Чад

Боль — это тоже наркотик. Он просыпается с ощущением, что ноздри у него теперь не шире пары миллиметров в диаметре, обеспечить организм кислородом при таких условиях трудновато. Дышать ртом из-за пересохшего языка почти больно, вода не помогает. Кому-то для того, чтобы сбросить напряжение, нужно было напиться как свинья, кому-то — закинуться такой химией, что удивительно, как у них кровь не закипала. Олег обходился способом куда более дешёвым и не таким разрушительным. Прибегал к нему, когда чувствовал себя слишком… неживым. Или когда голову сдавливал тяжёлый обруч боли. Или было трудно дышать, как сейчас. Ему после двухнедельного перерыва опять снилось, из-за чего он ушел из контрактников. Способ был прост, как игра в напёрстки. Для него он носил с собой несколько миллилитров спирта в тёмной бутылочке из-под марганцовки и подвеску на кожаном шнурке. Металлическая волчья голова со специально заточенным клыком. Сейчас надобности в баночке из-под марганцовки не возникает, так что он дезинфицирует острие щедро смоченной спиртом ватой. После чего вдавливает клык в руку повыше локтя, оставляя неглубокую, аккуратную дыру в плоти. Ранка не кровит, в голове блаженно легчает, словно она наполняется гелием. Воздух поступает в лёгкие, слюнные железы начинают нормально работать. Он на всякий случай накрывает отметину заготовленным бинтом, чтобы не испортить рубашку возможной сукровицей. К вечеру дыра зарастёт плотной пробкой, через три дня тонкая корка отшелушится и останется розовая круглая точка. Недели через две она побелеет. Чуть выше локтя таких у него целая россыпь. Боли в такие моменты он практически не чувствовал, только облегчение. У Сергея сегодня встреча с главными акционерами. Будет отстаивать свои дальнейшие планы на апгрейд сети. Олег туда не допущен, так что он ждёт в коридоре, меланхолично расхаживая от кадки с мандариновым деревом до блестящей белой двери. Поверхность двери отражает его, как экран смартфона, только немного искажает, делая уже и длиннее. Слева на стене висит простая деревянная рамка с фото. Сергей с билетом в десять миллионов, какой дают в новостных репортажах, выигравший в лотерею. Кусок картона полметра на полтора с написанной на нём суммой. Это один из его первых грантов на развитие соцсети. Здесь ему, кажется, не больше двадцати, он ещё более худой, встрёпанный, как воробей, а перед камерой держится скованнее, чем сейчас, это ощущается по напряжённым мышцам челюсти и скул. И нынешнего изящества у него тоже нет, а сочетание галстука и шерстяной жилетки в голубой ромб делает его и вовсе нелепым. Первыми из кабинета выходят акционеры. Женщин меньше, чем мужчин, никого возраста Сергея. Чёрные и тёмно-синие костюмы, разбавленные красками шейных платков или галстуков. Разумовский в одной белой рубашке без пиджака и всё тех же кедах смотрится среди них чужеродно. Сергей выходит последним, он выглядит побывавшим на сборище вампиров в качестве деликатеса. Олег приносит ему банку энергетика из автомата, коих в здании натыкано больше двух десятков. Банку Разумовский опустошает ещё до того, как Олег набирает сороковой этаж на экране в лифте. — Устал? — Олег медленнее, чем в прошлый раз, моет ему голову, перебирая мокрые пряди, наблюдая как расслабляется лицо Сергея. Тот поджимает губы, для него этот вопрос из категории дурацкие, конечно же он устал. — Хочешь пройтись по пляжу? Пауза затягивается. — Позже, — наконец отвечает он, когда Олег сушит ему голову тонким полотенцем. На несколько часов Сергей обосновывается за своим умным столом, отвлекаясь от строк кода, только чтобы медленно сделать круг в кресле или попить. В газировке Олег ему в двух из трёх раз отказывает, принося минеральной воды. В пять они спускаются на двадцатый этаж в ресторан для позднего обеда. Или раннего ужина. Больше удовольствия ему принесло бы приготовить что-нибудь самому, но веской причины — вроде, все рестораны и кафе уже закрыты — у него нет. Да и не такой уж он хороший повар. Для прогулки у залива в одной рубашке уже холодно, так что Олег возвращается за чем-нибудь потеплее. Небольшой гардероб состоит из нескольких рубашек, три из которых ещё даже не распакованы, костюма на выход, пары футболок, мягких домашних штанов. Из корзины для белья выглядывают воротники и рукава рубашек и пара шёлковых хвостов из халатов, темного и светлого. Пройдясь по этой тесно повешенной мешанине, Олег вытягивает оттуда серую