Молодостью нужно распоряжаться с умом

Сжигать что-то в черте города опасно и не всегда законно. Поэтому Игорь и Серёжа едут сейчас с Прокопенко на дачу. *** Вчера Серёжа ушёл, быстро скидав все вещи в шкатулку, но перед этим они с Громом кое-что обсудили. — Точно хочешь сжечь? — Игорь щёлкнул переключателем, и газ вспыхнул. Серёжа, зевнув, присел на стул. — Хочу. — А шашлыки хочешь? — Ну можно, — улыбнулся и широким движением ладони зачесал волосы назад. Игорю начало казаться, что над ним издеваются — сам Гром, планета Земля, что до сих пор не прекратила вращаться, хотя одного напряжения Игоря для этого вполне себе достаточно и, конечно, Серёженька. Он в меньшей степени. Он этих обвинений не заслужил. Это всё настолько неправильно, что Игорю плохо. Плохо до побелевших костяшек и спутанных мыслей, плохо от и до, всему Игорю, полноценно. Почти полноценно — сердцу охуеть как хорошо. И Игорь, держащий всю дорогу коробку с шампурами, хочет всадить каждый поочерёдно себе в грудь от этого. Серёжа, когда Игорь и оба Прокопенко подъехали за ним к общежитию, был смущён настолько, что Фёдор Иванович на одной из заправок вышел, подозвал Грома к себе и ёмко спросил: «Что с пацаном?». Игорь и рад бы знать точный, полный и аргументированный ответ, да вот что-то не сложилось. Поэтому им стало пожимание плечами и неопределённое хмыканье. Прокопенко тогда похлопал Игоря по спине и очень по-отцовски улыбнулся. И это с условием того, что Игорь ему толком ничего не объяснил — позвонил в выходной, спросил, можно ли воспользоваться дачей, мангалом и машиной. Золотой человек, а если учесть, что он ещё и согласился подвезти и помочь со всем этим делом — вообще платиновый. Парень всю дорогу спал — как сел, как поздоровался и чуть расслабился, так сразу и уснул. Гром старался на него не смотреть. Перестарался, блять. Потому что спящий Серёжа — одновременно и картинка для влажных фантазий, и самое ценное сокровище из всех. Игорь чувствует себя грёбанным варваром, пиратом и разбойником, потому что хочет это сокровище украсть. И сокровище, видимо, блять, не против? Игорь верить в это не хочет до того сильно, что глаза слезятся. Потому что это невозможно, потому что это случайное касание было случайным касанием. Просто Серёжа, доставая свой рюкзак из багажника, в который Прокопенко его зачем-то убрал, когда все на остановке вышли размять ноги, только проснулся — руки, ноги не слушаются. Глаза, видимо, тоже — как же он посмотрел… Лето в Ленинградскую область в этом году решило приходить как-то подозрительно постепенно. Сначала день стал длиннее, потом тучи начали превращаться в облака. Теперь вообще солнце вышло — специально показалось, чтобы затянуть Игоря в эту яму его же собственных случайных идей. Тогда, вчера, включая конфорку, он подумал, что это решение — лучшее в его жизни. Самое правильное, гениальное и дальше по списку синонимов. Теперь, наблюдая за Серёжей, которому тётя Лена выдала поношенную домашнюю футболку и дырявые на коленке штаны, он хотел провалиться под землю. Теперь, наблюдая за Серёжей, уже переодевшимся в поношенную домашнюю футболку и дырявые на коленке штаны, он понял, что ничего прекраснее не видел. Серёжа прошлёпал босыми ногами по полу в зале, показывая, что ему в одежде нормально. — Фух, я рада, что подошло и не висит, — тётя Лена улыбнулась. — Спасибо вам большое, — Серёжа улыбнулся в ответ, и Игорь, ещё не до конца научившийся различать его эмоции, так и не понял — комфортно ему или нет. Дача Прокопенко для Игоря что-то вроде личного курорта. Ему всегда здесь рады, даже если хозяева в городе, для него никогда здесь нет работы — «Игорь, серьёзно, работа-работа! Отдохни хоть день в месяце нормально!» И если во все прошлые такие вылазки это давало расслабиться и правда отдохнуть, то сегодня система дала сбой. Игорю буквально нечем занять руки — мечется по участку от тёти Лены к Федору Ивановичу и выискивает, что бы такое кому принести и чем бы таким кому помочь. А в голове только одна мысль — «Это может быть