Дом у конца света

Каким-то образом это знаменует ещё один поворот в их отношениях. Беллатриса снова начинает с ней общаться, а Родольфус прекращает. Спускаясь вниз после целого дня, проведённого в постели, Гермиона удивлена, но не шокирована, увидев, что он сидит за обеденным столом и режет бифштекс. Беллатриса на мгновение поднимает взгляд со своего места рядом с мужем. Место Гермионы свободно, как обычно, и она вздыхает с облегчением, когда Родольфус не только не тянется к ней во время ужина, а даже не смотрит на неё. На следующий день после отчёта перед Беллатрисой в кабинете, который выглядит так, будто вчера ничего и не произошло, вероятно, благодаря Пентусу, та не сразу отправляет её писать письма. Вместо этого Беллатриса поднимает перо и рассматривает её. – Ты задавала вопрос, почему я не выхожу из дома. Гермиона начинает отнекиваться, но волшебница машет пером: – Вопрос весьма в тему, грязнокровка, – Беллатриса склоняет голову, и Гермиона чувствует, как её смеривают оценивающим взглядом. – Ты, конечно, понимаешь, что после Тёмного Лорда я самая известная последовательница нашего дела? Гермиона кивает. Осторожно. Она никогда не задумывалась об этом. – Не стану лгать, – продолжает Беллатриса, – особенно, когда нас уже ловили и судили этим нелепым судом. Так говорят и другие, – её взгляд устремляется вдаль. – Каркаров, Снейп… даже моя семья, – она постукивает пером. – И вот я здесь, под домашним арестом, в то время как они свободно выполняют важные задачи, которые он перед ними ставит. Мой дорогой братец Люциус должен был поймать твоего дружочка ещё несколько недель назад. – Это… – Гермиона прикусывает губу, затем решает перестать трусить. – Это из-за меня и… истории с крестражем? – Ого, а ты о себе высокого мнения, не так ли? – Беллатриса смотрит на неё, приподняв бровь. – Неприятная побочка слишком долгого пребывания рядом с Поттером? – она раздражённо машет рукой. – Нет-нет, я здесь потому, что так устроен мир. Беллатриса смотрит в окно: – Фенрир столь же хорошо известен, однако он бродит на свободе, – её взгляд становится мечтательным. – Тёмный Лорд считает, что я… непредсказуема. – Ну, мне очень жаль, – начинает Гермиона. Беллатриса фыркает: – Слава Мерлину, помогать ты умеешь лучше, чем врать, – она дёргает головой. – Пойдём, у меня есть для тебя дело. Гермиона осторожно обходит стол и оглядывается через плечо. – Среди всего прочего Тёмный Лорд хочет собрать уникальные магические предметы, представляющие ценность, – «Волдеморт охотится за оружием и вещами, которые можно получить только тайком,» думает Гермиона, наблюдая, как блестят глаза Беллатрисы. – Ты доказала, что не совсем глупа. Гермиона смотрит в ответ, затем, после минутного колебания, когда Беллатриса явно ожидала этого, спрашивает: – Что за предметы? – Те, которые не сразу найдёшь, – она вздыхает и снова переводит взгляд на Гермиону. – Скажи, грязнокровка, ты когда-нибудь слышала о Дарах Смерти? Она даёт Гермионе стопку справочников и словно по наитию добавляет к ним том потоньше – "Сказки барда Бидла". Гермиона собирается рассказать о странном даре Дамблдора, но передумывает. Рыться в книгах и справочниках – это одно, а вот активно помогать тёмной стороне – совсем другое, хотя вся эта возня кажется одной из самых диких нелепиц, какими она когда-либо занималась, если не считать домашек профессора Трелони. Бузинная палочка, философский камень и мантия-невидимка? Помилуйте! Звучит точно так же, как миф об Эльдорадо, от которого магловский мир благоразумно отказался много лет назад. Мантия-невидимка ещё может существовать, думает она, с беспокойством вспоминаю одну такую, о которой никогда не заикнулась бы при Беллатрисе и в миллион лет, а вот два других дара похожи на чистую и больную фантазию. «Сказки барда Бидла» достаточно интересны. Это последнее издание, и Гермиона с удовольствием отмечает отличия от самого первого, которое ей давал старый директор. Другие книги читать не столь интересно. В основном