Дом у конца света

– Он хочет тебя видеть. Гермиона, кажется, застряла в этой фразе на целую вечность. Она замечает мольфеечек, кружащих в солнечных лучах перед ней, вспоминает свою комнату, чашку на письменном столе, истёртое покрывало и ощущение ног, касающихся ковра. Она замечает, что плечо Беллатрисы, которого ещё мгновение назад касалась её щека, теперь почти незаметно дрожит. Она снова закрывает глаза. Сглатывает. – Ладно. Беллатриса встаёт с кровати так быстро, что Гермиона чуть не падает. – «Ладно»? – шипит она, злобно сверкая глазами. – Тёмный Лорд хочет допросить тебя, а ты – "ладно"? Её плечи вздымаются от слов, она проводит рукой по волосам. Ухватив локон, Беллатриса крутит его вокруг ладони. Она боится. Это открытие пронзает Гермиону, как стрела. Беллатриса боится за неё. Ещё час назад это бы очень много значило для Гермионы, но сейчас осознание оседает где-то внутри рядом с тем местом, где быстро появляется страх. Руки сами начинают потеть, а дрожь пробирается вверх по такому же потному торсу. – Как ты думаешь, где… – резко начинает Беллатриса. Гермиона понимает, что её сейчас вырвет, уже на полпути от кровати к двери. Она не помнит, как вышла из комнаты, прошла коридор, заперла дверь туалета наверху. Край унитаза холодит ей щеку. Рвота кислая и с привкусом слёз. Она сидит так ещё мгновение, пока не раздаётся решительный стук в дверь. Беллатриса может выломать дверь одним взмахом волшебной палочки, но она этого не делает. Гермиона задерживается ещё на минуту и вознаграждается легким жжением магии от фарфора. – На это нет времени, Гермиона, – раздается приглушённый голос Беллатрисы из-за двери. В её голосе больше нет злости, только усталость. Спустив воду в туалете, Гермиона встаёт и моет руки и лицо. Девушка в зеркале бледна. Отметины на шее стали уродливо-жёлтыми по краям. Гермиона закрывает кран и прислоняется к раковине. Впервые за несколько месяцев ей по-настоящему хочется домой – только не в Хогвартс, не в Нору, а в настоящий дом: к маме и папе, к Живоглоту, к читальному уголку с тремя книжными полками. Где поселились Моника и Уэнделл в Австралии? Что они сейчас делают? Чувствуют ли они, что кого-то недостаёт в их новой жизни в мягких субтропиках? – Гермиона, – голос Беллатрисы мрачен. Гермиона вздыхает и открывает дверь.

* * *

– Ничего не говори, пока кто-нибудь не спросит у тебя напрямую, – наставляет Беллатриса, ведя Гермиону через прихожую в доме Малфоев. – И ради Мерлина, не смотри никому в глаза. Особенно Долохову или Эйвери, – Беллатриса сжимает Гермионе руку. – Они последние несколько месяцев усиленно подлизываются к Тёмному Лорду, – она оглядывается назад, её глаза такие тёмные, какими Гермиона никогда их не видела. – Кто знает, что им может быть позволено. Когда они вылетают из дома в январский холод, у входной двери скрипят шаги. Гравий под ногами холодит сквозь домашние тапочки Гермионы. Беллатриса отпускает её так внезапно, что Гермиона чуть не спотыкается. – Куда мы направляемся? – спрашивает она, а Беллатриса одновременно говорит: – Давай посмотрим на тебя. Волшебница прищуривается. Она не отвечает на вопрос Гермионы, вместо этого кружится вокруг неё и рассеянно водит палочкой. – Недостаточно избита… – бормочет она почти про себя. – А что… – начинает Гермиона как раз, когда Беллатриса поднимает палочку. Гермиона отступает назад, оглядываясь на тихий зимний парк вокруг них, ища оружие или, по крайней мере, какого-нибудь убежища… Беллатриса взмахивает палочкой. Гермиона зажмуривается, ожидая боли, но всё, что происходит, – это лёгкое покалывание на коже. Что-то капает ей на рот, и, открыв глаза, она инстинктивно вытирает губы. Её рука в крови. Она трогает нос. Вокруг него запеклась старая кровь, но это не больно. Рука покрывается синяками, по большей части просто