толстовку. Капюшон толстовки Разумовский ещё в лифте натягивает на голову, прикрывая слишком яркие волосы. Общаться с Разумовским всё равно что выучить новый язык. Пока они идут к пляжу, Олег по центру дорожки, Сергей по поребрику, тот успевает рассказать целую лекцию по искусству. Слова в такие моменты у него цепляются друг к другу, как скрепки к магниту. Олег успевает узнать о Алессандро Манцони, аллеманских стихах Гебеля, сочинениях Кальдероне и картинах Мантеньи. — Тебе нужно разграничить работу и дом, — пресекает он попытку Разумовского вернуться в башню. Олег везёт его на квартиру и провожает до двери. На следующий вечер приличия требуют посетить день рождения дочки главного акционера. Насколько Разумовский собран за работой, настолько же не в своей тарелке он чувствует себя на подобных сборищах. Дочке двадцать, круглая цифра, празднуется с размахом. С потолка зала густо спускаются метровые гирлянды фиолетовых цветов, но аромат от них слабый, несмотря на запредельное количество. Дочку зовут Настя. Лицо простое, каких тысячи. Но до этого ей скорее всего дела нет, такая исходит от неё барская самоуверенность. Разумовскому даже с шестом до такого уровня не допрыгнуть. Он, вручив подарок, тут же собирается слинять в толпу гостей, но отец отлавливает его за руку и ставит рядом с именинницей. Олег от дистанции в два шага вынужденно отходит ещё на два, чтобы не сталкиваться с подходящими гостями. Разумовский стоит с угрюмым видом, засунув руки в карманы. Дочке он тоже разонравился спустя минут двадцать. По её жестам считывалось, что за ровню она его не считает, он не жил так, как она жила с рождения. Отыгрывалась за его показное пренебрежение. Разумовского она бесит надменностью и хозяйской требовательностью, дёргая его как собаку за поводок. Бесит и то, что его как в песочнице за руку подвели знакомиться и заставляют дружить. Олег не слышит, что Сергей ей говорит, но видимо что-то не очень приятное, ноздри у неё недовольно раздуваются, а глаза блестят. Разумовский исчезает в зале, как уж в реке, ввинчиваясь между людьми, Олег едва за ним успевает. Сергею всего двадцать три, и он, должно быть, слишком хорошо помнит свою детдомовскую жизнь. Он вроде бы и научился уже жить иначе, но прошлое волочится за ним, как капкан на ноге. Нагоняет его Олег только на втором ярусе. Разумовский коротко с облегчением откидывает голову ему на плечо и сжимает руку повыше запястья. Большая часть людей внизу, обсуждают свои важные дела группками. Или сплетничают. Скорее всего второе. Большинство здесь возраста Сергея, людей, как Олег, по возрасту близящихся к четвёртому десятку, не много, и они стоят особняком. Сергей сверху смотрит на это, как на плохой спектакль, на котором ему почему-то приходится сидеть. Олег следит за входом — когда уйдут первые люди, чтобы и им тоже можно было. Сергей коротает время с шампанским и апельсиновым желе в высокой вазочке. С цветочного потолка медленно падают подвядшие лепестки. Уйти им удаётся только через час, когда начинают горланить приглашённые певцы, кто-то из новых, Олег ни одного не знает. В салоне машины Разумовский развязывает галстук и откидывает от себя пёструю ленту, как змею. Олег включает кондиционер и сворачивает в сторону платной трассы. Ехать на квартиру или в офис, он пока не уточняет. На середине платного отрезка пути белые пальцы обхватывают его плечи и проходятся по ним, от краёв к шее, словно собираясь задушить. Одна рука, та, что ближе к стеклу, в самом деле преодолела полосу препятствия в виде воротников пиджака и рубашки и легла ему повыше ключицы, на место пульса. Пальцы прохладные и вялые, как те цветочные гирлянды. Олег думает, что месяц назад он бы почти автоматически вывихнул запястье державшему, из чувства самообороны, горло слишком уж уязвимая часть тела. Но теперь только сбрасывает скорость и съезжает на обочину. Приглушает мотор и включает габаритные огни. Сергей неудобно протискивается между передних сидений, так что когда Олег поворачивает голову в его сторону, их лица на расстоянии дыхания. От Сергея пахнет шампанским и апельсинами. — Ты говорил, — он прикрывает глаза, словно силится вспомнить. Белый, идеально гладкий лоб прорезает тонкая горизонтальная складка, — что мне нужно разграничить рабочее место и место отдыха. Олег подтверждает ранее сказанное. Сергей вздыхает, обдав его подбородок теплом и шампанским с апельсинами. — Я хочу домой, — говорит он