это записи о завещаниях древних магов и генеалогии. Гермиона бы с удовольствием сравнила их с магловскими генеалогическими древами и пробила несколько дыр в драгоценной теории чистой крови, но она напоминает себе, что это можно сделать и после войны. Сначала они уничтожат ещё пять частей души Волдеморта, не говоря уже о самом волшебнике, и каким-то образом убедят осуждённую за массовые убийства душу покинуть её тело. Как всё просто! У Беллатрисы есть справочник по мантиям, передаваем по наследству в трёх последующих поколениях – что чуть выше среднего срока службы стандартной магической мантии. Пока что Гермиона находит пятьдесят три случая, когда подобное происходило в течение двух поколений, хотя и в этих случаях она сомневается, чтобы это была одна и та же мантия. Гермиона тщательно игнорирует завещание Певереллов, которые через три тома вливаются в род Поттеров. Каждые несколько поколений кто-нибудь завещает волшебную мантию своему старшему сыну в письменном виде. Ничего такого, за что бы цеплялся взгляд, но всё равно странно. Джеймс Адриан Поттер – последний зарегистрированный наследник. Об этом необязательно сообщать Беллатрисе, но Гермиона всё равно останавливается. – Что-нибудь нашла? – спрашивает Беллатриса в конце дня. Гермиона мотает головой, на мгновение снова чувствуя себя одной из "золотой троицы". Беллатриса, похоже, и не ожидала ничего другого. – Из-за таких наследств семьи бы разругались между собой, – мрачно размышляет она. – Вероятно, мантия просто доставалась кому-то в борьбе, – она делает неопределённый жест в сторону оставшейся стопки книг. – Проверь ещё Большую Ирландию и Шотландию. У Гермионы язык чешется ответить ей, что не во всех семьях царит подобное недоверие друг к другу, но вместо этого она просто кивает. Беллатриса откладывает свою книгу. Она пытается найти ещё один философский камень. Говорили, что такой может быть в России. Гермиона удивлена, когда вечернее солнце озаряет ей лицо. Поглощённая исследованиями, она потеряла счёт времени. Беллатриса ловит её задумчивый взгляд и ухмыляется: – Истосковалась по солнышку? – Наверное, – осторожно говорит Гермиона, не уверенная, каковы границы их новообретённой откровенности. – Не была на свежем воздухе уже… – она быстро делает мысленные вычисления, – …тридцать два дня. «Больше месяца с тех пор, как меня поймали», – думает она про себя. Воздух в кабинете кажется особенно затхлым после этого удручающего откровения. Интересно, добрались ли Гарри и Рон до Годриковой лощины? – Я тоже не в состоянии сидеть взаперти весь день, – с этими словами Беллатриса протягивает ей руку в перчатке. Гермиона пристально смотрит на Беллатрису, а потом на протянутую руку. Затем, когда то, что она считала не более чем миражом, отказывается раствориться в воздухе, она делает шаг вперёд и касается пальцами руки Беллатрисы, осторожно, чтобы не попасть на полоску обнажённой кожи между перчаткой и рукавом. Толчок у пупка, её тянет вперёд – и в следующее мгновение она спотыкается и попадает вместе с Беллатрисой в ослепительный свет. Гермиона едва удерживается, чтобы не упасть. Большая янтарная бабочка порхает мимо носа. Лёгкий ветерок треплет платье и поднимает волоски на обнажённых руках. Она на каком-то диком ржаном лугу, усеянном поздними летними голубыми васильками. Рожь волнуется на ветру, как маленький золотой океан. Запах просто божественный. Где-то высоко в небе слышно пение птиц. Гермиона судорожно делает вдох – кажется, она первый раз вдыхает полной грудью после свадьбы. Пахнет землёй и солнцем. – Спасибо, – говорит она на выдохе. И не лукавит. Если это уловка, белый флаг, или ещё одна хитроумная ловушка, то в данный момент ей всё равно. Затем она поворачивается и впервые в жизни искренне улыбается Беллатрисе Лестранж. Волшебница тоже стоит по пояс в золотой ржи, но её взгляд прикован к Гермионе. От её благодарности Беллатриса мрачнеет. Её “пожалуйста" звучит очень тихо. – Что это за место? – Гермиона пока не решается