взаимно!». Когда Серёжа переодевался, Игорь нечаянно зашёл в комнату. Тётя Лена стояла и следила, чтобы всё подошло, поэтому интимным момент не вышел. По крайней мере не должен был. Не должен был. Серёжа явно знает, что Игорь видел всё, что шло после штанов — когда Гром пришёл, парень уже поправлял резинку. Серёжа явно знает, насколько красивая у него спина. Серёжа кинул этот взгляд явно намеренно: когда расправлял футболку, поднял глаза и блеснул ими в солнечном свете. «Чёртов, блять, соблазнитель», — думал Игорь, неся кастрюлю маринованного мяса к мангалу. И мангал этот заслуживает отдельного упоминания. Вернее, даже не он, а то, каким составом его разжигали — Фёдор Иванович выглядел рядом с Серёжей как самый настоящий отец. Семейная идиллия. Видимо, именно по причине этой идилличности Игоря оттуда Фёдор Иванович и выпер — отправил сидеть на веранде и пить чай. И Игорь стойко первые полчаса пил чай — половину из этого времени захлёбываясь слюной. А потом причиной слюны стал запах почти готового мяса, и Гром решил спасти себя от этого всего, уйдя в дом к тёте Лене. Возможно это стоило сделать раньше, но Игорь сейчас об этом даже думать не хочет. Потому что не ясно, как он вообще жил без этих чудесных картин рук Серёжи в своей памяти. Уму непостижимо. Если честно, на самом деле уму непостижимо — это то, как легко травмированный человек в лице Серёжи сошёлся с ещё утром незнакомыми ему людьми. Все эти улыбки, смешки и общая работа над обедом — атмосферно и приятно до мурашек. Как жаль, что все они настолько жестоки к Игорю, что половину всего времени он давился слюной от вида рук и профиля Серёжи. Очень-очень жаль. Время перевалило за час дня, когда Фёдор Иванович снял последний кусочек мяса с шампура. Серёжу, естественно, посадили рядом с Игорем за столом, и как-то так вышло… Как-то так вышло, что Гром его весь обед кормил. То салат подложит в тарелку, то соус передаст. Тетя Лена назвала это «поухаживать за своим гостем». Игорь Гром назвал это «поухаживать», когда осознал, что происходит. Коротко и ясно. А Серёжа, боже упаси, всё полчаса с лишним улыбался до того непонятно, что у Грома к двум часам дня голова уже не просто кружилась — вертелась и вертела собой Землю. От прямого вопроса его удерживало только присутствие обоих Прокопенко и желание не навредить Серёже. Выезжать домой договорились ближе к семи вечера — потому что не одних шашлыков же ради бензин тратили. Тётя Лена, после того, как проследила, чтобы все за собой посуду помыли, ушла на соседний участок — общаться с соседями. А Фёдор Иванович лёг спать. Именно так, резко и без особых объяснений, они остались наедине на веранде. И тогда наступило время того, ради чего Серёжа сюда, собственно, и ехал — процесс сжигания, за который не прижмут. Наверное. По крайней мере, Игорь очень на это надеется — будет некрасиво, давайте согласимся. Два полицейских на участке, и такая угроза безопасности леса. Игорю, как оказалось, безопасность леса стоит ниже безопасности Серёжи — и это так странно и непонятно, что даже приятно. — В мангале будем? — спросил Серёжа, когда вернулся на веранду с рюкзаком в одной руке и телефоном в другой. — Наверное, — оглядываясь, неопределенно протянул Игорь. Можно было бы, конечно, побыть умнее и подобрать что-то более безопасное для такого масштабного огненного шоу, но у Игоря мозг вообще работать отказывается — слишком много мыслей, от «как я вообще к этому пришёл?..» до «эти взгляды точно случайные». Настолько случайные, что только что Серёжа смотрел так секунд десять — пока Игорь держал ведро, а Серёжа следил за уровнем воды и готовился выключать кран. Откровенно говоря, эти десять секунд он следил только за хмурыми бровями Грома. Откровенно говоря, эти десять секунд Гром умирал внутри — от переполняющих эмоций и непреодолимого желания Серёжу поцеловать. Как жаль, что он его преодолел. Как жаль, что он смог сжать эмоции в кулаке и продолжить работать над костром. Работа у Игоря такая — держать себя в руках и подавлять эмоции. Без этих