Что остается в тени?

— Можешь одеваться, — Сакура начала что-то быстро записывать в карточку. На ее лице застыла маска сосредоточенности. Темари не спеша завязала пояс домашнего халата, сползла с кушетки на прорезиненные больничные шлепанцы. Краешком глаза она попыталась заглянуть через плечо медика, но все равно ничего не поняла. — Да не переживай ты так, — спокойствие в голосе Сакуры разогнало все тучи клубившиеся в смотровой, — У тебя пять недель примерно, — она просияла гордой наставнической улыбкой, — Я же говорила, что все получится! Учиха повернулась в кресле, взяла Темари за руки и строго посмотрела снизу вверх. — Три правила: не волноваться, не перетруждаться, правильно питаться. Повтори! — Не волноваться, не перетруждаться, питаться, — будущая мать все еще упорядочивала мысли, — Сакура, спасибо тебе… — Это мой долг. Лучше мужа своего благодари. — А его за что? Оно, конечно, понятно, но это дело не хитрое. Щеки гордой куноичи песка залились румянцем, глаза забегали по бесчисленным пробиркам, корешкам картотеки, кинопленкой в перемотке пронеслись воспоминания о той морозной ночи. — Он что не сказал? В его стиле, — Сакура тяжело вздохнула, — Ты думаешь, кто нашел рецепт в семейном архиве? Кто собирал по всему континенту травы, о которых уже забывать начали? Кто сторожил несколько суток черного оленя, чтобы рога добыть? — Он? — Нет, Чоуджи! Он, конечно! Будь с ним помягче. Мужчины тоже не меньше переживают, только не показывают нам, - это она твердо знала по себе. Темари вспоминала. И действительно, Шикамару пропадал на несколько суток в октябре. Сказал, что пришлось задержаться в стране Железа из-за непогоды. И потом еще несколько раз. Возвращался же неизменно счастливым. Говорил, что премию выписали. — Попробую, но для начала он все мне выложит, - в глазах Темари отразились страшные угрозы, а руки воинственно уперлись в боки. "Даааа, ох и намучается бедный Шикамару за эти месяцы", - сочувственно подумала не менее вспыльчивая Учиха, продолжив вслух: — А теперь шагай домой. Жду через неделю, — она окинула грозным взглядом растерянную подругу, — И еще момент, ты будешь наблюдаться у Хинаты. Каждый день! Возражения не принимаются. Я уже договорилась. Она заметит чакру даже апельсинового зернышка. Сестра Казекаге, взявшаяся за ручку двери, обернулась. Темно-зеленые глаза сияли слезами переполнявшего счастья вкупе с безграничной благодарностью. — Сакура, ты… вы все… — на ее щеках заискрился солнечный дождь погожего дня, — Как я не могу считать Коноху вторым домом, когда тут…тут меня так любят, поддерживают… — Ну всё, всё, фейерверк гормонов, зови следующего, — медик махнула рукой, как бы прогоняя пациентку, а только дверь закрылась, вскочила и подлетела к окну, выходящему во двор госпиталя, чтобы увидеть, как радостная весть материализуется в чуткие объятия и дрожащие в рвущихся наружу словах улыбки.

***

Он ждал ее на пороге госпиталя. Снежная зима уже сменила гнев на милость — февраль скупо делился солнечными деньками. Шикамару успел сбегать в цветочный к Ино, которая, как только заметила его непривычную взбудораженность, без лишних вопросов собрала букетик белых и розовых анемонов. Она знала своего друга и почти всегда безошибочно предполагала мотивы его поступков. То что его нога, чуждая всякой романтики, переступила порог ее скромной лавочки, могло означать, что в его жизни наступают большие радостные перемены. Теперь, сидя на верхней ступеньке, он каждый раз подскакивал, стоило заскрипеть двери. Он уж было подумывал не попроситься ли швейцаром на полставки, когда помогал спускаться третьей старушке с больными суставами, а еще раньше нескольким перевязанным генинам, пострадавшим на пожаре. И как нарочно, когда он отошел в сторону, чтобы привязать повыше кормушку для птиц, Темари показалась в дверях в длинной накидке и сапожках таби из оленей кожи. — Я думала, ушел давно, — она никогда не пропускала возможности поиграть в пятнадцатилетних. В ее язвительном замечании было лишь озорство. — Да мне просто лень на работу идти, — поддержал он ее весёлость. — А цветы кому? — она из последних сил старалась скрывать улыбку, дошла до ворот, сопровождаемая взглядом под названием «сам себе такую выбрал». — Самой красивой женщине, которая умеет всю дууушу вытрясти… — в такие моменты он сам признавался себе, что терял выдержку. Да, его жена была, пожалуй, единственным человеком, способным вывести его из равновесия. Он быстрым движением словил маленькую ладошку в пушистой варежке. — До сентября, — обронила, будто случайно, нисколько не спасовавшая принцесса. — Что до сентября? — он до жути не любил решать головоломки вне работы, вне служебной необходимости. — Я повешу веер на гвоздь, — наконец-то подкралась хитрая улыбка, показалась во всей красе так скучавшему по ней мужчине. Он не просил у нее разъяснений, подробностей осмотра. И так все понял. В сентябре он станет отцом. И во все это время они должны забыть про ссоры, выяснения отношений и придирки. По крайней мере, себе он это твердо пообещал. — А душу трясти, я у тебя научилась, — не преминула напомнить ему одну из самых длинных бессонных ночей.