отвести от волшебницы взгляда. – Я часто приходила сюда, когда была моложе, – Беллатриса прикрывает глаза и критически оглядывает поляну. – Конечно, тут ужасная деревня,– она вновь переводит взгляд на Гермиону, – и я без проблем поймаю тебя через секунду, если вздумаешь сбежать. Гермиона вспыхивает, и Беллатриса, похоже, принимает это за подтверждение своих слов, но, кажется, не сердится. На самом деле мысль о побеге даже не приходила Гермионе в голову, и ей стыдно это осознавать. Что-то тревожно шевелится в глубине её сознания, но она отталкивает это предчувствие. Нужно сосредоточиться. – Но мы можем сюда время от времени приходить, если ты… не возражаешь. Если бы Гермиона не видела, как шевелятся у Беллатрисы губы, она бы не поверила, что та что-то говорит. – Я… с удовольствием, – произносит она через мгновение. Затем, поскольку её психическое здоровье не может больше выдержать эту странную Беллатрису Лестранж, она поворачивается обратно к лугу. Они проводят до жути приятный час в лесу. Сначала Гермиона степенно ходит по краю поляны. Обретя достаточную уверенность в том, что Беллатриса не поразит её каким-нибудь заклятием со своего места на валуне с лениво поднятой в воздух довольно раздражённой гадюкой, она делает пару коротких пробежек. Ощущение чудесное, и она сбрасывает коралловые туфли, знававшие и лучшие времена, чтобы ощутить пальцами влажную землю. Когда солнце начинает садиться, Гермиона снова берёт Беллатрису за руку. Обе молчат. Тем вечером, когда они молча ужинают с Родольфусом, Гермиона почти физически ощущает в столовой запах земли. В тот же вечер она наполняет старый стакан водой, ставит туда голубые цветы и ставит на подоконник у себя на чердаке. Геометрические узоры хрустального стакана отбрасывают красивые блики от других световых люков. Гермиона откидывается на спинку кровати и смотрит на них. Беспокойство, которое росло в ней весь день, уже ревёт во всю глотку. Что она делает? Почему она не убежала в ту же секунду, как вышла на поляну? Хоть она и крестраж Беллатрисы, Орден Феникса сочтёт за честь помочь ей! И у них это получится лучше, чем у Гермионы самостоятельно. Но всё же резкие перепады настроения Беллатрисы – не то, на чём можно построить своё выживание. Конечно, вчера она огрела мужа и его дружков по рукам. Но ведь Родольфус по-прежнему обедает с ними, не так ли? Мерлин, думает Гермиона, глядя на свои глупые цветы, как я могу быть настолько тупой? Гермиона чувствует, как снова начинает болеть голова. Огни Лондона кажутся очень далёкими. Я ведь не буду возвращаться к Гарри и Рону в таком состоянии, не так ли? Она прикусывает нижнюю губу. Беллатриса забудет обо мне, или я как-нибудь облажаюсь, и Родольфус будет ждать. Он не убьет меня. Он, Макнейр и Фенрир меня не убьют. Ей кажется, как они с Беллатрисой снова появляются на поляне через несколько недель. Только это не она, а какая-то бедная девочка с мёртвыми глазами, которая даже не cможет понять своего “Г.А.В.Н.Э.”, и со следами укусов по всему телу. И Беллатрисе будет всё равно – потому что она правая рука Волдеморта, и всё, что требуется от Гермионы в качестве крестража – просто дышать. Внизу что-то грохочет, кто-то ругается. Гермиона слышит сердитую интонацию в голосе Беллатрисы, но не разбирает слов. Через мгновение к ней присоединяется Родольфус. Гермиона заворачивается в тонкое одеяло, сжимается и пытается заснуть.

* * *

– Ты когда-нибудь видела в Хогвартсе философский камень? Гермиона отрывается от работы. Беллатриса разговаривает действительно с ней, но, судя по хмурому тону голоса, это продлится недолго. – Нет, – она пытается вспомнить тот далёкий школьный год. – Я тогда больше занималась загадками профессора Снейпа по зельеварению. Беллатриса выглядит слегка впечатлённой: – Эта жирная летучая мышь сочиняет свои загадки с тех пор, как мы с ним знакомы. Мне и в голову не приходило, что кому-то удавалось их решить, – она снова опускает взгляд и говорит, будто с запозданием. – А ты умница.

