Что остается в тени?

Теперь советник Шестого стал частым гостем Листа в Песке. Он рвался туда по делу и без, конечно, мастерски преподнося каждое путешествие как вынужденную обременительную необходимость. Какаши сквозь пальцы смотрел на такую службу, тем более, что она не вредила деревне, а остальные друзья не могли дождаться новых приглашений на свадьбу.

***

Случайный прохожий за воротами клана Нара отшатнулся ближе к другой стороне улицы. Его напугала издевательская усмешка, раздавшаяся с небес. Попался же на пути дух нечистый. А «нечистый» на крыше всего-навсего вспомнил лица верхушки Суны, когда было объявлено об их с Темари помолвке. Известию в Песке обрадовались, кажется, только два человека — братья невесты. Остальные либо сдержанно из вежливости молчали, либо шептались за спиной, пересказывая и додумывая слухи о происхождении жениха, его состоянии, а также не гнушались попытками разузнать насколько далеко зашли отношения молодых. Темари поначалу бурно встречала каждую доходившую до нее колкость, каждый косой взгляд, когда они вместе прогуливались по улочкам деревни. Но ее пыл усмирял непоколебимый взгляд чуть раскосых глаз и уверенная поступь брюнета с высоким хвостом. После одного из таких случаев, тогда одна торгашка бросила в спину обидное «приблудился же к нам», Темари даже всплакнула перед сном у себя в комнате, но поторопилась высморкаться и утереть слезы, когда увидела знакомый силуэт в дверях балкона. Парню, несмотря на официальный статус жениха, продолжали стелить в другой комнате. -Открой. Я знаю, что ты плачешь из-за этой старой кочерги! Теперь он услышал грустный смешок. Дверь открылась. Припухшие веки, покрасневший носик, распущенные волосы, такая же юката цвета жженой охры, под ней легкий ультрамариновый топ и простые черные трусики. — Хорошая моя, — после короткого осмотра в ярком лунном свете, переступая через свое желание и порог ее комнаты, завязал пояс на тонкой талии, прижал к обнаженной широкой груди, — С дураками нельзя спорить, а уж расстраиваться из-за них — последнее дело. Он отвел ее к заправленной кровати, зашторил окна. Словил себя на мысли, что раньше не видел ее слез, поэтому в спешке подбирал верную модель утешения. — Ну-ка, успокаивайся! Завтра столько важных встреч, — он лег поверх покрывала, поглаживая по спинке девушку, примостившую у него на плече голову, мягко похлопывая по прикрытой попке. — Почему тебе все равно? — она приподнялась на локте, голос тонко, по-детски, дрожал. — А почему должно быть не все равно? — Шикамару приподнял вопросительно бровь. Аргументов она подобрать так и не смогла. Он, как водится, был прав. Но девушку все же гложило: они скоро станут семьей — говорят о нем, значит, касается и ее. — Почему они так, Шикамару? — она улеглась поудобней, пальчики гуляли по сухим мышцам груди, взбирались по шее на подбородок. — Я «безродный» болван, посмевший, как они говорят, «охмурить», принцессу, — словил холодную ладошку, начал греть у сердца, — Люди по неизвестной причине чаще радуются чужому несчастью нежели счастью. Ими движет зависть. Готов поспорить, что эту женщину сейчас никто не обнимает, и что она проснется одна. Она бы слова не сказала, если бы была любима. Я не злюсь на нее и не обижаюсь. Мне ее жаль. Он мельком поцеловал свою девушку в лоб. Сегодня он был сдержан. Считать-то умеет. Прошло около трех недель со дня свадьбы друга, значит, у нее начались необъяснимые и непонятные для мужчин ни эмоционально ни физически странные дни. Шикамару был спокоен и только посмеивался, когда слухи приносили вести, например, о беременности Темари или ее распущенном поведении. Он бы сам с большим удовольствием «распустил» ее, вот только не видел необходимости торопиться и тем более что-то кому-то доказывать. Пусть говорят. Он не позволяет себе лишнего, когда они вдвоем. Упираясь в ее «нельзя», когда уже «вот-вот», он не настаивал, не требовал. Только старался, чтобы дозволенное принесло ей как можно больше наслаждения и сам уже не таился, когда был не в силах сдерживаться. Сам клал ее руки поверх, направлял, как надо, а затем замечал в ее глазах искреннее удивление и опасение вперемешку с любопытством. Они взаимно томят и мучают не в страхе перед каким-то табу. Нет. Это просто своеобразный этап развития их отношений. Просто пока не готовы, пока больше чем достаточно. А еще осознание неизбежности, неважно, когда она предстоит. Может сегодня, а может через неделю. Она будет в любом случае, но только между ними. — Шикамару, знаешь, когда я поняла, что из тебя будет толк? — он насторожился, рука замерла на талии. — Нет. — Когда впервые увидела твоего отца. Шикаку-сама остановил тебя словами, которые не всякому дано сказать и не всякому услышать и понять. — Помню... В госпитале. Когда Песок впервые пришел на помощь. Этому наставлению я следую прямо и опосредованно. Даже теперь. Кем бы я был, если бы опустил руки, отвернулся от тебя после первых пересудов? Или же, если бы закрывал всем подряд рты? Первое наше испытание. А жизнь длинная. — У тебя был крутой отец. И ты стал не хуже, — Темари клюнула его в крылышко ключицы, — К себе? — Не, сегодня ночь свежая, боюсь — замерзну, - посмотрел на любимую с хитрым прищуром. — Эгоист, — повернулась спиной, вытянув из-под него покрывало. — Жадина, — обнял, без войны нырнув к ней и повторив своим телом ее теплый калачик.

***

«Притихла она чего-то. Уставать стала быстро. Не зря я бросил курить и перевесил бельевые веревки пониже, — он поднялся в полный рост и одним прыжком приземлился на полусогнутые, — Пора ей намекнуть про больницу и чтобы с кофе поаккуратней». Мужчина с острой бородкой снял сандалии и бесшумно (вдруг и впрямь уснула) задвинул дверь.