Наркоман

      Москва разит своим весенним холодом. Или дело не в Москве, не в весне и не в прохладном ветре, что был обещан синоптиками ещё неделю назад в утренней программе по телевизору, которую смотрят от силы лишь пока собираются на работу или отвозить детей в школу. Дело в стрессе, в попытках успеть, в напряжении, в нём. В них.

«Слушай, тебе если надо что-то будет, ты всегда мне говори. Я всё для тебя сделаю. Для нас, понял?»

В голове пулей пролетают воспоминания недалёкого прошлого и разговоры о личном с Антоном. Бомбой взрывается в один миг всё, что когда-то было обещано и запланировано. Эфемерным ножом протыкается грудная клетка, а следом — им же распиливаются на сухие обломки рёбра, на гранях которых зиждились искренние и совершенно не опошленные чувства — ранимые, аккуратные, но до предела уверенные и самодостаточные, словно первая любовь у подростков. И всей внутренней злостью Попов жмёт на клаксон, вжимая ладонь несколько раз подряд, пока стоит в пробке и выкуривает уже седьмую красную «Marlboro», полностью игнорируя то, что в запасе у него осталась лишь одна никотиновая трость в пачке, а карта «Яндекса» показывает восемь баллов из десяти на дороге, хоть и ехать осталось не столь долго. Не столь долго, сколько мучительно.       Арсений ничего не знает. Не знает, что с Антоном, не знает, что с теми граммами наркотика, найденного у него в штанах. И, в последнюю очередь, он не знает, как извиняться и нужно ли вообще это делать, если в разы адекватнее, как сделал бы каждый второй сверстник Попова — сказать «прости» Шастуну, сказать его родителям, что он не вывез, не смог, не вышло, сказать себе, что надо возвращаться на постоянную работу в реабилитационный центр, а после сказать своему отцу, что его навязанный принцип «хочешь — добейся», на самом-то деле, идёт далеко и подальше. И Арсения от этой «адекватности» останавливает только то, что свою детскую веру в папу он терять не хочет. Да и в неосязаемое «лучшее» с Антоном и для Антона — тоже.

«Да ничего не надо, Арс. Рядом будь, с остальным справлюсь.»

      Попов чертыхается, в последний раз затягивается сигаретой, в окончании выкидывая окурок в открытую форточку, и жмёт на правую педаль, когда видит, что машины впереди него наконец двигаются с места. Крепкую шею холодит воздух, лучами проходясь под ткань накинутой ветровки, но на это всё — искренне плевать. Время идёт на минуты. И Арсений сам толком не отдаёт себе отчёт в том, почему он чувствует именно это: при любом раскладе, в сложившейся ситуации остаётся два варианта — в первом, у Шастуна сейчас всё хорошо, он просто обижен на Попова и не прикасался к наркотикам, во втором же — ничего, умноженное на сотни килогерц тревоги. Там только куча разновидностей слова «плохо», с разной степенью серьёзности и последствиями. Там нечто, схожее на бесконечность — неизвестное, душащее и постепенно убивающее своими масштабами.       Арсений плюёт на все правила дорожного движения — как скорая машина подрезает других, один раз получает «ты куда гонишь?», на что в ответ орёт такое же грубое «иди нахуй», абсолютно несвойственное ему. Параллельно с этим, наверняка, хватает пару штрафов, но те — ничего не стоят, по сравнению с открывающейся перспективой вновь увидеть Антона невменозе. И просто едет. Всё почти также, как в ту самую ночь, когда Варнава в панике писала Попову с телефона Шастуна, а спустя пару минут Арсений уже гнал во всю по ночной Москве, потому что беспокоился, тревожился, боялся и испытывал ещё десятки синонимов, описывающих по итогу одно — страх потерять Антона. Такого несмышлёного, заплутавшего на одной из неверных трасс этой вселенной, слегка испуганного, но уже тогда вызывающего что-то тёплое внутри, сродни желанию по-отцовски заботиться и по-человечески оберегать от всего плохого, как кто-то машину от царапин, а кто-то близкого человека от беды. Тревога буквально культивируется вокруг тела Попова, потому что сейчас — Антон уже не «долбанный наркоман», из-за которого Попов напился в баре и дал самому себе сомнительное согласие на измену, а человек, который ещё вчера вечером изумлённо хлопал глазами, действительно пытаясь объяснить Арсению, что понятия не имеет, откуда зиплок внутри его одежды, на что получил лишь грубый отпор и почти истеричное поведение.       Попов, всё-таки, не выносит. Нервно вытягивает телефон у себя из кармана, слегка сбито вводя пароль, и быстро заходит в телефонную книгу. В глаза почти сразу бросаются четыре отклонённых ночью от Шастуна, отчего Арсений хмурит брови, облизывая губы, и шепчет грубое «сука», попутно нажимая на кнопку звонка и прикладывая телефон к уху. Томительный звук гудков, кажется, пролезает глубже — под черепную коробку, в мозг, ядовитым ожиданием рассасывая всё здравое, что ещё оставалось там. Без ответа. А Попов — без возможности ждать, когда снова вжимает газ в пол, видя «Осталось ехать: 17 минут» в навигаторе.

