Наркоман

— Ну? — Раздаётся гулкий и глубокий тон Павла в пространстве. Воля не целует Арсения в губы, не наглаживает его торс, не начинает утро с ещё одного минета и в целом не делает ничего, что обычно делают люди после проведённой ночи вместе. Скорее наоборот — просто сидит на краю постели и настойчиво, хоть и с тёплой улыбкой, смотрит на лицо Попова, словно мать, желающая разбудить своего ребёнка в школу, — Вставать планируешь? Арсений слова не сразу различает — просто слышит монотонный голос, не совсем отдавая себе отчёт в том, кто его обладатель. Жмурится, воротится, словно максимально пытаясь оттянуть момент поднятия своих век, но по итогу — сдаётся пред солнечным светом, слепящим глазные яблоки даже через пелену тонкой кожи. — Чё? — Первое, что выдаёт Попов, когда хмуро оглядывает незнакомые стены, а после смещает взор на самодовольного Павла, буквально излучающего удовлетворение и лёгкую усмешку. Над чем — Арсению не шибко понятно. — Да ничё. Четыре часа дня уже, пора в себя приходить, рассказывать мне, что послужило причиной твоему вчерашнему состоянию. Пользуйся, пока у тебя друг-психотерапевт есть, — Паша, на фоне Попова, слишком резонирует, но этому есть вполне ясное оправдание — резонирует и количество выпитого вчера, а заодно — количество проблем, накопившихся за последний день, где у первого — примерно ноль, а у второго же — где-то на две больше. — Ты сначала мне расскажи, что послужило причиной того, что я у тебя проснулся, — выходит несколько устало, хрипло, отчасти — сквозь нежелание элементарно открывать рот, не говоря уже о каких-либо вразумительных диалогах. Воле на это, в целом, плевать — не желающих говорить он видел каждый день по десять раз, с десяти утра по семь вечера, когда приходил в реабилитационный центр на работу, проводя беседы с пациентами, которых, в девяноста процентов случаев, туда упекли их родственники. Арсений, на квартиру Паши, отчасти тоже не по своему желанию попал, и потому ничего удивительного, в поведении Попова, Воля не замечает. Всего лишь коктейль из похмелья и недопонимания — не более. — Ну, — начинает Паша, плавно вставая с края постели и направляясь к выходу из спальной в гостиную, — во-первых, ты очень пьяный был, мне нужно было проследить, чтобы ты жив-цел остался, — речь абсолютно спокойная, расслабленная — издержки профессии, — а во-вторых, причиной послужило моё желание переспать с тобой. Это всё, вопросов нет больше? — Оборачивается Воля на завершении своей фразы, выглядя так, словно только что сказал не нечто более странное, чем точное время на часах. — Чё? — Уже в разы трезвее вопрошает Арсений, но в голове тут же проносятся картины вчерашней ночи — без деталей и подробностей, но картина Паши, делающего глубокий минет — является достаточной, чтобы закрыть столь короткий вопрос у себя в голове и прошептать тихое «блять», вжавшись затылком в подушку.       Попову кажется, что он попал в тупую Американскую комедию, где главный герой напивается до беспамятства из-за ужасной драмы, творит нечто «ужасное» невменозе, а после просыпается с незнакомкой в другом городе, пытаясь вспомнить всё, что привело его туда. Только есть, всё-таки, ряд отличий, поскольку проснулся он с другом, к тому же, всего лишь не в своём районе, а из «ужасного» — только пара лишних стопок водки, на ряду с необдуманным отсосом и согласием на него. Однако, схожесть с Американской комедией действительно есть — оба героя, как подмечает Арсений у себя в голове, однозначно тупые, раз позволили подобной цепочке событий вообще произойти. В целом, находясь в нынешнем состоянии и в созданных реалиях, Попов наконец-то может отчасти понять наркоманов, в особенности — Антона. Наверное, когда в твоей жизни происходит что-то «не то», неотъемлемые последствия чего ты уже физически не можешь изменить — единственным выходом остаётся изменить своё сознание. При чём, желательно, так, чтобы сорвало крышу и все буквы в знакомых словах поменялись местами, создавая из ёмкого «пиздец» — такое же ёмкое слово «похуй». Да и, в остальном, Арсения с Шастуном в попытках забыться отличает лишь одно — метод. Цель — у всех одинаковая.       