* * *

Через несколько дней они снова на лугу. Большую часть этой вылазки на природу Гермиона проводит на большом валуне, нежась на солнце. Она комкает старый джемпер Андромеды в качестве подушки и делает вид, что рассматривает пушистые облака ранней осени. Беллатриса собирает растения прямо под ближайшими деревьями. Гермиона знает, что волшебница начала варить какое-то ужасно сложное зелье у себя в кабинете. Не потому, что Беллатриса сказала ей, упаси Мерлин, а потому что Гермиона по опыту знает, что белене после летнего солнцестояния можно найти не так уж много применений. Волшебница беззвучно напевает и пребывает в одном из своих новых, странно довольных настроений. Гермиона надеется, что Беллатриса слишком поглощена сбором трав, чтобы заметить, как медленно сгущаются сумерки. Яркий свет Венеры уже появляется в темнеющем небе. Гермиона считает, что нужно ещё по крайней мере полчаса, прежде чем начнут появляться другие звёзды. Всё, что ей нужно, это разглядеть в небе хоть одно знакомое созвездие, не зря же она изучала астрономию. "Звёзды – это всегда первый шаг на пути домой", – учила профессор Синистра. Профессор Макгонагалл то и дело повторяла им, что нужно думать собственной головой. Так что иметь один из двух – не так уж и плохо. Она почти уверена, что луг находится на Британских островах. Растения ничем не отличаются от обычных, а погода соответствует тому, что она видит за окнами дома Блэков. Она прислушивается и слышит шум воды с востока. Довольно большая река, догадывается она. Вот куда направится Гермиона, когда бросится бежать отсюда. Гермиона никогда не считала себя отличной пловчихой, но возможность утонуть не слишком пугает. Есть пути и похуже. Она пойдёт на риск. – Пора идти. Её касается рука в перчатке. Беллатриса по-прежнему пребывает в своём мечтательном настроении. Её волосы развеваются вокруг лица, а на скулах проступает легкий румянец. Гермиона не настолько глупа, чтобы принять это за дружелюбие. Она садится и хватает свой джемпер как раз в тот момент, как её тянет за пупок. «Будут и другие шансы увидеть созвездия», – успокаивает она себя. В конце концов, можно придумать и другой план. Удался бы хоть один их них… Она переходит к магическим завещаниям Большой Европы в поисках особо мощных защитных чар. Беллатриса уже несколько дней не просит её принести книги, а в основном сосредоточена на приготовлении зелий. Она забывает о существовании Гермионы часами напролёт. Гермиона немного ей завидует. В бельгийских завещаниях она не находит ничего интересного, а по-французски она понимает ещё хуже, чем думала. Она предпочла бы готовить зелья. Гермиона начинает сомневаться, что у Беллатрисы есть какие–либо книги по крестражам даже несмотря на впечатляющую у той библиотеку. Гермиона несколько неприятных часов исследует свои воспоминания, и теперь припоминает, что Беллатриса вроде как незнакома, за исключением поверхностного уровня, с заклинанием, которое использовали она и её повелитель. Волшебнице, похоже, невдомёк, насколько опасно и необычно привязывать фрагмент души к живому существу. Чего Гермионе действительно не хватает, так это её маленькой расшитой бисером сумочки, которая, вероятно, по-прежнему гниёт на площадке для вечеринок. Какой-нибудь проходящий мимо гном наверняка уже стащил её. Она знает, что книги про крестражи редки, но из-за страха за себя и друзей на мгновение забывает о них, насколько может. Она как раз заканчивает работу с впечатляюще щедрым завещанием Жана Де Смета 1735 года, когда Беллатриса появляется из маленькой боковой двери. Вокруг неё витает запах белены. Волшебница не перестаёт удивлять Гермиону своей почти сверхъестественной элегантностью. Правда её струящаяся чёрная кружевная мантия обуглилась и дымится в некоторых местах, но Гермионе очень хотелось бы у кого-нибудь научиться быть настолько же