двух навыков в полиции нельзя никак, за семь лет, — даже за одиннадцать, если учитывать университет, — это ясно стало как белый день. Кто же знал, что потом эти умения нынешний сотрудник МВД будет использовать в отношениях с травмированным двадцатилетним рыжим парнем. — Сколько нужно подождать? — спросил Серёжа, наблюдая за Игорем, пытающимся уложить угольки поудобнее. — Я костёр четвёртый раз в своей жизни разжигаю, пацан, и ни разу до этого никакие шкатулки не жёг — нашёл, у кого спросить, — весело ответил Игорь, внутри, уже по привычке, умирая — Серёжа стоял так близко, почти плечом к плечу, и спрашивал так доверительно, что Грома пальцы слушались через раз. — Могу разбудить Фёдора Ивановича, — в тон Игорю ответил Серёжа и сделал постановочный шаг в сторону дома. — Он тебя потом на трассе высадит — уважай старших, уснуть в таком возрасте не так уж легко, — бросил Игорь и прищурился, наблюдая за распространяющимся пламенем. — И тебя? — Что меня? — Уважать? — ответил Серёжа, будто маленькому ребенку тридцатый раз повторял, что два плюс два четыре. — Можно и меня, — недоверчиво протянул Игорь, очень надеясь при этом, что Серёжа этого тона не различил. — Хорошо, Игорь, буду и вас уважать, — Серёжа поклонился низко — Игорь увидел это даже с учётом того, что на него не смотрел, и простонал: — Пацан, — повернулся к Серёже и закатил глаза, — мы же это уже проходили. — Что проходили? — Серёжа — настоящий любитель строить из себя дурака. — Тон обращения, — умно извернулся Игорь и вновь развернулся к мангалу, потому что смотреть на такого Серёжу дольше минуты и держаться, как стало ясно, очень сложно — волосы мягкие на вид и немного спутанные ветром, ворот футболки съехал и оголил ключицы, штанины висят на стройных ногах, очень выразительно очерчивая тазовую косточку — тоже проделки не ровно лежащей футболки. — Почему для тебя это так важно? — спросил Серёжа, вернув всё на свои места, и выдохнул. — Хочу быть с тобой на равных, — это прозвучало точь-в-точь как вчерашнее «потому что я хочу за тобой поухаживать». Даже эффект тот же произвело — Игорь смутился и нахмурился, Серёжа смутился и немного покраснел щеками. — А что так? — видимо, всё же не тот же — в прошлый раз первым заговорил Игорь. — Ты же и сам понимаешь, пацан, — резко выдал Игорь, и только в следующую секунду понял, что только что ляпнул. «Блять». Это как сматериться перед учителем — происходило, обычно, очень неожиданно, резко и от отсутствия самоконтроля. Только вот в тех ситуациях варианта развития событий было всего два. Первый, в котором учительница делала замечание и на этом всё улегалось. И второй — со звонком родителям и прочими приятными вещами. Сегодня и сейчас вариантов настолько больше двух, что у Игоря от их перебора в эти короткие секунды сердце чуть не остановилось. По итогу стало ясно, конечно, что они тоже сводятся к двум — хорошему и плохому, — но сначала было тревожно. Сейчас тоже тревожно. — Да, понимаю, — это какой-то третий из вытекающих вариантов, в системе Игоря не прописанный. Мало того, что ответ идиотский совершенно, так ещё и по тону ничего не понятно — пришлось поворачиваться и смотреть прямо… … блять. Серёжа улыбался, не хитро даже, а, вашу мать, нежно. Игорь чуть не упал в обморок, но вместо этого провалился в такую глубокую и далёкую яму вопросов, что на языке падающих вниз камней тут как минимум секунд сорок. — Можем приступать? — Серёжа, видимо, прекрасно осознавая своё превосходство, склонил голову набок. Игорь кивнул и сглотнул, а потом, моргнув несколько раз, чтобы прийти в себя, слегка охрипшим голосом попросил принести шкатулку. Серёжа молча исполнил просьбу. Игорь держал шкатулку, Серёжа поочерёдно доставал рисунки, разворачивал их, разглаживал сгибы, а потом сминал и кидал в огонь. Первым под руку попался тот самый единственный рисунок с бабкой в фиолетовом платье. К моменту, когда от него почти ничего не осталось, Серёжа добрался до последнего листка — чёрного с красными кругами. От него он, как показалось Игорю, избавлялся