Арсений напрягается всеми мышцами своего тела, чтобы найти последние остатки сил, сэкономленные организмом вчера, и таки поднимается с кровати, благо, наблюдая на себе боксеры — не настолько по-блядски всё выглядит, как могло бы быть. Джинсы находит на полу следом, которые удаётся натянуть, несмотря на головокружение, как и однотонный свитшот. Находиться в одежде рядом с Пашей — кажется как-то надёжнее, правильнее, безопаснее. По крайней мере, относительно возможности заиметь ещё и третью ошибку — точное повторение второй. — Слушай, я поеду, наверное, — неохотно тянет Арсений при выходе из спальной, тут же оглядывая Волю, педантично читающего неизвестную заумную книгу на подоконнике, вместе с сигаретой в правой руке и пепельницей в ногах. Павел смеётся — тихим, подавленным, кротким смехом, однако отпечатывающимся у него на лице в виде мягкой улыбки. Всё поведение Воли кажется Попову каким-то «выглаженным» с самого начала их знакомства — эдакий правильный мужчина, умеющий иногда сострить и часто любящий помолчать, вместо ответа на поставленный вопрос. Арсений эти психологические манёвры знает — не просто так образование получал, как и не зря проходил дополнительные курсы по повышению узконаправленной квалификации. Просто Попов выходил из роли нарколога ровно тогда, когда заканчивался его рабочий день и начиналась спокойная, размеренная жизнь, с фотографиями миловидных мальчиков в инстаграме, сексом с такими же привлекательными парнями, и где-то на фоне — бытовой жизнью, в которой нужно сначала приготовить завтрак, потом помыть посуду и следом, если это выходной — снова трахаться или заниматься чем-то более интеллектуальным. Паша же — не выходил из роли психотерапевта, вероятно, никогда, или же просто в эту роль толком и не входил — родился таким. Со всеми этими неудобными вопросами, умиротворённой натурой и напрягающими паузами. — Подойди ко мне, — ни то просит, ни то требует Воля, так и не отрывая взгляда от книги, после чего делает крепкую затяжку, выдыхая дым в окно, открытое на проветривание. Попов без особого энтузиазма преодолевает расстояние, глядя на Павла пусть и свысока, но такими же прежними, уставшими глазами, на которых, в принципе, всё написано довольно лаконично — «заебался». — Чё тебе надо, Воля? — Попов и без того удручён всем, чем только возможно, начиная от незнания, что предстоит делать с Шастуном, учитывая, что Антон находится под его своеобразной «опекой», заканчивая банальным похмельем, бьющим в голову трезвонящей болью. — Чтобы ты затянулся, — на выдохе после ещё одной затяжки, с ухмылкой выдаёт Воля, с заинтересованным взглядом протягивая сигарету Арсению. Попов не противится — чуть склоняется и обжимает губами фильтр, вдыхая дым с начинкой никотина в свой рот, после чего упирается виском в стену, прогоняя «серое облако» сквозь нос. — Это все твои пожелания? — Арсений флегматично запускает ладонь в собственные густые волосы, убирая тёмную чёлку назад, — Серьёзно, Паш, мне не до шуток. У меня там подопечный с парой грамм мефедрона, блять, или кокса на квартире. Воля, пожалуй, впервые видит Попова настолько озадаченным и потерянным. Без сомнений, он наблюдал его в самых разных состояниях на рабочем месте — видел его счастливым, что выражалось в белоснежной улыбке и лёгком смехе, видел его совершенно безразличным, когда под конец дня, спустя огромное количество особо буйных пациентов, он уходил домой. Воля видел его и злым, если случайно проходил мимо кабинета и слышал, как нарколог изрядно повышает свой тон в «профилактических» целях, видел, впрочем, и рассерженным, если Арсений шёл в палату, по просьбе медсестры, к какому-то слишком упрямому наркоману, не желающему выпивать свою порцию горьких таблеток. Но настолько разбитым — ни разу. Паша мысленно разбивает на три колонки всевозможные цепочки событий, которые можно разыграть в данной ситуации, чтобы как-то разрядить обстановку и сменить положение дел, но спустя пять секунд глухого молчания — чувствует щелчок в голове и, затянувшись в последний раз, тушит бычок об едва запачканную в пепле пепельницу. — А почему тебя это так волнует? — Наконец вопрошает Павел, параллельно откидывая книгу на ближайшее кресло и вставая с подоконника, вплотную подходя к Попову и прижимая его к стене, — Почему тебя так зацепил какой-то нарик, который даже не пытается лечиться? Ведь, если так посудить, если он всё ещё не идёт на поправку под твоим контролем, хоть ты и пытаешься ему помогать в этом, то может, это значит, что ему на тебя похуй? Что всё, что