Наркоман

      Скорая едет долго — всё согласно Российским реалиям, где ты либо тащишь полу-живого человека в машину и едешь до больницы сам, либо находишься дома рядом с этим человеком, придерживая его за ладонь и каждые несколько секунд находя у себя в голове всё новые темы для разговора, лишь бы не дать ему уснуть. Попов с этой обязанностью справляется не то, чтобы на отлично, поскольку время от времени Шастуна всё же приходится легонько бить по щекам и произносить обнадёживающее «ну, давай, держись, всё хорошо будет, я рядом», лишь бы тот не закрыл глаза, погрузившись в глубокий и, возможно, финальный сон его жизни, за которым стоит только неизведанная бездна.       Зато, врачи со своими обязанностями справляются в разы лучше — помогают Попову перетащить тело в спальную, укладывая Антона на более доступную поверхность, действуют оперативно, по стандартной инструкции, довольно долго вызывая рвоту, хоть ослабевшие мышцы Шастуна и противятся этому, после ставят капельницу в запястье, благо, в доме имеются все её составляющие, как и нужные препараты — Арсений на этот счёт позаботился давно. И уже на выходе — выдают короткое, но добивающее «Вы молодец, что скорую быстро вызвали. Приехали бы на десять минут позже — может, труп бы выносили».       У Попова в голове мало, что соединяется в единое целое. На одной стороне — стоят чувства и чёткое понимание того, что Антона он любит. Искренне, по-тёплому, с надеждой на лучшее и мысли о возможном будущем. Только с другой — валяются сотни слов, кинутых раннее друг другу, понимание того, что он ошибся и накосячил перед Шастуном. Не так, как в детстве перед родителями, если вдруг не успевал сделать домашнее задание и отца вызывали к директору, не так, как на первом курсе медицинского университета, пропустив тогда пару лекций, и не так, как перед каким-нибудь другом, когда за пару часов до долгожданной встречи всё-таки сказал, что приехать не сможет. Не так. С Шастуном — всё иначе. Серьёзнее, почти до смерти, в прямом смысле этого выражения, и уж точно не так, чтобы всё могла исправить одна бутылка вина на двоих за романтическим ужином. Попов чертыхается, слышит «дебил» от своего внутреннего голоса и, просидев час рядом с обессиленным уснувшим Антоном, забывается сначала в уборке кухни, а после — в сообщениях с Волей. Паша говорит, что это всё — «нормально» и «наладится», говорит, что Арсений может к нему приехать, а после отказа выдаёт лишь «ну, если реально так его любишь, то не упускай его». Попов ему верит. Верит в то, что всё ещё может стать лучше, верит в то, что раз Шастун жив — то нет никакой преграды для того, чтобы утром поговорить с ним. И верит себе — верит, что наконец влюбился. Верит себе, что он хочет быть с этим человеком. Только не совсем верит в то, что может.

***

      Шастун спит долго. Достаточно для того, чтобы Арсений, сумев проспать лишь четыре часа на одной кровати с Антоном, пусть и отвернувшись спиной, успевает приготовить завтрак, который по итогу лежит на сковороде абсолютно нетронутый, успевает проветрить квартиру от въедливого аромата коньяка и сигарет, успевает несколько раз подойти к Шастуну и проверить его давление, а после — нетерпеливо ждать чужое пробуждение, просто надеясь на то, что Антон очнётся в здравом состоянии и, по крайней мере, способный передвигаться без помощи и минимально разговаривать.