***

      Последнюю, девятую сигарету, Арсений едва докуривает, когда быстрым шагом доходит до подъезда и кидает её на асфальт, оставляя дотлевать среди наземной сырости. Всё происходит в несколько действий, время между которыми составляет в общей сложности не более, чем одна томящая минута и ещё немного, когда, уже войдя в помещение и проехавшись в лифте, Попов пытается войти в квартиру, прокручивая ключ в разные стороны и лишь под конец осознавая, что дверь, впрочем, всё это время и не была заперта. — Антон? — Громким хриплым тоном выдаёт Арсений, хлопая дверью и проворачивая щеколду, пока в нос врезается едкий запах дыма. Попов быстро стягивает кроссовки, наступая на задники, и уже по пути скидывает ветровку с плеч, ежесекундно заглядывая в уборную банально для того, чтобы не увидеть окровавленную воду в ванной и прилагающегося трупа, — Блять, Антон, я затупил, до меня нихуя не дошло сразу, ты… — сбито говорит в возможную пустоту Попов, быстрым шагом следуя до кухни, откуда идёт источник въедливого запаха табака, но речь быстро прерывается, когда взгляд упирается в Шастуна, зажавшегося в угол столешницы и крепко держащего бутылку коньяка в левой ладони, в правой — дрожащими пальцами сигарету, — что с тобой, блять? Вид Антона едва ли можно охарактеризовать, как здравый и «в полном порядке»: впалые щёки под круглыми пятнами фиолетовых синяков, искусанные алые губы, неосознанный забитый взгляд совершенно затуманенных зрачков и заметный тремор всего тела, прикрытого серым пледом с дивана. — Ты употреблял? Пил? Что ты делал? — Обеспокоено вопрошает Попов, подлетая к сидящему на холодном полу Антону, тут же протягивая ладонь к холодной, подрагивающей челюсти, — Извини меня. Извинишь? Извини и объясни, что с тобой. Пожалуйста, Антон, давай, ну. Шастун смеётся. Истерично, сдавленно, почти обезумевше глядя в глаза напротив, и подносит бутылку алкоголя к губам, делая щедрый глоток, от которого глаза и уста непроизвольно сжимаются, словно помогая ротовой полости и глотке проглотить только что залитое внутрь. — Я развлекался, — невозмутимо отвечает Антон, поскорее перебивая вкус коньяка сигаретой, скуренной почти до конца, — чего ты ожидал? Я наркоман, я развлекался. И сейчас развлекаюсь. У меня развлечения такие, понимаешь?       Попов прекрасно осведомлён о смысле слова «развлечения». Прекрасно знаком с теми, что можно отнести в категорию «нормальных», помнит, какие развлечения у них были с Шастуном в последнее время, знает, как «развлекался» Антон до попадания в реабилитационный центр. Но сжавшаяся фигура на полу, дрожащая даже под тёплым пледом и, кажется, едва остающаяся в сознании — не шибко схожа на ту, что с улыбкой поднюхивается коксом в уборной клуба и сквозь громкую музыку орёт своей пассии на вечер, как он её хочет, да и на спокойного парня, что играет в приставку, попивая принесённый Арсением кофе — тоже. — Понятно, — кивает головой Попов на выдохе, методично пролезая руками под плед, накинутый Шастуном, и обхватывает его под плечи, грубо потягивая вверх, — вставай, — в голосе нет ни капли мягкости, спокойствия или попыток быть ласковым, чтобы лишний раз не казаться тираном в глазах Антона. Наигрался. Наигрались. Шастун протестующе мычит, в который раз отпивая коньяк из бутылки, пытается пинаться ногами, но Арсений, от которого пахнет табаком ничуть не меньше, чем от Антона, что Шастун чувствует, когда носом упирается тому в шею — однозначно