***

Тогда Коноха мирно спала окутанная белоснежным одеялом. В морозной тишине слышался каждый шорох, жужжание оледенелых проводов и фонарей, скрип петель на качелях, то там то здесь звон ветерка в торговых рядах. Пушистые хлопья медленно сыпали с неба рябой стеной. Кое-где в окнах еще горел свет, значит, какие-то шиноби поздно вернулись домой и теперь греются у очага в окружении облегченно выдохнувших родных. Ее разбудил мягко рухнувший на землю сугроб с козырька веранды. Воздух в комнате словно в дымке, был наполнен инейными бликами. Котацу еще теплился в ногах. Мужчина рядом глубоко дышит, она может разглядеть рыбьи хвостики морщинок у глаз. Заработал в боях, сосредотачиваясь на технике. Касаясь подушечками пальцев, проводит по руке, испещренной узором крупных вен. Он как-то сказал, что один теневой захват по ощущениям сравни сотне подтягиваний. Темные пряди еще мокрые у корней откинуты назад, на висках забавно торчат наэлектризованные от мороза антенки, рот беззаботно чуть приоткрыт. «Ты мне сейчас нужен», — только подумала, а коленка уже преследует мысль, поднимаясь по его бедру, раскрывая ждущее, безвольно нетерпящее. Широкая ладонь ее приветливо встретила, устремилась к тонкой щиколотке, захватила напряженную стопу, выгнула и чуть сдавила, чтобы отдалось в области таза. — Шикамару, согрей меня, пожалуйста, — просит тихо, наигранно жалостным тоном, которому нельзя не поверить. — Притворщица. Здоровый сон, помнишь? — он давно взял под личный контроль ее распорядок дня. — Зануда, — обижено шикнула, конечно, не восприняв его слова всерьез, попыталась отобрать ногу, но тут же притихла. Муж смотрел пристально, что-то обдумывал. В его лице она увидела свои тревоги последних месяцев, чередой проходили тени ее опустошенности, бесцветных дней середины осени, когда она почти не разговаривала, когда засмотревшись в окно смаргивала свои мечты о маленьком комочке, что будил бы их среди ночи своим кряхтением. — Нет уж, теперь я тебя согрею, женщина, — Шикамару встал над ней на четвереньки, — С чего бы начать? Он оглядывал любимую с неподдельным любопытством и восхищением. Эти изгибы, ненадежно прикрытые шелковой сорочкой, наполненные разрушительной силой, только он знал податливо-нежными в своем подчинении, раскаленными или напротив просящими участия и теплоты гусиной кожей, если о них позабыли хваткие шершавые ладони или пытливые губы. Глаза напротив, сначала таившие в себе усмешку, посерьезнели, в его словах она слышала намерение идти до конца, поэтому сама стянула сорочку, пока он решал. — Выбирай. — Хочу все и сразу, — опустился на локоть, хотел поцеловать в губы - увернулась. Хохотнула в его плечо. Давно он не видел ее такой. В глазах плясали искорки, а хитрая улыбка приглашала крепко держать, усмирять и даже спорить со своей хозяйкой. Но не сдался, почти грубо захватил подбородок, большим пальцем оттянул нижнюю губу и тут же поплатился, когда на фаланге сомкнулись зубы, а язык начал ласкать жесткую подушечку. Он медленно отобрал руку, заменив ее своими губами. "Вот ты и сдалась, непослушная", - полностью завладел желанным в долгом поцелуе. — Темари, я хочу попробовать… — не успевает договорить, жена подцепляет большими пальцами ног его заношенные спортивные штаны с трусами, стягивает, немного неуклюже ворочаясь, но не разрывая зрительный контакт. Он же одним бескомпромиссным движением пятерни сгребает неброские черные танга, оставив четыре воспаленные полосы, спускающиеся от пояса к ягодице. «Уже замерзла. Неугомонная», — ладонь вслед за губами приглаживала вставшие волоски на втянутом животике, перебиралась к капризным розовым вершинкам подрагивающей груди. — Хи! Щекотно! — отрывает лопатки от футона, опирается на локти, когда живот начинает колоть острая бородка и кончики распущенных волос. Ответом слышит невнятное: «Ничего! Потерпишь!» и новые беспорядочные горячие поцелуи и покусывания. — Что ты там хотел попробовать? А? — спрашивает, запрокидывая голову, чтобы зацеловал шею, яремную впадинку. Муж заботливо страхует под затылком, упираясь сталью своей груди в ее лебяжью нежность, намеренно задевая низ живота освобожденным членом. — Помню… — замирает, когда чувствует, что серьга вместе с мочкой оказываются у нее во рту, закрывает в дурманящей неге глаза, колечко легко цокает о зубы, — Помню… — отвечает тяжело, тянется за своей подушкой, нехотя убирая руку с талии любимой. Подсунул под копчик, приподняв за коленку. Она и рада, только шире развела подтянутые ножки в ожидании захвата и стремительного их взлета на плечи в косую сажень. На мочке остывает, холодит слюна, чуть протянувшаяся к колючему желваку. — Шикамару, что такое? — спрашивает тревожно, жадный взгляд рыщет в сумерках комнаты, так некстати облака заволокли ночные светила. Он тут, рядом, но почему не… — Шика-а-а… — конечно, рядом, ближе и нельзя уже, но тут же уходит, совсем, опустошая разом ее легкие и лоно. Один... два... три... четыре... — но только на пороге, только у входа, медленно дразнит, восстав над ней, сжав тазовые кости в тисках широких ладоней. Наконец-то высвечен уличной белизной: из-под прикрытых век женщина видит, как сокращается напряженный рельеф пресса наброском теней, как обозначены натянутые жилы от ключицы к подбородку и на изгибах предплечий и паха. И снова близко, очень близко, но не стремительно, как в первый раз, а за несколько ударов сердца. И по миллиметру обратно. Успела перехватить лопатки снизу, запястья греются у подмышек. Уперся ладонями в футон. - Что ты задумал? - смотрит в место связи, где непривычная в такие ночи пустота натягивает до предела струны нервов, изнемогает, запрокидывает голову, тянется бедрами вверх, а он уходит, не поддается, продолжает пытать и себя вместе с ней. Один... два... три… — Ты несказанная, женщина… — четыре... пять — также глубоко, но нетерпеливей. — Пжалуйстаааа, — почти плачет под ним, пытаясь догнать, словить ускользающие бедра коленями, но его не проведешь. Сладкий счет, долгий счет, невыносимый счет. «Только бы не сорваться. Она еще не... », — шумное дыхание, шуршание свежего белья, редкие сдавленные междометья обрывает высокий стон стихающий звоном в ушах. Ее грудь высоко вздымается, касаясь его груди, легкие разрывает от прохладного воздуха. «Теперь можно», — самодовольная ухмылка на лице, тактика этой ночи верна. Дуга позвоночника накатывает все чаще. Он мягко пружинит узким тазом, плечи гуляют в такт по диагонали. Еще и еще, чтобы вновь нахлынуло, окутало, а потом и заполонило. Она только притирается плотнее, двигая вперед копчиком, будто боится, что снова обманет. Колени раскрыты на ширине его плеч: "Бери, бери все. Не жалко". Одна ножка надежно приперта опорой руки, смотрит вытянутой стопой вверх, мерно подпрыгивая. Вторая гладит мягким шелком кожи бок любимого от ребер до ягодиц. Руки женщины блуждают от предплечий до крепкой шеи, поддерживая баланс, оставляя кое-где на секунды дужки от ногтей - до того остро, до того невыносимо полно ее наслаждение. Убирает темно-каштановые пряди за уши, чтобы видеть его сосредоточенность, не пропустить важного во взгляде, таком заботливом, чутком, таком восторженном взгляде. А он растягивая последние секунды до тысячных долей силится дать ей фору, чтобы любимая забылась первой, чтобы догнать ее затем, тесно прижимая к себе ее тело в мелкой дрожи. Сейчас Темари чувствует себя женщиной в самом подлинном смысле. Вот он, его энергия, его желание, его любовь и беспокойство о ней. Он делится своей силой, своим внутренним огнём, раздувая ее тлеющие угольки. До исступления медленно и затем до безумства быстро он заставляет ее терять контроль, биться в несдерживаемых судорогах самозабвения. Он загоняет себя, сухо дышит в ее шею за ухом, вены проступили на висках, пульс бьется частой дробью. Ритм нарушается, когда ее потаенные мышцы напрягаются до крайности, не хотят отпускать. А он и не борется больше, только уменьшает амплитуду синусоиды до прямой, обжигая потоком семени под женское соло своего имени. Придавлена, обессилена, ноги не слушаются, параличом обвив его бедра, пальцы запутались в жестких волосах. - Не хочу тебя покидать, - шепчет хрипло, опаляя ушную раковину, перекатывается на бок вместе с ней. - И не надо. Не отпущу, - устраивается удобней, шарит рядом в поисках одеяла, накидывает на уставшие плечи любимого. Между ног сочится вязкая теплота, он помогает себе рукой, чтобы остаться в ней еще, пока вновь не сможет взять ее этой ночью. Жена только сильнее упирается лобком, тянется поцелуем до адамова яблока, вдыхая запах своего мужчины. Он держал ее разнеженную, вымотанную в своих объятиях и подбирал ответ на вопрос, что все чаще посещал его в последние месяцы: "Что для него счастье?" - Оно везде, слышишь. Оседает кругом. Когда ты рядом. Когда ты рядом и счастлива. - Не знаю, о чем ты. Но согласна с каждым словом, - слабо промурлыкала в надежную мужскую грудь.