***

      Арсений не сразу слышит нечленораздельные звуки из спальной Антона, но краткое «Арс» — доносится уже гораздо громче и внятнее, заставляя Попова с протяжным вздохом бросить постиранный плед на сушильной доске, следуя к Шастуну.       Антон смотрит на Арсения смирившимся взглядом, словно в ожидании, что прямо сейчас его отчитают, скажут следовать «немедленным рейсом» в психиатрическую клинику из-за возможной попытки суицида, а после — наберут отцу, сообщив о «плохом поведении». Но Шастун молчит, как и Попов — схоже на глупую игру в гляделки, где оба уже, впрочем, проиграли. — Помнишь хоть что-то? — Присаживается на кровать и кивает головой Попов, решившийся первым подать голос, на что получает короткий многозначительный смешок. — Частями, — утверждает Антон и не врёт, — меня перекрыло. Я не спал, как ты уехал. Пить начал через пару часов только. А потом хуёво стало, из-за стресса показалось, что у меня давление — решил таблетку принять. А потом подумал, что можно и всю пачку, хули мне уже терять, — сипло смеётся Шастун. Попов Антону поражается, и только в хорошем смысле — от чужого неловкого смеха на лице появляется улыбка. Такая же неуверенная, потому что не к месту, не подходит ко всем прочим мыслям в голове, да и в целом — едва ли отражает реальное внутреннее состояние. Но улыбка. Шастун, наверное, слёз вообще вызывать не умеет — либо счастье, либо страх за него же. — Ты ведь в курсе, что учитывая мою договорённость с твоими родителями, я им доложить должен? — Уже без радости на лице вопрошает Арсений и вновь понимает, почему заводить личные отношения с пациентом — себе дороже. Есть две грани, где первая — Антон, которого нужно минимально выпускать из дома, постоянно следить за его передвижениями и при малейшей выходке, даже банально сильном алкогольном опьянении — писать отцу «пациента», а вторая — тот же самый Антон, которого хочется целовать, крепко сжимать в объятиях, позволять ему пить вино за ужином, а если тот захочет — можно даже больше, и простить за вчерашнее, потому что это «вчерашнее» — не рядовая ситуация с желанием наглотаться таблеток, залив всё коньяком. Арсений — тоже человек. А по совместительству — нарколог, нанятый Шастуну. И эти стороны не сходятся в одно целое, как не сходится обратно раздробленное экстази, разбитая бутылка вина или порванный презерватив. Не получится их склеить воедино так, чтобы потом не было проблем. — А нахуя? — Антон склоняет голову набок, тянет свою ладонь к чужой и сжимает, будто надеясь на то, что Попов поймёт ответ без лишних слов, но звенящая тишина — тому опровержение, — Давай комедию ломать не будем. Ты уже давно, мне кажется, не мой врач. Да и врач мне не нужен уже. В тумбочке, — Шастун ежесекундно кивает в бок, вскинув брови, — тот зиплок. Я даже не открывал его, он запечатанный. Проверь. Я серьёзно, при мне проверь, прямо сейчас. Попов верит. Искренне верит, так, что сердце приятно звенит, а эндокринная система взрывается от прилива эндорфинов, распыляя по телу надежду на лучшее. Но формальности учитывает, потягиваясь к ручке выдвижного ящика и уже через мгновение наблюдая подтверждение словам Антона — совершенно нетронутый зиплок, что примостился на книге в изначальном своём состоянии. — И что ты предлагаешь? — Арсений ведь сам не знает ответа на этот вопрос. Впервые позволяет собственному разуму отключиться, а плечам — не набирать груду камней из десятков проблем. Он не знает, и мозг не желает задумываться о чём-то, пытаясь спасти положение. Попов сейчас не может быть всемогущим чародеем, что по одному щелчку придумает заклинание, решающее все проблемы, не хочет являться рыцарем в доспехах, который возьмёт всевозможные вопросы на себя, и неспособен продолжать строить из себя непробиваемую скалу. Потому что эту «скалу» — Антон уже давно пробил, нагло ворвавшись под рёбра и заняв там своё отдельное место, вытворяя слишком много вещей. — Давай уедем в Питер, — внезапно предлагает Шастун, позволяя мученической улыбке проявиться на лице, создавая едва заметные ямочки, — правда, давай уедем. Соберём чемоданы, я возьму билеты на самолёт, снимем квартиру и переедем туда. Я заебался играть в непонятную хуйню без будущего. Там — оно будет. Отца моего не будет, бывших друзей не будет, блять, никого не будет, кроме нас. Переезд в качестве решения проблемы — это ответ «три» на задачу «дважды два», и Арсений это прекрасно понимает. Только