свежими вариантами ран, которые исчезли несколько месяцев назад. Когда она нажимает на один из них, то ничего не чувствует. – Что… – снова начинает она, чувствуя себя полной дурой. На предплечье появляется большая фиолетовая отметина, которая напоминает ей о Тёмной Метке Драко, и она задается вопросом: где он сейчас, скоро ли она его увидит? – Я держу тебя в подземелье, пытаю Круциатусом по крайней мере дважды в день, ты ешь на кухне, мы обсуждаем только рецепты зелий, – Беллатриса делает паузу и смотрит на Гермиону. Она поднимает руку, словно собираясь обхватить ладонью лицо, но в последнюю минуту опускает её. – Я трахаю тебя всякий раз, как мне хочется. Гермиона снова смотрит на неё. Прядь волос прилипла к губной помаде. Волшебница по-прежнему дышит слишком напряжённо, но яростно смотрит Гермионе в глаза. На её щеках выступает румянец. Гермионе кажется, что она всё понимает. В том, что говорит Беллатриса, есть какой-то безумный смысл. Должно быть, что-то от этого понимания отразилось на её лице, потому что Беллатриса горько улыбается и протягивает руку в перчатке. – Поняла? – Поняла, – эхом отзывается Гермиона и берет её за руку в перчатке.

* * *

Они трансгрессируют в заброшенный каменный зал, и Гермиона тут же понимает, насколько холодно в домашней одежде. Снаружи настойчиво завывает ветер, и кажется, что тысячи ледяных сквозняков ласкают её со всех сторон. Она с завистью разглядывает плотное, сшитое на заказ платье Беллатрисы. В домашнем джемпере она недолго протянет в таком климате. – Где мы? – спрашивает она, глядя на высокие деревянные потолочные балки и огромный пустой каменный камин. – Родовое поместье Долохова, – говорит Беллатриса, с явным отвращением замечая дыру в крыше. – В Сибири, на плоскогорье, – добавляет она после долгой паузы. – Родители Долохова были нуворишами и купили его с мыслью сделать тут дачу. – Почему они не закончили тут строить? – спрашивает Гермиона, подстраиваясь под её приглушенный голос, проводя ногой линию на заснеженном полу. – Долохов убил их, – мечтательно отвечает Беллатриса, пока Гермиона пяткой стирает символ Дара Смерти. – Видимо, их идеалы не совсем соответствовали его идеалам. – Ужасно… – Гермиона снова думает о Уэнделле и Монике, о том, как она подняла палочку позади них на диване, когда те ещё считали себя её родителями. – Неужели? – Беллатриса делает шаг вперёд в луч света, освещающий зал. – Какое-то время среди ближайших последователей Тёмного Лорда было модно убивать родителей, – она начинает магией приводить в порядок одежду. Прореха на рукаве начинает зашиваться. – Я бы сама с удовольствием прикончила отца, – она закрывает глаза и подставляет лицо слабому солнечному свету, – но Тёмный Лорд запретил. У отца были глубокие карманы, и он соглашался с политикой Тёмного Лорда до самого конца, – она поворачивается к Гермионе и наблюдает за ней из-под полуприкрытых век. – Тебя это тоже шокирует, грязнокровочка? – Нет, – отвечает Гермиона, продолжая холодно и ровно глядеть на Беллатрису. Её вдруг осеняет мысль, что она знает эту женщину лучше, чем кто-либо другой. Где-то далеко в коридоре за спиной Беллатриса раздается какой-то звук, затем скрип открывающейся двери. Шаги. Мгновение обе смотрят друг на друга, затем Беллатриса моргает, потягивается и приближается к Гермионе сквозь мрак. Всё её тело напряжено, но Гермиона по-прежнему замечает тревогу. Она задаётся вопросом, может ли кто-нибудь ещё на земле читать Беллатрису по тени её глаз? Сейчас они совершенно плоские, будто закрытые ставни на окнах. Беллатриса кладёт одну руку на живот Гермионе, другую на бедро. Шаги приближаются. Гермиона изо всех сил старается не отвлекаться от лица стоящей перед ней волшебницы. – Мы все убили бы его, будь у нас такая возможность. Рука на её бедре скользит вниз и проскальзывает