Чад

В городе теперь появилась реклама с Серёжей. Та самая, для которой делал фото Алексей. У Олега каждый раз сердце на секунду останавливалось, когда он видел эти баннеры. Он насчитал три штуки по пути от квартиры до башни. В городе в полную силу разворачивалась весна. Окна подмигивали солнечными бликами. Все влажные места на земле окаймлялись жёлтыми разводами пыльцы. Олег чувствовал свойственную этому периоду года надежду на что-то новое. Сергей его настрой не разделял — согласно его графику он должен был посетить собрание в детдоме. Требовалось это раз в два месяца — они тратили его деньги, это накладывало обязательства. Всю дорогу он стучал ногтем о сглаженный угол смартфона и, судя по едва уловимому движению лицевых мышц, от своего изображения на баннерах был не в восторге. Олег припарковал машину между двумя тёмными автомобилями с государственными номерами, и они вышли на дорожку, блестящую нитями слюды на плитке. По обе стороны тянулся подстриженный газон с вкраплениями сиреневых кустов. Детдом «Радуга». То есть, теперь-то он назывался детский дом и образовательный центр «Радуга». Этакая школа-пансион, место выпекания будущих гениев с живым примером и рекламой для буклетов. Они прошли по прозрачному коридору, мимо, как стайка рыбок, проскользнули несколько десятилеток в красной форме с эмблемой на груди. Он ужасно давно не видел детей в, так сказать, естественной их среде обитания. Обычных детей, учащих таблицу умножения, а не как выглядят кратеры от неразорвавшихся бомб. Мир в первые дни после того, как он вернулся, вообще был довольно странным местом. Ему теперь не подниматься по команде утром, не ходить строевым шагом, не носить оружие, ходить в гражданской одежде. Жить как раньше. Варить себе супы, штопать носки, ходить на работу. Есть то, что захочется, а не то, что сегодня дают. Ходить куда хочется. Он тогда изматывал себя тренировками, от которых в воздухе появлялся запах и привкус крови от микротрещинок в лёгких, проходил в день по два десятка километров и крайне плохо ел. Квартира первую неделю ощущалась нежилой и стылой, в шкафу всё ещё висели материны вещи, от которых он так и не смог избавиться ещё несколько лет назад. Вид у него тогда, наверное, был немного диковатым. Они разместились в зале, со свисающими с потолка алыми полотнами. Олег встал у окна, за спиной Сергея, их разделяло три шага. «Радуга» — любимец комитета образования, они усиленно водят себя на многочисленные комиссии. Этот интерес порождает противоречие. Государство в лице комитета было за то, чтобы нагрузить детей сверх меры. Отдельный сорт государства в лице НКО выступал за игровую подачу материала. А Сергей просто хотел, чтобы это побыстрее закончилось. Замглавы комитета образования демонстрировал искусство с солидным видом изрекать банальности. Он был похож на рептилию, и его зеленый галстук ещё больше наводил на эту мысль. Куча людей имели своё мнение о том, как именно нужно воспитывать детей, чтобы они стали достойными гражданами. Олег скользил взглядом от рыжей макушки к другим: тёмным, с длинными волосами, забранными гребнем, вовсе без волос. И зал, и атмосфера слишком напоминали ему о сдаче экзамена в одном из помещений института. Экзамен он не сдал. Повестка в военкомат представляла из себя бланк нежно-голубого цвета с казённой, чуть смазанной печатью. Графы были заполнены неаккуратным танцующим почерком. Группа друзей заранее воспринимала его как потенциального покойника. Олегу даже нравилось это ощущение — можно не беспокоиться о будущем. