языками человеческими

Se canta, que cante, canta pas per ieu,

canta per ma mia qu'es al luènh de ieu.

Aquelas montanhas que tan nautas son,

m'empachan de veire mas amors ont son.

(Если она поет, пусть поет, она поет не для меня,

она поет о моей любви, что так далека от меня.

Эти горы, что так высоки,

не дают мне увидеть, где моя любовь.)

Ночь за ночью она смотрит, как он шатаясь бредет по темным коридорам лабиринта, рожденного его разумом, натыкается на стены, ссаживая костяшки пальцев, обдирая легкие отчаянием. Если бы она только могла, она воззвала бы к нему через разделяющее их пространство, осветила бы ему путь, велела бы расступиться непробиваемым стенам, вызволила бы его из западни… но она не столь сильна. Всё, что она может, — закрыть глаза и представить, как тянется к нему рукой, гладит по волосам, заговаривая его боль, и это помогает ей справиться с собственной. Она представляет, что он зовет ее по имени и говорит, что идет за ней, и это помогает тоже. Она ничего не знает — ни где она находится, ни почему она там находится. Ее похититель, ее Гийом (даже произнесенные лишь мысленно, слова эти вызывают у нее рвотный позыв), перестал наводить на нее свои мороки, поняв, что она не может быть Раймондой — даже собой быть не может — и общаться с миром призраков, когда ее сознанием манипулируют. Она не знает, зачем она ему. Она готова была умереть, защищая свою честь, не позволить ему запятнать память о единственных руках, которым было дозволено ее так касаться, но Гийом не зашел дальше сбивчивого дыхания да сдавленного шипения: «Нет, нет, не в этот раз, ни за что!» Она не знает, что он имел в виду. Она не знает даже, кто он такой на самом деле. Она и хотела бы, чтобы ей не было всё равно, нельзя, чтобы было всё равно, потому что… «информация о преступнике и его мотивации может помочь предугадать его поведение» (слова эти вызывают у нее улыбку, ибо звучат в голове голосом Якова). Но она так устала. Снадобья, которыми похититель пичкает ее, тоже делу не помогают. Они мутят разум, затуманивают сны, отнимают у нее его — даже чувствовать его боль лучше, чем не чувствовать его вовсе. Они уводят ее куда-то далеко. Они делают ее кем-то другим… другой. И эта другая глядит на нее из испещренной пятнами, местами потрескавшейся поверхности. У девушки в зеркале ее тусклые голубые глаза, выглядящие старше остального лица, ее длинные волнистые волосы, ее лихорадочно горящие губы. Она видела ее раньше, она была ею раньше… но она — не эта девушка. Та заговаривает с ней, не открывая рта, на незнакомом языке, и когда, кажется, спустя несколько дней, она наконец собирается с силами и стряхивает с себя ступор, воспоминание возвращается. Раймонда. As-tu besoin d'aide, Raymonde? Ton Guillaume… est-il une menace pour toi? Девушка в зеркале недоверчиво качает головой. Это тебе нужна помощь. Это для тебя он представляет угрозу. И он не мой Гийом. К тому времени, как на двери в комнате без окон щелкает замок, впуская похитителя, она знает уже чуть больше и в голове у нее чуть прояснилось, и вставший перед ней здоровенный мужик недоумевающе моргает, застигнутый врасплох шквалом окситанской речи — спасибо Раймонде. — Espia't!* — бросает она презрительный смешок. — Что же вы, позабыли родной язык, Гийом? Что ж вы не удосужились выучить… Иван Евгеньич? Нет же, не провоцируй его! ахает голос Раймонды у нее в голове. Нужно быть осторожнее, умнее, tosa**, нужно, чтобы он пове— Ее разум вновь стерт, вновь тонет в невыносимом сиянии из маленькой серебряной коробочки, и она послушно следует за похитителем вниз по лестнице, затем через входную дверь наружу и в ожидающий экипаж. Есть гордость и смелость, а есть глупость. В следующий раз она осторожнее, и вот уже она — это она, а для своего спутника — Раймонда. Они едут по безлюдной проселочной дороге, и сердце ее вдруг опять сжимается то ли от осознания, то ли от предчувствия потери: у обочины пробились первые подснежники, как бы напоминая, что жизнь продолжается и без ее участия. Но красное расцветает на белом, и она забывает, что нужно притворяться, она пинается, толкается и царапается, она кричит, пока не кончается воздух в легких. Пока не закрываются его глаза. И тогда она просто перестает быть. Да я жить без тебя не могу, сказал он ей однажды, и теперь он не живет. Мир, вмиг ставший черно-белым, останавливается, застывает, сворачивается, сужаясь до черной фигуры, неподвижно лежащей в грязи… и схлопывается внутрь себя. Руки подталкивают ее, руки уводят ее. Яркий свет из открытой маленькой серебряной коробочки ослепляет ее, и она с благодарностью приветствует отсутствие себя. Здоровяк, сидящий напротив, возбужденно втолковывает ей о новом мире, который они построят на обломках старого, и будут им править. — Так значит, всё дело опять во власти и деньгах? — равнодушно спрашивает она, от чего он возмущенно ворчит и разражается новой порцией высокопарной чуши. Только какое это теперь имеет значение? А ты действительно была похожа на меня, Раймонда? Раймонда не знает. Она будто выхватила Раймонду из покрытого пылью и паутиной уголка времени, и теперь Раймонда ни в чем не уверена. Только какое это теперь имеет значение? Какое теперь имеет значение сдастся она или нет? Давай я спою тебе, tosa, говорит Раймонда, и она морщится, вспоминая Клюева с его таинственной пластинкой. Нет, не эту песню, голос Раймонды улыбается. У нас их было больше одной, знаешь ли. Эта тебе понравится, обещаю. Разум, даже пропитанный снадобьями, не желает ее щадить. Ночь за ночью она слушает его блаженный шепот. Я всегда знал, что мы будем вместе. Она хочет, чтобы всё это прекратилось, и она хочет никогда не просыпаться. Она хочет дотронуться до него и сказать слова, которые должна ему сказать, но всегда опаздывает, потому что он обращается в лед, а она рывком садится в кровати, дрожа от холода. Вплоть до той ночи, когда, быть может, подбодренная милой песенкой Раймонды, она произносит заветные слова, не дожидаясь, пока он заговорит первым. И мир взрывается мириадами красок. Она по-прежнему мало что знает. Но она знает, что он идет за ней.

Baissatz-vos, montanhas, planas, levatz-vos,

per que pòsca veire mas amors ont son.

Aquelas montanhas tant s'abaissaràn,

que mas amoretas se raprocharàn.

(Опуститесь, горы, поднимитесь, равнины,

чтобы мне увидеть, где моя любовь.

Горы опустятся так низко,

что моя любовь приблизится.)***