под подол юбки. Та, что на животе, остаётся, поглаживая узор на шерсти. Беллатриса внимательно наблюдает за ней: – Даже слюнтяйка Андромеда размозжила бы ему голову камнем, – ищущая рука тянется к краю её нижнего белья. Гермиона дышит через нос, стараясь не выдавать себя ни звуком, ни выражением лица, – если бы была уверена, что ей это сойдёт с рук. Теперь в выражении лица Беллатрисы есть что-то отчаянное. Она обнимает Гермиону, и от нежности Гермиона резко вдыхает и… – Ты заставляешь всех нас ждать. Высокий мужчина с пробором посередине и тёмной бородой появляется позади Беллатрисы. На нём черная мантия, и Гермиона видит кривой нож и волшебную палочку, аккуратно заткнутые за пояс. Гермиона взвизгивает и пытается отстраниться от Беллатрисы. Рука, лежащая на животе, превращается в тиски. Они смотрят друг на друга в последний раз. Гермиона почти ощущает металлический привкус страха Беллатриса. Ноздри волшебницы раздуваются, и она двигается, будто хочет наклониться, но затем поворачивается. – А, Долохов… мы тут развлекаемся с грязнокровкой, – выдыхает Беллатриса. Голос у неё грубый, будто она пробежала всю лестницу замка Хогвартс. Гермиона закрывает глаза и пытается подготовиться. Отныне ей предстоит проверка. Долохов ничего на это не говорит, а только поворачивается и идёт дальше по коридору. – О-о-о, наш плохиш Долохов злится, – напевает Беллатриса, скорчив гримасу и следуя за ним. Гермиона надеется, что никто больше не слышит дрожи в её голосе.

* * *

Пожиратели Смерти устроили временный штаб там, где должен был располагаться зимний сад старшего Долохова. Здесь нет зелени, а только пустые клумбы, пыльные деревянные ящики и несколько обнажённых неоклассических фигурок, стоящих вдоль застеклённых стен. Окна запотели, но Гермиона различает небольшой склон заснеженной лужайки и густой клубящийся туман. Воздух здесь, по крайней мере, тёплый, но Гермиона по-прежнему дрожит, когда они приближаются к Пожирателям Смерти, стоящим полукругом у высохшего фонтана. Драко топчется у самого края полумесяца, и его глаза расширяются, когда он замечает её. Родольфус – ближе к центру. Кажется, он вообще не замечает ни её, ни жену. Его взгляд устремлён на линию статуй. – Беллатриса, – голос Волдеморта звучит тише, чем она себе представляла. Сам волшебник выходит из-за троицы мраморных смеющихся женских статуй, держащих фрукты, музыкальные инструменты и свёрнутые свитки. Его кожа ничем не отличается по цвету от статуй. Он сжимает палочку обеими руками, нежно поглаживая её длинным изогнутым ногтем, словно запоздалая мысль. Из-за статуи доносится слабое поскуливание. Кто-то толкает Гермиону вперёд. Беллатриса проносится мимо неё к своему господину. – Я так долго ждал. Беллатриса почти сползает на пол. – Прости меня, повелитель, – она целует край мантии Волдеморта. Осторожно и слишком медленно для желудка Гермионы. – Грязнокровка не совсем подходит для нашей компании. Лицо Волдеморта расплывается в медленной улыбке, словно он смотрит сверху вниз на хитрого ребенка: – Не слишком ли тебе весело? Он опускает палочку и водит рукой над головой Беллатрисы, вдоль её челюсти, и, наконец, поднимает её за подбородок самым лёгким прикосновением. – Я работаю не покладая рук, чтобы доставить тебе Поттера, – Беллатриса поднимает глаза и расправляет плечи. Её мантия соскальзывает, открывая платье без рукавов. Гермиона не упускает из виду, как глаза Волдеморта смотрят на обнажённую кожу. – С минуты на минуту он будет молить о пощаде у твоих ног… – Не сомневаюсь в этом, мой самый верный слуга, – Волдеморт снова разворачивает её лицом к себе. – Но мне любопытно, как там наши… другие дела? При этих словах его прищуренный взгляд переходит на Гермиону, которая вся напрягается. Беллатриса берёт его за руку, затем качается вперёд на каблуках