ты для него делаешь, ему нахуй не нужно? Может, это очередной папенькин сынок, который только и может, что нюхать кокс и трахать проституток без гандона, а? — Паша смеётся в лицо Арсению, внимательно наблюдая за чужим взглядом, чтобы удерживать зрительный контакт, — Ты, может, просто выбираешь не тех, Арс? — Не дав Попову возможности ответить, Воля резко подаётся вперёд, вжимая Арсения в стену, и нагло утягивает в поцелуй, проталкиваясь своим языком в чужую полость. Целовать Попова — не входило в планы Павла. Даже, скорее, основным планом являлось вообще никак не делать этого. Потому что «особые развлечения» в постели, пока жены нет дома — для него являются одним и чем-то совершенно незначительным — просто приятным занятием. Поцелуи же — это только маму в щёку и любимую женщину куда угодно. Никого более. Но «растормошить» и вывести Арсения из себя — Воле сейчас хочется. И не для того, чтобы потешить своё самолюбие, а банально чтобы оказать дружескую помощь и привести Попова встрой. И, кажется, срабатывает. Арсений сам не контролирует силу хватки, которой цепляется за шею Павла и отталкивает его от себя. Грубо, со всей силы, агрессивно. Потому что, мягко говоря, чужие выходки уже вышли за рамки чего-то терпимого, несмотря на уважение к Воле, хотя бы как к коллеге и приятелю. — Ты чё несёшь? Хули ты делаешь? В своём уме? Или ты сам с утра пораньше обдолбался чем-то интересным? — У Арсения буквально в миг загораются злостью светлые глаза, — Я всё понимаю, но жену свою дождись и её целуй, блять. А если по мужикам пойти решил, так вызови эскортника себе или в гей-клуб сходи, там желающих дохуя. Ты чё делаешь? — Попов делает шаг к Паше, но тот тут же врезается ладонями в грудь Арсения, останавливая его дальнейшее возможное сближение. — Вот, Арс. Вот теперь молодец, поздравляю. Узнаю в тебе нормального человека. Только теперь присядь, пожалуйста, на диван, и всё мне нормально объясни, что у тебя произошло, а не криви это прискорбное страдание на лице, уже правда надоело, — спокойным тоном произносит Павел, отшагивая от Попова, чтобы в миг ретироваться на мягкое кресло, убирая кинутую раннее книгу в бок и закидывая ногу на ногу. Арсений, на эти эмоциональные качели, уже никак не может отреагировать, кроме как тяжёлым протяжным вздохом и своеобразным послушанием — проще прислушаться к Воле, нежели устраивать скандалы с громкими хлопками дверьми. Паша ведь тоже не промах — специалист в своём деле, и это единственная причина, по которой Попов садится на диван, вальяжно укладывая руки на спинку. — Да ничего особенного не произошло. Помнишь ведь парня того, который три года у нас лежал? Которого ещё не навещал никто почти, только родители, и то редко? Выёбистый такой, Шастун фамилия. Помнишь? — Пытается дать описание Антону Арсений, на что получает одобрительный кивок головой от Воли, — Ну, вот, это я с ним живу, рассказывал тебе уже. И как-то мы, наверное, притёрлись друг к другу со временем, он нормальным стал, реально без выходок каких-то. И чё-то, не знаю я, в какой момент, просто как-то чувства возникли. Реально влюбился в него, настолько, что даже пиздился за него, прикинь, — ухмыляется Попов впервые за долгое время, словно вспомнил что-то тёплое. — Пиздился? — Скорее для «галочки» переспрашивает Воля, сводя брови к переносице и вопросительно прогибая одну, от чего на лбу образуется пара едва заметных морщин, — С кем ты уже подраться за него успел? Откуда героизм такой? — Хмыкает Павел, после чего, недолго погодя, встаёт с кресла, направляясь к подоконнику, чтобы схватить пепельницу и вернуться обратно, гостеприимно поставив её рядом с Арсением, второй рукой пролезая в карман домашних серых штанов, вытягивая оттуда пачку синего «Winston» с зажигалкой внутри, — Покури, легче будет, — предлагает Паша, кладя сигареты на чужие джинсы, — и рассказывай, с кем ты там и почему «пиздился». Бывшая эскортница доконала его, или как? — Издаёт смешок Павел, обратно присаживаясь на кресло. Попов ему небезразличен. Не то, чтобы до одури и чистой любви, но уж точно — до дружеской руки помощи и симпатии, как к красивому мужчине, с которым он, как минимум, уже провёл неплохую ночь, пусть тот и был пьяным вусмерть. А вдобавок — Воле просто нравится. Банально нравится докапываться до истины, решать чужие задачи, которые кому-то кажутся непосильными, и