бездумно очаровательной – особенно в разгар учёбы. Так она бы быстрее привлекла внимание Рона. Может быть, удастся найти книгу на эту тему. – Всё вышло отлично! На мгновение мозг Гермионы не может полностью осознать, что Беллатриса улыбается (показывая довольно большие клыки) и говорит с ней. Она неуверенно улыбается в ответ – на лице странное ощущение. Беллатриса вытаскивает Гермиону из кресла и ведёт в соседнюю комнату, где стоит медный котёл, до краёв наполненный мерцающей опаловой жидкостью. Пахнет чем-то кислым. Гермиона очень хорошо помнит сжимающую её руку Беллатрисы и камин, в котором горит весёлый огонёк, иногда мерцающий зелёным – каминная сеть. – Зелье надзора, – выдыхает Гермиона. Беллатриса крепче сжимает ей руку, потом отпускает. – Просто мера предосторожности, – Беллатриса ходит вокруг котла. – Так как мы повязаны крестражем, ты всё равно никуда не уйдёшь, но дополнительные меры не помешают. Гермиона пристально смотрит на неё. Беллатриса закатывает глаза: – О, успокойся. Это тебе не повредит. Я знаю, что делаю. Так или иначе, ты заставляешь меня задуматься, – продолжает Беллатриса, по-прежнему с ликованием наблюдая за зельем. – Даже без тебя Поттеру удалось шесть лет проучиться в Хогвартсе. А Люциуса, конечно, вряд ли можно назвать безумно находчивым. – Но разве заклинание надзора не вредит лимфатической системе? – осторожно спрашивает Гермиона. – Мы изучали его в прошлом году с профессором Слизнортом, и он говорил, что оно может вызвать смертельные опухоли, если точно не рассчитать дозу. – Чушь собачья! – бормочет Беллатриса, радостно глядя на бурлящее зелье. – Бабкины сказки, чтобы отпугнуть особо тупых. У Гермионы по-прежнему остаются сомнения, но она предпочла бы не портить Беллатрисе настроение. И почему её это должно волновать? Если Гарри и Рон когда-нибудь окажутся достаточно близко к этому зелью и его создательнице, им все равно не выжить. – Как тебе удалось его сварить? – Гермиона оглядывает стол с ингредиентами. – Я слышала, что это очень сложно. – В волшебном мире мало кто на это способен, – на лице Беллатрисы мелькает злобная ухмылка. – Нытик-Северус никогда с этим не справлялся, – она постукивает по губам. – По последним подсчётам, только я, жирный мерзавец Слизнорт и ещё один шаман в Найроби могут облечь это зелье в нелетальную форму, – она загибает пальцы с изогнутыми ногтями. – Но последние несколько лет я была немного занята, чтобы такое варить. В Азкабане оно всё равно бы не пригодилось. Впервые она упоминает о волшебной тюрьме в присутствии Гермионы, и что-то грубое слышится в её голосе. – Сколько времени у тебя ушло на варку? – меняет тему Гермиона. – Несколько недель, плюс-минус, – Беллатриса поёживается. – За некоторыми самыми необычными ингредиентами пришлось поохотиться, – в её словах слышится извиняющаяся нотка. Гермиона понимает: – В тот день, когда мистер Лестранж и его друзья… – Точно, – Беллатриса фыркает и бросает взгляд на Гермиону. – Знаю, у тебя сложилось какое-то фантастическое впечатление, будто я нарочно оставила тебя без защиты… «Врёшь, – решительно думает Гермиона. – У лжеца и палочка горит». Но она старается придать лицу нейтральное выражение. Интересно, что Беллатриса вообще испытывает потребность лгать ей. Последний раз Гермионе казалось, что для волшебницы она – не более чем заложница. – Кто научил тебя его варить? – спрашивает она, догадываясь, что это был Слизнорт. Из того, что Гарри рассказывал ей, старый профессор зельеварения был главой факультета Слизерин примерно в то же время, когда Беллатриса поступила в Хогвартс. Вероятно, профессор тогда отлично ладил с такими многообещающими волшебницами, как сёстры Блэк… – Отец, – довольно бесцветно отвечает Беллатриса. – Это ведь старый дом твоих родителей? – Гермиона считает, что от ещё одного вопроса больно не будет. Беллатриса опять