их задача — вовсе «дважды два», а гораздо сложнее — жизнь, к сожалению, не математический пример, и уроки алгебры никак здесь не помогут, пусть и любая учительница средних классов будет доказывать обратное. Попов, в ответ на предложение, смеётся. Мягко, отчасти отчаянно, склонив голову и поматывая ею из стороны в сторону, словно показывая телом свой отрицательный ответ. Так ведь не работает — так только где-то в детских сказках, в которых Шастун однажды заблудился, а при выходе из неё — оторопел от жизни и всей грязи, которая способна лечь на его голову и начать топить в беспросветном болоте. Но Арсений, всё-таки, молчит. Будто смакует на языке слово «можно» и «глупый», оценивая, какое будет перспективнее сказать. — Похуй, — и выпаливает, по итогу, совсем другое. Попов крепче сжимает ладонь Шастуна, машинально поглаживая большим пальцем тонкий слой чужой кожи, под которым собрана паутина синеватых вен, и окончательно пускает всё на самотёк, точно бизнесмен, который проиграл важнейший суд в своей жизни. Только здесь — суда не будет. Только неприметное будущее, мысли о котором, благодаря своему напору, уже раздавили всё с концами. Арсений понимает, что они в один миг сходят с адекватного предначертанного пути, где Шастун — прячется от всех бед за спиной Попова, что чисто технически находится в его квартире на правах «лечащего врача», а Попов — безукоризненно выполняет свои задачи и иногда позволяет себя целовать, целуя в ответ и всегда крепко сжимая в своих руках, чтобы напомнить Шастуну, что он не один. Арсению стоит везде себе написать, отметить, что Антон — его главное нарушение всех правил и закоренелых постулатов, а потом вырвать из ежедневника страницу «ведение пациента: Антон Шастун», поскольку едва ли он теперь — его пациент. Попову хочется завыть, зарычать, потребовать у вселенной знак, если всё происходящее — неправильно, но потолок не обрушивается в секунду, окна не трескаются от звенящей тишины, стены — не расходятся мелкими трещинами, и Арсений просто говорит «хорошо» у себя в мыслях, наконец спокойно выдыхая. — Я возьму билеты на завтра, — Антон тихо выдыхает, потягивая Попова на себя и буквально заставляя лечь, уткнувшись головой в свою грудь.       Шастуну нечего терять — у Шастуна лишь сплошное и безэмоциональное «ничего» в большом городе, гордо именуемом «столица». В жизни же Антона — это лишь столица наркотиков, кучи попоек в одинаковых барах, столица узкого круга «высшего общества», половина которого трахает красивых эскортниц, а другая — является этими эскортницами. Антону хочется убежать. Глупо, по-детски, спонтанно и, кажется, совсем необдуманно, но ровно каждый день, проведённый здесь — и без того является сплошной мыслью о побеге. Куда-то, где Шастун не успел наследить кокаином, вычерчивая толстые дороги на любой горизонтальной плоскости; куда-то, где адрес будет неизвестным для собственного отца, если тот захочет приехать, как это обычно бывает пару раз в год, если решит выделить время на сына заместо «критически важных дел»; куда-то, где Арсений не будет его наркологом, потому что в этом больше не будет потребности, ровно настолько же, насколько спадёт почти блядское недопонимание в воздухе — совершенно неуместное и развращенное от тысячи несказанных «люблю» и сбивчивых «хочу». По-детски, наивно — пропорционально тому, как Шастун укладывает свободную ладонь на чужой затылок, впутываясь узловатыми пальцами в тёмные жёсткие волосы, щекочущие бледную чувствительную кожу. Арсений не желает думать ни о чём. Ни о работе, планы восстановиться на которую исчезли в один миг, ни о Воле, которому обязательно нужно будет ответить на обеспокоенное «ты как?», что было проигнорировано в мессенджере утром, ни о том, что было вчера. Вчера — не было. «Вчера» — было неотъемлемой точкой невозврата, в которую привело продолжительное молчание вкупе с сотней килогерц нервозности, посеянной в воздухе мелкими частицами ровно за каждый день, проведённый в молчании о чем-то важном. — Я люблю тебя, — выходит совсем не так, как раньше. Антон не тянет, не глотает слова, его зажатость не выдаёт поволока хрипотцы прямиком из связок. Шастун цепким движением подцепляет чужой точёный подбородок и, слегка склонившись, без лишней траты времени накрывает сухие губы собственными, утягивая в смазанный поцелуй. А, может, Антон Шастун — это и есть неотъемлемая часть его любви, которая не может идти порознь.