с особым садизмом — сначала долго любовался, а потом не стал кидать его в костер. Свернул в трубочку пустой стороной листка внутрь и поджёг как сигарету, с одного края. Бумага сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее разгоралась. А Игорь смотрел на это всё и сгорал — следя за искрами в светлых голубых глазах, за бликами на поверхности серёжки от языков пламени, наблюдая, как с каждой секундой, — Игорь только сейчас заметил, — веснушчатое лицо начинает сиять ярче. Это больно, непонятно и ломано, но когда Серёжа, шипя тихо от резкой боли, выкинул в мангал самый край рисунка, что-то в нём изменилось — Гром не может понять и уловить, что пришло или, наоборот, ушло, но это настолько чудесно, что до рвущейся на лицо улыбки. И Игорь, в кои-то веке, пропустил её. Серёжа, заметив это, тоже улыбнулся. — Что хочешь делать с монетами? — шёпотом спросил Игорь — ситуация настолько интимная, что разговаривать нормальным тоном просто нельзя. — Есть идеи? — так же тихо сказал и подцепил со дна шкатулки пустую упаковку клубничных конфет. И, что удивительно, спрятал её в карман — видимо, что-то приятное. Игорь не знает, насколько правильный этот шаг, но очень рад, что у Серёжи есть то, что он хочет сохранить из прошлого и принести в своё будущее. В плане, у него есть положительные воспоминания, это же прекрасно. — Есть одна, — медленно и интригующе протянул Игорь, откровенно до этого любующийся на Серёжу как минимум с минуту. Это так неправильно показалось бы ещё сегодня утром — грузить пацана этими эмоциями… Сейчас они будто что-то оба поняли и решили. Гром не знает, не понимает и не помнит, когда переключатель щёлкнул, но не прятаться хотя бы в обычных взглядах так… Так. Идея — озеро. Игорь никогда романтиком себя не считал, но, вот диво, о нём подумал, посмотрев Серёже в глаза — голубые-голубые. У этой пере-лужи, конечно, цвет далеко не такой чистый, прозрачный и красивый, но кого это вообще волнует — романтики всегда были двинутыми, во все времена. Мангал они потушили не водой, которую специально для этого набрали, а прикрыли пластом железным — Серёжа сказал, что именно так, перекрыв кислород, Фёдор Иванович с угольками и расправился. Сейчас у Игоря были лишние три минуты, чтобы понять, что на воду рассчитывать было очень глупо — мангал и заржаветь мог потом. Тогда, ясно, это его мало волновало. Неудивительно. Серёже Игорь ничего толком не объяснил, и тот всю дорогу очень боязливо оглядывался. Перепрыгивал через лужи, прижимая шкатулку к груди, и старался как можно меньше отставать от Грома. При этом всём молчал, и заговорил только когда Игорь остановился около кустов, чтобы выглядеть путь до озера. — Топить меня будешь? — Да, естественно, — Игорь закатил глаза, — я же именно для этого тебя и покормил перед этим — чтобы тяжелее был и ко дну сильнее тянуло. — Так и знал! — наигранно-шокированно воскликнул Серёжа и поровнялся с Игорем. Озеро из себя представляет водоём десять на десять, огороженный нестройным забором из нескольких кустов и десятка деревьев. Вместо песка — галька, вместо прозрачной воды — что-то очень мутное и серое. Игорь никогда не проверял, но на вид, в самом глубоком месте ему там по грудь. Серёже тогда по плечи. Это место Грому никогда особенным не было, в общем-то, он был здесь раза три от силы, и как о нём вспомнил в такой интимный момент даже ему самому неизвестно. Столько вариантов есть, как от монет избавиться, а он потащил пацана топить их в глубокой луже. Игорь присел на бревно, кем-то любезно прикаченное прямо к кромке воды, и подозвал к себе Серёжу. Тот недоверчиво огляделся и приземлился рядом. — Доставай, — скомандовал и мотнул глазами на шкатулку. Серёжа хмыкнул, разместил её у себя на коленях и проскрипел крючком. Игорь не знал, как рассказать Серёже о том, что он от него хочет… Пришлось показывать. Без разрешения брать его монеты из шкатулки он не стал, а если спросить, то пойдут вопросы… В общем, Игорь за образец был вынужден взять монетку, которую нашёл у себя в кармане — замызганый десятик. — Смотри, — Гром повертел его в пальцах и, прицелившись, кинул примерно в центр озера. Монетка, пролетев по большой дуге, скрылась в воде с характерным плеском. — И это твоя идея? — спросил Серёжа, закатив глаза. — Это не особо экологично, как мне кажется, похоже на засорение водоёма. — Этот водоём, как ты выразился — яма, залитая дождём, — хмуро ответил Игорь, только сейчас поняв, в чём его проблема. Монеты, например, на переработку можно было бы сдать… Серёжа, подцепив монету пальцами, кинул её к громовской. Игорь приподнял бровь и хмуро глянул на Серёжу. Тот, лукаво улыбнувшись, сказал: — По одной же можно. — А остальные? — Игоря, кажется, вся эта тема больше самого Серёжи заботит. — Оставлю на веранде в том домике, — ответил и клацнул крышкой шкатулки. — А наставление психолога? — Игорь хлопнул ресницами и склонил голову набок. — На самом деле, можно было не сжигать все те рисунки, — Серёжа опёрся руками позади себя и поднял глаза к небу. — Меня тревожил только тот красно-чёрный листок. И монеты эти во мне ничего не вызывают — я даже не помню, откуда они. И шкатулка тоже. — Правда? — Игорь отвернулся от его профиля и упёрся взглядом в мутную водную гладь. — Конечно, — Серёжа улыбнулся. Поверить в то, что человек, которому ты так стойко хотел помочь, в общем-то, и сам с этим отлично справляется, сложно настолько, что у Грома это только сейчас в голове уложилось. В контексте его профессии это странно и непонятно, в контексте влюблённости, если так подумать… Очень хорошо. В плане… Серёжа в порядке. Он сам знает, как себе помочь, он сам знает, в каких областях у него проблемы. И даже если эти самые проблемы только предстоит решить, он сможет это сделать. И всё, что остаётся Грому — наблюдать со стороны и беречь. Если ему, конечно, позволят. И он почему-то уверен, что позволят. Эта уверенность впервые начала зарождаться тогда, когда Серёжа согласился разделить с ним сжигание, и сейчас, после размышлений над всеми теми взглядами, стала только укрепляться. «Это может быть взаимно», — мысль, который раз за день, но всё ещё как обухом по голове. Как в кипящую лаву, как с высотки и на асфальт. Резко, болезненно и неожиданно. Весь оставшийся день Серёжа эту мысль, блять, укреплял. Всем своим видом только и делал, что выражал крайнюю заинтересованность. Когда согласился молча походить с Игорем по посёлку, когда спросил, в каком году распался Советский союз — это ему понадобилось, чтобы понять, какого периода одна из монет. А он ведь мог загуглить, интернет здесь хороший. Игорь от всех этих осознаний не шугался и не прятался, но принимал очень настороженно. Тётя Лена, вернувшаяся из гостей ближе к шести, даже спросила, как он себя чувствует — приняла хмурое выражение лица и задумчивость за плохое самочувствие. Кто же знал, что все эти сегодняшние чувства в мгновение перекроются. Серёжа, ближе к середине пути, пересел со своего места на середину заднего ряда и положил голову Грому на плечо. Ничего не говоря, просто молча прижался. Игорь тогда умер и воскрес одновременно, закончился и преисполнился. Двигаться всю дорогу боялся, и Прокопенко делали вид, что так и должно быть — ну да, сидят, ну да, выглядят как молодожёны. А Серёжа, падлюка, спал. Крепко, Игорю его даже будить пришлось, приподнимая и негромко говоря «Пацан, давай, подъём». И Игорь просто надеется, что никто, кроме него самого этой нежности в голосе не заметил. Когда с плеча пропал вес, дышать стало легче — мозг от мысли «что вообще происходит?..» отчистился. Зато другими наполнился с горкой, одна из них: — Можно мне отпуск двухнедельный? — спросил, когда Серёжа, смущённо со всеми попрощавшись, захлопнул дверцу. Игорь даже думать не хочет о том, что главным толчком к этому вопросу стало то, что именно на Громе он в последний момент взгляд и задержал. Прокопенко переглянулись непонимающе, а потом у обоих одновременно какая-то пугающая Игоря искорка в глазах проскочила. Фёдор Иванович молча кивнул, улыбнувшись, и вырулил с парковки общежития.