Чад

Дома он после ужина выключил свет и зажёг свечи. Так было привычнее — в лагере часто к ночи отрубался свет. Пламя трепетало, как мотылек, бьющийся в окно. Он попытался представить, что сейчас делает Сергей. Где его дом, это исторический район, квартиру в котором он отреставрировал с должным почтением к старине? Или это последний этаж стеклянного небоскрёба, такой же обширный и пустой, как рабочий кабинет? Олег представил его, лежащего в сумерках, только серебристый свет из окна падал на лоб и волосы. Спящий Эндимион. «Надо же», — поразился он сам себе. Что-то из прошлой жизни у него осталось в голове. В далёкой прошлой жизни у него были вечно шумящие неразлучники в клетке, белоснежные скатерти на столах и игра на фортепиано. Огромная библиотека, ещё от деда. Чтобы вытащить книгу, нужно было изрядно постараться — настолько плотно они стояли. Всё это он выкинул из головы, чтобы не страдать когнитивным диссонансом от несоответствия наполнения прошлого и настоящего. И вот, он после стольких усилий вспомнил свою прошлую жизнь. Если бы ещё работу можно было приглушить воспоминаниями. Он надеялся, что сегодняшний насыщенный день вытолкнет привычные сны, но те вышибли кабинет Разумовского, и всё, что с ним связано, с полщелчка. Снова пекло солнце. Снова он шёл в тяжёлой спецовке с карабином. Земля под ногами хрустела, как сахар, потому что была усыпана мелким битым стеклом, вынесенным из окон недавним взрывом. На земле, как лепестки, лежали детские белые кружавчики и всякая такая дребедень, вроде кофточек и колготок. Ступать прямо по ним было странно, до того всё это было маленьким и чистеньким. Еще пару часов назад это был детский сад. Обломки, обломки, дверца шкафчика с наклейкой в виде вишенки. Маленькая рука, насаженная на арматуру из раскуроченной стены. Последние годы работы дались ему особенно тяжело, в такую мясорубку он угодил. Словно тебя втолкнули в комнату, обитую живым мясом, а из него ещё и торчат острые обломки костей. Ничего не остаётся, кроме как свернуться в клубок, нарастить щит, чтобы не видеть ничего этого и по возможности не изгваздаться. Второе выходило хуже. Теперь у него отглаженная рубашка, вычищенные блестящие ногти, без намёка на запах пороха. Наглухо застёгнутый чёрный пиджак и рабочий смартфон, дороже его собственного. — Ты зачем вообще влез во все это? — спросил он у отражения, проверяя костюм на отсутствие ворсинок, — Был бы простым охранником парковки, всё было бы лучше. Первую их встречу Олег обозначил для себя как акклиматизацию. Чтобы переселить рыбу из одного аквариума в другой, её пару дней держат в небольшом контейнере, добавляя туда по капле воды из нового аквариума, чтобы не вызвать шока при резком перемещении. Олег не назвал бы себя редкой рыбой, но и ему явно нужно будет обтереться заранее. Разумовский после его оформления, заказа костюма и обмена номерами предложил встретиться на следующий день в обед. У кафе было такое зубодробительное название, что ему пришлось уже дома гуглить все заведения по указанной улице. Солнце непривычно — после обычной серой хмари — ломилось в лобовое стекло. Олег ощутил душевный подъем, словно сидевшая на его груди толстая чёрная жаба наконец иссохла и отвалилась. Чёрно-белая вывеска со скандинавскими буквами, на входе сразу же обдает запахом сладкой выпечки. На витрине — пирожные, больше похожие на украшения в ювелирном магазине. К некоторой его неловкости, Разумовский уже сидел в кафе, хотя он — Олег снова посмотрел на часы — явился на двадцать минут раньше. Они встретились глазами. Разумовский был в рубашке с мелким принтом. Присмотревшись, он понял, что это много раз повторенный пейзаж с рекой, размером с марку. Олег расстегнул пиджак перед тем, как сесть напротив. Подошёл официант, энергичный, с жизнелюбивым лицом, похожий на других таких же, словно все они были вырублены из одного дерева. Выхвати любого из них за руку, и он подошёл бы на это место куда больше Олега. По правде, ему нужно бы сказать: «Не стоит нанимать меня, вы же не знаете, где я был до этого, и что у меня в голове творится». Олег заказывает чай, кофе он не любит после стольких выпитых на дежурствах чашек. Разумовский заказывает сырники с земляничным вареньем и достает планшет из тощей сумки. На экране строчки расписания Разумовского, тот чертит линии, объясняя Олегу поле его работы. Чёлка всё время съезжала ему на глаза, и он заправлял её за ухо длинными пальцами. — Как-то так, Олег Давидович, Марго ещё вышлет вам расписание. Олег с некоторым трудом проглатывает отпитый чай. — Просто Олег. — Тогда просто Сергей, — он показал в улыбке зубы и стал выглядеть расслабленнее. Разумовский говорил, как предстоящий апгрейд поможет людям. Олег не особо верил в это «Я хочу сделать мир лучше» — он служил в стране, которая успела три раза развалиться и срастись неровными кусками, за которые не прекращалась грызня. Каждый раз он слышал присягу новообразовавшемуся государству, принесённую той же интонацией, что и прежняя. — Здесь недалеко выставка современного искусства. Сергей стал описывать один из экспонатов — толстый слой семечек на полу, изготовленных вручную из фарфора. Каждая семечка — как бы человеческая жизнь, и то, как мало она значит. Слушать его было интересно. Сергей был ключом к совершенно иной жизни, протекавшей в Питере. Жизни с мало что значившими для Олега выставками и перформансами, но от чего-то завораживающими, когда о них рассказывали так. Это был мир людей, вряд ли сталкивавшихся с трудностями этой жизни. Сергей наверняка тоже был одним из них. Но почему-то это не раздражало. Сергей видел город другими, отличными от Олега, глазами, и жизнь он видел другой, не разорванной и вымазанной в грязи и крови. Олег хотел бы так же. Сбросить наконец этот душный морок с души. Может быть поэтому он и согласился окончательно.