и поворачивается. В три шага она оказывается рядом. Гермиона бросает короткий взгляд на застывшее выражение её лица, а затем Беллатриса бьет её наотмашь. Больно. Гермиона падает, гравий впивается в колени, но она не вскрикивает. Она не доставит им такого удовольствия. Ни одному из них. – Преклони колени в присутствии Тёмного Лорда, недостойная! Гермиона вздрагивает от этих шипящих слов, но пытается подняться на колени. Волдеморт по-прежнему рассматривает её. Она не может прочитать выражение его лица. Позади себя она чувствует, как шевелятся Пожиратели Смерти. Кто-то смеётся. Юбка Беллатрисы оказывается слева в поле её зрения. – Не было ли каких-либо серьёзных… происшествий? – спрашивает Волдеморт, не сводя острых глаз с Гермионы. – Я каждый раз оживляла её с помощью магии, – лукаво отвечает Беллатриса. – Был только один… инцидент не совсем по моей вине, – Беллатриса меняет позу, и Гермиона впервые чувствует, как в ней закипает настоящая ярость. Она жаждет коснуться обтянутой шёлком ноги Беллатрисы, взять её за руку, или как-то утешить, но почти не шевелится. – Муж, Макнейр и Фенрир пытались поиграть с тем, что принадлежит мне. Но я разобралась с ними. Волдерморт отводит взгляд от Гермионы. – Фенриру, по крайней мере, должно быть известно о том, кто такая мисс Грейнджер, – он машет рукой. – Но пойдём, посмотрим сами. Он отступает за статуэтки, и Беллатриса следует за ним. Рывок мощной магии поднимает Гермиону на ноги, и, спотыкаясь и бросая взгляд на бледное лицо Драко, она тоже следует за ними. Волдеморт приводит их в меньший альков. Они скрыты от глаз рядом мраморных статуй позади. Это небольшое помещение, похожее на башню. Потолок здесь тоже стеклянный, с железной отделкой в викторианском стиле. Повсюду открытые ящики, а пол устлан заплесневелыми соломенными коврами. На полу лежат два человека. Один из них мёртв. – Гермиона! Кожа у Дина Томаса цвета пепла. В шевелюре не хватает прядей волос. На груди – тонкие следы зубов. Оливер Вуд тем временем выглядит так, будто мёртв уже несколько недель. Он закутан в мантию, шея и ноги связаны грубой верёвкой. Одна рука выскользнула из ткани и лежит, скрючившись, как вопросительный знак, на полу. Его глаза открыты. – Мы думали, ты погибла, – продолжает Дин. – Все так говорили после свадьбы. Все так говорили… – в его голосе слышится истерика. Гермиона пытается придумать, что бы ему ответить. Она успевает сказать только "Дин…", прежде чем вспышка красного света попадает тому прямо в лицо. Его глаза закатываются. Фенрир выходит из тени. – Никак не заткнётся… – рычит он Волдеморту в качестве оправдания. За его спиной Гермиона различает Долохова, скрестившего руки на груди, с подчёркнуто безразличным выражением лица. – Он мёртв, – Беллатриса толкает Дина носком ботинка. Фенрир хмурится, но не делает ни малейшего движения, чтобы подойти ближе: – Я лишь оглушил его. – Ты попал ему прямо в голову, пока цель находилась в ослабленном состоянии, – Беллатриса вытирает сапог о землю: – Ты вообще в школу ходил, Фенрир? Или ты окончательно превратился из волшебника в дворнягу? Фенрир начинает низко рычать. – Замолчали оба! – голос Волдеморта ледяной. Фенрир оскаливает зубы на Беллатрису, но оба поворачиваются лицом к своему господину. Беллатриса выглядит скорее самодовольной, чем раскаивающейся. – Мы начали с трёх человеческих крестражей для трёх верных слуг, – Волдеморт смотрит на Фенрира. – Один выжил. При этих словах Долохов делает шаг вперёд: – Я не убивал своего крестража. Голос у него холодный, сдержанный. Гермиона гадает: как он убил своего отца? Была ли это быстрая смерть? Плакала ли мать? Как можно настолько ненавидеть собственную семью? Она снова вспоминает мать. Она молится, чтобы действие амулета, стирающего память, продержалось, пока оба родителя не умрут. Она