рассеянно кивает, но ничего не говорит в ответ. – Ну, тогда это действительно уже что-то, – запинаясь, заключает Гермиона, не уверенная, говорит ли она о зелье или о доме. И то, и другое пугают её одинаково, если быть честной с собой. – Когда они почти схватили тебя, – Беллатриса хмурится, словно борясь с чем-то куда более масштабным, чем усовершенствованное зельеварение, – мне это не понравилось. Гермиона изо всех сил пытается сменить тактику. Она понятия не имеет, чем на такое ответить, потому что невозможно вот так взять и сказать "спасибо, что спасла меня от собственного муженька и его прихлебателей". Она довольствуется молчанием. – У меня никогда не было с этим проблем, – Беллатриса шевелится сильнее, – с тех пор, как мы с мужем стали жить вместе. – Ну… – начинает Гермиона, скорее раздражённая тем, как Беллатриса, кажется, впала в глубокое отвращение к себе, – может быть, когда используешь кого-то другого в качестве холодильника для частички своей души, всё по-другому? Беллатриса резко поднимает голову, и на секунду Гермиона боится, что переступила те странные границы, которые между ними постепенно установились. Но Беллатриса только фыркает: – Поттер, возможно, немного ошибся, что держал тебя рядом. А потом она ещё сильнее поёживается, чем когда-либо, и Гермиона обнаруживает, что улыбается, а не хмурится, потому что смеяться с Беллатрисой Лестранж – она такого не могла себе представить и в миллион лет. Гермиона ложится спать гораздо позже. Ей приходит в голову, что она даже не пыталась броситься в каминную сеть. Она поправляет и взбивает комковатую подушку. А всё равно – куда ей бежать? Она только что шутила с Беллатрисой Лестранж. Её песенка всё равно уже спета.

* * *

Домашний арест длится до 1 октября. Гермиона ведёт в голове отсчёт: первые две недели Беллатриса в своём репертуаре, ещё неделю – Родольфус очарователен, на следующей неделе – Родольфус мерзавец, последние две недели – Беллатриса странно дружелюбная. Когда Гермиона спускается к завтраку первым октябрьским утром, Беллатриса уже наполовину допивает свой кофе. Она терпеть не может есть по утрам и ничего ест до обеда, если только Пентус не принесёт ей чего-нибудь к утреннему чаю. Гермиона останавливается у двери, удивляясь тому, что ей настолько хорошо известны привычки волшебницы. – Давай быстрее, грязнокровка, – говорит Беллатриса, глядя на мармеладный тост Гермионы. – Пора идти. – На луг? – спрашивает Гермиона принимаясь за еду и на мгновение теша себя глупой надеждой. – Нет, – Беллатриса хмуро глядит ей в открытый рот, – к Малфоям. Гермиона чуть не давится кусочком хлеба. Она недоумевает, правильно ли расслышала, не стоит ли переспросить, но лишь произносит: – Зачем? На этот раз она следит за тем, чтобы во рту не было еды. – Я получила сову, – Беллатриса щёлкает палочкой, и Гермиона чувствует, как из уголка рта исчезает немного варенья, а щёки краснеют, – и как раз вовремя. Если бы пришлось писать ещё какие-то документы, я бы действительно сошла с ума. Снова… – Беллатриса кладёт палочку и берёт чашку. – Люциус по новой облажался. Он уже дважды позволял мальчишке ускользнуть из рук. Гермиона кладёт свой тост. Аппетит внезапно пропадает. – Сегодня будет охота, – Беллатриса делает глоток. – Отныне мы больше не под домашним арестом, грязнокровка. "Мы", – эхом отдается в голове Гермионы. Что-то странное творится в желудке. Мы – это не Беллатриса с Родольфусом, не Беллатриса с Пентусом, а именно Беллатриса и Гермиона. – А почему нам нужно именно к Малфоям? – с трудом выговаривает она, чувствуя жалость к Гарри и Рону. Беллатриса пожимает плечами, допивая остатки чая. – Тёмный Лорд отсутствует по другим делам, – она взмахивает палочкой, и еда исчезает, вплоть до последнего кусочка тоста, который Гермиона подносит ко рту. – И дом у них пустует, если не считать семейства сестры. Я