выигрывает в этой борьбе. — Не касайся меня. Я разрешал тебе трогать меня? Разрешал подходить ко мне? — Орёт Шастун, когда чувствует, как шея неприятно скользит по выпирающей поверхности столешницы, а следом и спина, отчего плед падает на пол, создавая лишнее препятствие ногам Антона, когда попадает под ступни. Попов старается не слушать Шастуна. Не слышать, что он кричит ему на ухо, не вникать в суть слов и игнорировать каждую надрывную интонацию. А заодно — не слышать себя. Поглубже засунуть свои чувства к этому взрослому ребёнку в своих руках, который сейчас похож на говорящий ссохшийся труп. Антон до жути холодный. Слабый, довольно костлявый, трясущийся. Такой Шастун вызывает слишком много эмоций, кипящих внутри, но Арсений усердно закидывает этот пожар льдом расчётливого разума. Лучше думать, что ему плевать, или не думать совсем. — Отпусти, блять, я тебе бутылку об голову разобью, — вой Антона отдалённо напоминает скулёж пса, которого переехала машина на дороге, и тот пытается найти помощи среди тишины. На Попова эта жалость работает — и ни капли не работают угрозы. — Разбивай, — хриплым шёпотом цедит Арсений, когда окончательно поднимает Шастуна на ноги, — разбивай, ну, давай, я жду, — уже в разы громче повторяет Попов, потягивая Антона на себя, чтобы направиться к дивану. Арсений знает, что Антон этого не сделает. Или хочет знать. Верить в то, что Шастун ещё не настолько сумел сойти с ума, пока в одиночестве потреблял алкоголь и, возможно, что-то ещё. — Отъебись ты от меня, сука, — надрывно голосит на всю квартиру Антон, кладя руку с сигаретой, чей пепел уже изрядно запачкал белую мраморную плитку, на чужую шею, упираясь в кадык и выкручиваясь из крепкой хватки. Шастун буквально врезается поясницей в домашнюю барную стойку, чувствуя, как этот удар разносится тянущей болью по всему телу, напряжённому от холода. Или, скорее, от слабого давления, благодаря которому каждая часть тела трясётся так, словно Антона беспрерывно и безудержно бьют слабыми разрядами тока, — уйди или я кину в тебя бутылку. Я не шучу, Арсений, уйди. Уйди, блять, пожалуйста, уйди, — голос уже надрывается, пропадает местами, и Шастун думает, что проглотить ещё немного коньяка, чтобы восстановить связки — отличная идея. Раз начал себя убивать — можно и закончить. — Ты же понимаешь, что я не уйду? — Скрестив руки на груди, вопрошает Попов, стараясь придерживаться вида, что всё под контролем — так, как он обычно делал это с пациентами в реабилитационном центре. Без симпатий, ласковых улыбок и попыток быть человечным — без сложностей, которые можно запихнуть в слово «чувства» и зарыть в себе куда подальше, — Трудовой кодекс не позволит, раз на то пошло.       Шастун молчит. Сжимает губы, тяжело дыша сквозь нос, и больше не знает, что ему делать. Всё слишком запутано. Как снаружи, как внутри его головы, так и в коктейле, смешанном в организме — уже примерно два литра коньяка, купленного в маленьком круглосуточном магазине рядом с домом, и полная упаковка «нифекарда», завалявшаяся дома с незапамятных времён, таблетки из которой, в хлам пьяный Антон, решил поглотить, как конфеты — просто потому, что так захотелось. Решил, что так надо. Подумал, что это поможет от всех бед. Только от этого, максимум, что сейчас происходит — так это увеличивается дрожь в теле, мутнеет перед глазами и в ушах поднимается шум, будто к уху приложили большую ракушку, как это любил делать Шастун