искренне желает, чтобы мама с папой были счастливы где-нибудь под тёплым солнцем. Даже если Гермионе никогда не удастся освободить их от действия амулета. Волдеморт прищуривается. – Это верно, – признаёт он, и Долохов, кажется, напрягается. – Не иначе его тело само отторгло фрагмент твоей души. Интересный результат, но все равно отрицательный. – Если бы у меня был такой же лакомый кусочек, мой крестраж тоже был бы жив, – рычит Фенрир, глядя на Гермиону. Она скорее чувствует, чем видит, как Беллатриса напрягается рядом с ней. Внезапно Фенрир поворачивается к Волдеморту. – Дай мне ещё одного, – он облизывает губы. – Дай кого-нибудь повкуснее, как девчонка Уизли или… или жена Люциуса! – Да как ты смеешь, шавка полукровная! – теперь уже Беллатриса оскаливает зубы. – Довольно! Гермионе хочется свернуться в комочек и прикрыть голову. Даже слабая ярость в голосе Волдеморта уже пугает. Трое Пожирателей Смерти беспокойно переминаются с ноги на ногу. Воцаряется напряжённая тишина. – Я дал вам дары невообразимой ценности. Только Беллатриса воспользовалась своим в полной мере. Сердце Гермионы начинает биться от любопытной интонации. Она чувствует на себе взгляд Волдеморта и пристальнее вглядывается в гравий перед собой. – Даже слишком. Наступает пауза. Фенрир снова начинает рычать, на этот раз низко. Волосы на затылке Гермионы встают дыбом. – Нет, повелитель, – наконец говорит Беллатриса. Ей почти удаётся говорить своим обычным лукавым тоном, но в последнюю минуту её голос дрожит. Гермиона сглатывает. «Пожалуйста», – думает она, впервые за много месяцев мечтая о бессердечной Беллатрисе из своей прошлой памяти, о пытках, о жестокости, о тех временах, когда они ничего не значили друг для друга… Волдеморт небрежно машет палочкой: – Круцио. Пожалуйста. Она оказывается в мире боли, где нет времени. Жаль, что она не может умереть. Пожалуйста. Ей хотелось бы не иметь ни органов, ни кожи – чтобы ничего не удерживало боль проклятия, пока она сама не вырвет себе мозг, если бы только руки не повисли от той же боли по бокам… Наконец боль пропадает. Ощущение гравия на щеке после проклятия действует успокаивающе. Она считает петельки на ботинках Беллатрисы и пытается успокоить дыхание. – Ты уверена, Беллатриса? – голос Волдеморта снова становится почти лёгким. Гермиона видит расплывчатые очертания своего отражения в блестящей коже туфель. – Я чувствую в тебе странные эмоции. Сапоги поворачиваются к ней, и кто-то дергает Гермиону за голову. Кончик волшебной палочки прижимается к мягкому горлу. Рассеянным сознанием Гермионы это ощущается почти как острие клинка. – Я убью её прямо сейчас, если тебе так угодно, – голос Беллатрисы звучит уверенно, будто никогда не смеялась с маглорожденной, не показывала ей свой тайный луг и не целовала с жаром в губы. Похоже, она – ведьма, какой и должна быть. Волдеморт смотрит на обеих. Во рту Гермионы скапливается кровь – она чувствует, как она стекает по подбородку. Глаза Волдеморта рассматривают струйки. Он собирается что-то сказать, но замолкает. Низкий свист заполняет альков. Гермиона чувствует, как что-то скользит по ноге, и смотрит вниз как раз вовремя, чтобы увидеть мерцающие чешуйки. Нагини обвивается вокруг хозяина, шепча что-то на своём странном языке. Волдеморт отвечает на её родном языке. Её новость, кажется, радует его. Он даже одаривает её улыбкой. Все его зубы острые, как у змеи. Гермиона думает, что только это уже может свести её с ума, если она даст слабину. – Продолжим разговор, когда я вернусь, – голос Волдеморта звучит отстранённо, будто он уже далеко от дома Долохова, этого разговора и своих верных слуг. Гермиона видит, как мелькает его мантия, а затем он со змеёй исчезают. Фенрир делает вид, будто движется в их сторону. – Ещё один шаг, и ты пожалеешь, что убил свой