таким тоном, словно открывает тайну. — Но не хочу быть один. — Ты хочешь, чтобы я остался с тобой? — уточняет пожелание Олег. — Да, — Разумовский словно ветку обламывает, так резко это говорит. Пальцы на плечах Олега разжимаются и исчезают. Сергей, быстро подавшись назад, откидывается на сиденье. — Хорошо, — он плавно двигается дальше. Парадная дома Сергея похожа на музей, а его квартира — на виллу с картинки из далёкого детства. Внутри Олег ещё не был и с интересом рассматривает мозаику с огромным быком цвета охры. У быка загнутые полукругом рога, как у тура из мультфильма про Маугли. Пообещав остаться, он пока не знает, чем занять себя тут, и слоняется, останавливаясь то у ваз, расколотых и склеенных словно бы золотыми швами, то у картин. Одна изображает трёх ряженых волхвов, перед ними бегут дети, сбоку кошка ворует что-то съедобное. До этого он считал, что Сергей поклонник искусства настолько серьезного, что зубы сводило. Эта же картинка его повеселила. Она была слишком уж дурашливая по сравнению с Венерой и Пергамским алтарём в офисе. Разумовский выходит из ванной растомлённый, с розовыми от горячей воды ключицами и сонным выражением лица. — Помоги мне лечь. Он уже переодет для сна, и помочь ему Олег может только если откинет угол одеяла и взобьёт подушку, больше особо нечем. Спальня выходит окнами на запад, от последних проблесков закатного солнца все очертания предметов смягчаются, что делает их немного нереальными. Освещение как раз для призраков. Олег им себя и чувствует. Он становится рядом, пока Разумовский садится на кровать, поглаживая туго натянутое покрывало. Сергей часто трёт ладони или вертит что-то в руках, так что Олег пережидает его беспокойство. — Ты можешь… посидеть. Полежать со мной. Я доплачу, — почему-то шёпотом добавил он, поднимая голову. — Хотя бы пока я не засну, — более громко и быстро, словно Олег собирался отказаться. У него в глазах нарастающая паника из сплава двух чувств — остаться одному и увидеть на лице Олега выражение неприязни. Олегу всё так же всё равно, где спать. И у него ни кошки, ни даже рыбок, которых нужно идти кормить. Он только напоминает, что спать ему не в чем. Сергей, подорвавшись, выдаёт ему домашние брюки и футболку, докинув ещё сверху нераспечатанную зубную щётку. Отражение Олега в овальном зеркале, пока он чистит зубы, какое-то вороватое, хотя он себя так совсем не ощущает. Ну, может быть немного, от того, насколько случайно здесь оказался. Они с Сергеем одного роста, так что штаны ему впору, а футболка, которая по идее стиля оверсайз, должным свободным образом не выглядит, но хоть не мала. Сергей лежит на боку, подложив ладони под щёку, как ребенок. По-совиному таращится, чтобы не заснуть раньше времени, наблюдая, как Олег ложится на свободную половину. От белья пахнет миндалем и чем-то сливочным. — Спокойной ночи. Сергей откликается на его пожелание как эхо. Олег складывает руки на груди, чтобы не задеть его. Спит он обычно в одной позе, в какой и ложится. Он довольно долго пристально смотрел на висящую напротив Весну Боттичелли, когда почувствовал, что по руке, выше локтя, скользит тёплый палец, останавливаясь на чуть выпуклых точках. А у него хорошие глаза, если в таких сумерках он сумел разглядеть его свежую, только затянувшуюся отметину. И остальные. — Не больно? — шёпот Разумовского звучит как призванный дух. Олег отрицательно мычит. Боль, что свою, что чужую, он давно чувствует очень отстранённо, словно это к нему не относилось. — Откуда это? — Отсюда, — он достает из-под футболки волчью голову и давит большим пальцем на клык. — После этого легче? Олег задумывается. Да, наверное легче. Его вдруг прорывает, как плотину в паводок. Боль ведь… она не главное, для боли можно было бы и иглу использовать, так даже легче. Главное — это отметины, они для него словно отдельные кадры в киноленте, сплошь состоящие из выстрелов и перебросок с места на место, рисков и хождения по краю жизни. Они не дают ему полностью уйти из реальности, держат, как якорь. Доказательство того, что какие-то события в его жизни были, а не он всё придумал. Под конец он испытывает облегчение и вину, что вывалил на него всю эту муть, как ведро с очистками. Разумовский молчит. Олег смотреть в его сторону не хочет. Пальцы опять касаются его руки. — Ты… в общем, говори, если захочется. Всё равно что, — на этом слова у Сергея заканчиваются. Так они и лежат в тишине, пока не засыпают.