». Мышцы всего тела в один момент напрягаются, собирая импульс лишь в одну точку и после — Попов стонет и тяжело выдыхает, наконец откидываясь на кровать. Павел знает, как угодить — аккуратно выпускает член изо рта и сглатывает, со сбитым дыханием валясь на свою половину кровати. — Я же говорил, что всем будет приятно, да? — С ухмылкой выдаёт Паша и похлопывает Арсения по груди, — Завтра нормально объяснишь мне, что за Антон и чё он там сделал тебе. Спокойной ночи.