крестраж, – равнодушным голосом предупреждает Беллатриса. Он всё равно делает шаг, и палочка, которая несколько мгновений назад была у горла Гермионы, посылает в него вспышку фиолетового света и щелчок, как хлыст. Фенрир воет, как раненая собака, потом поворачивается на каблуках и уходит. Долохов бесстрастно наблюдает за всем этим, потом делает шаг в сторону и исчезает между статуями. Беллатриса по-прежнему тяжело дышит за спиной. Гермиона считает до десяти, потом до двадцати, потом наконец поворачивается, освобождая волосы из застывшей хватки волшебницы. Она касается бедра. Это, кажется, возвращает Беллатрису к реальности. Гермиона видит, как у неё сжимается горло. Она снова замечает панику. Она чувствует, что ситуация может обернуться против неё. Ей не верится, что они обманули Волдеморта, заставив думать что-то, кроме правды. – Нам надо идти, – говорит Гермиона как можно тише. Пожиратели Смерти снова начинают шевелиться. Гермиона полагает, что Долохов, должно быть, рассказал им о внезапном отбытии Волдеморта. Беллатриса по-прежнему не двигается. Гермиона берёт свою жизнь в руки и сжимает бедро, в которое она вцепилась. Это, кажется, спускает Беллатрису с облаков. Она нащупывает руку Гермионы и ведёт их вдоль стеклянных стен. Они проскальзывают сквозь ряды статуй и выходят на летнюю террасу. Гермиона мельком видит сквозь запотевшее стекло полукруг тёмных фигур. Она надеется, что с Драко всё в порядке. – Ты что вообще делаешь? Гермиона поворачивается как раз вовремя, чтобы уткнуться носом в завитки волос у уха Беллатрисы. Там пахнет почти так же как она сама – дымом и тяжёлыми духами. Корсет упирается ей в спину даже сквозь джемпер Гермионы. Они останавливаются на площадке, вымощенной замороженной плиткой. Ветер здесь зверский. Гермиона чувствует, как у неё начинают стучать зубы. Родольфус стоит у края перил. За несколько месяцев, прошедших с тех пор, как она видела его в последний раз, Гермиона забыла, насколько он безошибочно стильный. Зимняя парадная одежда превосходно сидит на его высокой фигуре. Он отрастил волосы, и Гермиона в очередной раз поражается тому, какую красивую пару составляют он и его жена. Она задаётся вопросом: проводит ли Беллатриса свои ночи вдали от поместья вместе с ним? Интересно, не поссорились ли они? Что-то сжимается у неё в груди, и приходится впиться зубами в нижнюю губу, чтобы не зарычать. Взгляд Родольфуса задерживается на их по-прежнему сцепленных руках. Беллатриса отдёргивает руку. Гермиона на мгновение чувствует, как ладонь парит в холодном воздухе. Ей кажется, что сейчас она наконец-то расплачется. – Что ты делаешь, Беллатриса? – его голос становится тише, и он делает шаг к ним. – Я всегда поддерживал тебя. Всегда, когда это действительно имело значение, – его взгляд снова переходит к Гермионе. – Но это… это самоубийство. Он берёт Гермиону за висящее запястье и отводит от Беллатрисы – так мягко, что застаёт их обеих врасплох, так что Гермиона проходит несколько шагов вместе с ним, прежде чем приходит в себя и останавливается. Она снова смотрит на Беллатрису. Хватка Родольфуса становится железной. – Иди домой, – его голос звучит мелодично. – Я позабочусь об этом, и всё вернётся на круги своя. Туман рассеивается, и на мгновение Гермиона видит очертания громадного горного хребта, обращённого к террасе. Мгновение тянется, как ириска. Они втроём на снегу, Беллатриса замерзла, как будто всё это для неё уже слишком, как будто они достигли какого-то предела, и она не может… Родольфус слегка сжимает руку. Гермиона не может разобрать, какой звук издаёт, наверное, хнычет. Беллатриса смотрит на неё. Снег падает ей на ресницы. Её губы тонки, и она кивает, только один раз и делает шаг вперёд. Гермионе кажется, что она тянется к ней, пока та не касается лица Родольфуса. – Ты прав, любовь