в детстве, играя на пляже, пока отец целовал мать где-то в стороне. — Если убить хочешь, то для этого лучше нож возьми, бутылкой не получится, честно тебе говорю, — продолжает «разгонять» Попов, склонив голову к плечу, на деле же — всего лишь оттягивая как можно больше времени, ожидая, что Антон просто «ослабнет» морально и всё, что ему захочется — так это лечь и закрыть глаза. Но не дожидается. Антон резко, с горловым сжатым стоном и всей силой замахивается бутылкой, кидая ту в стену, ввиду чего та разлетается на осколки всех размеров, а остатки вылитого спиртного растекаются по поверхности. Арсений даже не вздрагивает, внимательно наблюдая за беспомощным телом напротив. — Антон, это всё? Ещё что-то разъебать хочешь? — Попов таки делает шаг к Шастуну, вопросительно кивая.       Происходящее похоже на типичную стратегическую игру — любое действие может оказаться неверным, и ты уже в проигрыше. Только в реальной жизни — это действие может стать фатальным, а нажать на пару кнопок и начать заново — уже не получится. Тут — навсегда. И действия, и слова, которые нельзя будет просто так выкинуть из головы завтра и мило улыбаться, словно ничего и не было. Да и, Арсений этого не хочет — скорее наоборот, желает запомнить всё до последнего и отложить на отдельную полку в своей голове, подписав это место, как «самая большая ошибка в жизни», чтобы больше никогда не наткнуться на эти грабли. Ни с Шастуном, ни с другим пациентом, ни с новым парнем. — Тебя разъебать хочу. Потому что, сука, ты — единственный человек, блять, который мне реально был нужен, — начинает Антон, бросая окурок, уже начавший жечь пальцы, на пол, — и именно ты, сука, реально подумал, что я, как конченная тварь, спрятал от тебя наркоту и долбил её в ванной. Блять, да я даже не притрагивался к ней, когда ты уехал, она в спальной лежит, иди, сука, пров… — Шастун не успевает закончить речь, в момент, когда тело словно притягивает что-то вниз, глаза дёргано закатываются на мгновение, а колени предательски подгибаются, заставляя Антона потерять ориентацию в пространстве. — Ты чего? — Резко реагирует Попов, подхватывая обессиленное тело и позволяя облокотиться на себя, — Антон? Антон, слышишь меня? Милый? Милый, ну, ты чего? Открой глаза, Антон. Не засыпай хотя бы, хорошо?       Шастун слышит Арсения через раз, словно вместо ушей у него работает ужасное радио, с отвратительными помехами каждые две секунды. Хватать воздух становится тяжело, тело — полностью обмякает, и всё, что он ощущает и осознаёт, опустив веки — это то, что Попов однозначно несёт его куда-то, и уже через десять секунд чувствует спиной, как Арсений кладёт тело на мягкую поверхность. — Скажи мне, что ты делал. Антон, пожалуйста, — Попов нависает над Шастуном, лежащим на диване, поглаживая того по чрезмерно холодному лбу. Подобная реакция не может быть обусловлена выпитым алкоголем — Арсений не просто так получал медицинское образование, и от того всё ещё хуже. — Таблетки от давления, пачку, — не совсем корректно, смазано отвечает на вопрос Шастун, но это всё, на что его бойкого организма сейчас хватает. Попов лишних слов не говорит, хватаясь за телефон в кармане джинс, и почти моментально набирает «03».       Возможно, там, где начинается любовь — для него заканчивается Антон Шастун. Две вещи, которые должны стоять порознь, за тремя слоями холодной стали и замками всевозможных видов, которые только использовали когда-либо.