буду чаще отлучаться, поэтому мне нужен кто-то надёжный, чтобы присматривать за тобой. Если с тобой что-то произойдёт, я… буду очень недовольна. Гермиона чувствует себя больше неодушевлённым предметом, чем человеком. Ну почему Беллатриса не вложила часть своей души в какую-нибудь семейную реликвию, как обычный маньяк-убийца? – Когда уезжаем? – Немедленно, – Беллатриса кивает в сторону кабинета. – Через каминную сеть оттуда. – Прямо сейчас? – Гермиона смотрит на чердак: – Но мои вещи… можно мне забежать наверх… – Какие-такие вещи? Те тряпки, что дал тебе Пентус? – Беллатриса фыркает. – Сисси не пустит тебя в них даже за порог. – Но… – Гермиона знает, что вообще-то в той маленькой комнатке ей ничего не принадлежит. Но было бы утешением забрать испорченное вечернее платье. Вспомнив заносчивую мать Малфоя, она внезапно осознаёт, насколько ужасно выглядит. Тем утром она достала со дна сундука пыльное шерстяное платье только потому, что предполагала, что праздник пройдёт дома. А ещё потому, что обычно Беллатриса приходит в хорошее настроение, когда видит вырезанные у Гермионы на руке буквы. Теперь туфли у Гермионы уже не столько коралловые, сколько бесцветные и в пятнах. – Никаких “но”, – предупреждает Беллатриса, беря Гермиону за плечо, когда та не двигается, и выводит из комнаты. – Я отправила с Пентусом всё, что нам понадобится, и всё утро ждала, пока ты проснёшься. Одеждой тебя обеспечит Сисси. Гермиона почти не слышит её, слишком восхищаясь твёрдыми, прохладными пальцами над локтем. Уже давно Беллатриса почти не прикасается к ней, а особенно к её коже после того ужасного эпизода на лестнице. Там, где она касается рукой голой кожи Гермионы, между ними возникает ощущение тепла и чистой магии. Кажется, это положительное свойство крестражей номер два. Беллатриса тоже это замечает. Они в коридоре, и она замедляет шаг. Она рассеянно поглаживает Гермиону большим пальцем, отчего у той волоски на руке встают дыбом. Волшебница поворачивается, и Гермиона натыкается на неё. Другой рукой Беллатриса берёт Гермиону за щеку. Её ладонь тёплая, а большой палец нежно скользит по тонкой коже под глазом Гермионы. Покалывает. В глазах Гермионы вспыхивают огоньки, и ей кажется, что она могла бы поплыть от удовольствия. Кто знал, что магия крестражей может быть такой сладкой? – В гостях у сестры всё будет по-другому, – выдыхает Беллатриса. – Я стала… я стану другой, – поправляется она после паузы. – Всё в порядке, – Гермиона пробивается сквозь туман. Беллатриса, притворяющаяся сумасшедшей, будет не более утомительной, чем теперешняя Беллатриса, которую она не совсем ненавидит. Волшебница берёт прядь волос Гермионы и наматывает себе на пальцы: – Знаешь, а я не помню, какой ожидала тебя увидеть. В словах Беллатрисы слышится резкость. Сейчас она говорит самым чистым голосом, какой помнит Гермиона. Тени вокруг её глаз сегодня не столько от косметики, сколько настоящие. Забавно, но Гермиона всегда считала, что у Беллатрисы безграничная энергия ребёнка. Видимо, она ошибалась. – Я всегда представляла тебя женской формой Поттера, – фыркает Беллатриса. – Дурой, не способной видеть дальше собственного героизма. Гермиона пристально смотрит на неё, не доверяя себе что-то сказать, но пытаясь понять, к чему клонит волшебница. – Люциус всё никак не поймает его, – Беллатриса берёт Гермиону за подбородок и почти нежно поднимает лицо. – А вот я поймаю, грязнокровка, как поймала тебя. Смирись с этим. Скоро. – Иногда… – начинает Гермиона. – Иногда мне хочется, чтобы мы встретились по-другому. Я думаю, мы могли бы быть… Кем? Не совсем подругами? Равными? Она замолкает и готовится к упрёку: грязная кровь, чистая кровь, всякое такое… Но не слышит никаких нравоучений. Вместо этого они смотрят друг на друга ещё долгое мгновение, прежде чем Беллатриса отпускает её, и Гермиона спешит за ней.