моя, – её глаза блестят от слёз. – Но… но позволь я сделаю это сама, а потом вернусь домой к тебе, – он хмурится. – К нам. Она улыбается, наклоняется и целует его, одновременно нежно вырывая из его рук запястья Гермионы. Её пальцы обхватывают предплечье и… Беллатриса, спотыкаясь, уходит от неё на опушку луга. Гермиона снова падает на мягкую зимнюю траву, на влажные чёрные листья и слушает, как волшебницу тошнит. Она перекатывается на бок и сворачивается в клубок. Твёрдые вершины замёрзшего снега – холодная постель. Леса, окружающие луг, редки, а шум реки громче, чем когда-либо в зимней тишине. Вдруг кто-то её трясёт. На мгновение она видит Беллатрису, парящую над ней в обрамлении белого неба. Она самая красивая из всех, кого я когда-либо видела. Затем губы Беллатрисы крепко прижимаются к её губам, и Гермиона чувствует за ними зубы. Во рту – кисловатый привкус рвоты. Она отталкивает её за плечи. – Эксперимент прошёл удачно. Это не вопрос. Гермиона никогда в жизни ни в чём не была настолько уверена. Едва Волдеморт, а то и любой из его приспешников: Долохов, Фенрир – задумается о том, что только что произошло, с ней будет покончено. Беллатриса бледнеет, но кивает: – Это всегда было вопросом времени… Я просто… я не думала… Волшебница выглядит такой несчастной, сидя там среди снега, и Гермиона делает единственное, что кажется правильным. Она целует Беллатрису. Она не помнит, когда они в последний раз целовалась. Обычно она настолько пассивна, насколько может. Беллатриса замирает. Она снова целует её. По одному поцелую к каждой острой скуле. Один – в резкий изгиб верхней губы. Потом опять к нижней губе. Она покусывает плоть зубами, просовывает язык между безразличных губ Беллатрисы. Наконец волшебница открывает губы. Гермиона протискивается сквозь зубы. Она обхватывает ладонями затылок. С силой. Она целует подбородок Беллатрисы, спускается вниз по шее, расстёгивает ей корсет на мгновение, затем нащупывает серебряный нож на поясе и просто разрезает шнурки. Она никогда раньше не видела грудей Беллатрисы. Они маленькие, а соски на удивление розовые. Она целует их оба и проводит серебряным ножом вниз по груди, по мурашкам, начинающим там образовываться. Она разрезает верхнюю часть трусиков Беллатрисы, затем отбрасывает нож и разрывает остальную ткань. У Беллатрисы там тепло, и первое чувство Гермионы – облегчение, потому что ей было так холодно в последнее время, так холодно, и она проводит языком по этому теплу. Беллатриса резко втягивает воздух, и это единственный звук, который она издаёт, единственный звук, который она позволяет себе издать, и мысль об этом внезапно проносится у Гермионы в голове, и она шарит у себя под юбкой в своём тепле. Она стонет, и это приглушается кудрями, и, вероятно, из-за шума Беллатриса смотрит вниз, и видит, где другая рука Гермионы, и начинает дёргать губами. Гермиона продолжает лизать и сосать, пока, наконец, не чувствует, как Беллатриса откидывает голову назад и открывает глаза. Беллатриса покраснела и прекрасна. Она полуобнажённая лежит на замёрзшей траве, и это самое лучшее, самое яркое и самое дорогое существо, которое Гермиона когда-либо видела. Гермиона начинает улыбаться, снова чувствуя себя отрезанной от всего этого. «Наше будущее – это смерть, – думает она, – и я была глупа, думая иначе». Беллатриса не отвечает на её улыбку. Её глаза странно блестят, когда она снова натягивает на себя остатки платья. – Тебе надо идти. Если бы волшебница взяла нож и вонзила его прямо в грудь Гермионе, это не удивило её так. – Что… – начинает она, даже когда Беллатриса снова натягивает корсет на мокрую грудь и берёт Гермиону за липкую руку. Ещё одно сдавливающее ощущение – и она стоит у развалин Норы. – Нет! Ты не можешь оставить всё вот так… – начинает она, но Беллатрисы уже нет рядом.