находить в них элементарную логику, выстраивая план дальнейшего решения проблем. Все свои «загоны» — он уже давно привёл к общему знаменателю. — Да нет. Просто, можно сказать, бывший друг его, хуёво с ним обращался. Антон как-то поехал к подруге своей, а к той пришла знакомая с этим мудаком. Ну и, короче, — Арсений ненадолго прерывается, пока достаёт из пачки сигарету с зажигалкой, дабы поднести ко рту и поджечь ту, делая крепкую затяжку, — тот мужик подсыпал наркоту Антону. Дохуя. Прям до передоза. Он сам наркоту не хотел даже, мне подруга его сказала, — Попов вдруг делает беспричинную паузу, словно пытаясь вновь переварить случившуюся ситуацию, — В общем, эта же подруга Антона написала мне потом, я приехал, откачали. А потом как-то захотелось разобраться с этим другом его бывшим, не знаю, справедливость, все дела. Ну и, назначили а-ля стрелку, я его избил, он меня тоже. Уломал его на то, чтобы он пришёл и извинился. И он реально приехал, попросил прощения, вроде всё ок. А потом, спустя час где-то, когда с Антоном, ну, обнимались, я нащупал у него в штанах зиплок с наркотой. При чём я вообще не ебу, где он взял его, потому что мы всё время вместе были, — Попов говорит последние слова неохотно — настолько, что это даже читается по мимике и телодвижениям, в виде покачивания головы из стороны в сторону и нескольких затяжек подряд. Паша не отвечает, не реагирует — на первый взгляд, бездумно молчит, сосредоточенно глядя на лицо Арсения. В голове есть десятки слов, которые плавно переходят по невидимым путям на язык и уже начинают там вертеться, норовя вылететь, но Паша это всё в миг пресекает. — Ну, ты серьёзно? — Хмыкает в окончание Воля, на тяжёлом вздохе откидываясь спиной на спинку кресла, всем своим видом будто позволяя считывать короткий вопрос «ты дебил?». Реакции на это от Попова не поступает — только вопрошающий кивок головой, ожидающий после себя какой-то конкретики, но Паша томит своей излюбленной тишиной ещё с пару секунд, — Сень, то есть, ты реально думаешь, что если ты с человеком проводил всё время и, к тому же, этот человек своим поведением показал, блять, тебе, наркологу, что он от наркоты ушёл — то у него зиплок чудесным образом может в штанах материализоваться? При чём сразу после того, как к вам заходил какой-то еблан, который вас обоих, мягко говоря, не любит? — Павел склоняет голову к плечу, облизывая губы и чуть щурясь, ожидая более вразумительный ответ, нежели все слова, что были сказаны до этого, — Ну купи тест аптечный на наркоту, дай пацану, проверь его, если тебе моих рассуждений недостаточно. Но тут всё просто, как дважды два, Арс, — ласково смеётся Воля, поджимая губы.       У Попова в голове — картина складывается воедино. И не потому, что какие-то частицы пазла стояли не на своём месте — вовсе не поэтому. Просто Арсений и не пытался с этими «пазлами» разбираться. Психанул, как дошкольник, которому на день рождения, вместо радиоуправляемой машинки, подарили логистическую игру — и тот просто закинул её под шкаф, не желая разбираться под натиском бури эмоций. Как это, наверное, зачастую делал Шастун давних времён, когда только лёг в реабилитационный центр и даже не понимал, для чего его туда положили. Повёл себя, отчасти, также, как Матвиенко себя ведёт на постоянной основе — нагло, агрессивно. И всё это начинает появляться в сознании только сейчас, когда, быть может, уже поздно. Поздно что-то менять, когда ты — последняя и угасшая надежда у человека, бросившего основополагающую часть своей жизни — наркотики. Когда ты — единственный, кто до последнего верил и был рядом каждый момент, почти каждую истерику и каждый переломный шаг принятия своей новой жизни. Арсений себя винить не хочет — он не мальчик, бросивший восьмиклассницу из-за того, что она ему надоела. Арсений — уже взрослый, созревший и самостоятельный мужчина, которому абсолютно чуждо самобичевание. Ему в разы проще жить по принципу «накосячил — исправляй», которому он не изменяет и сейчас. — Пиздец, — кратко выдаёт Попов, крепко прижимая окурок ко дну пепельницы и напрягая желваки, в попытках осмыслить предоставленные ему факты и понять, что с ними можно сделать. — Вот теперь, Сень, можешь ехать к своему возлюбленному и решать этот вопрос, — самодовольно улыбается Воля, расправляя плечи и укладывая запястья на подлокотники, — вперёд.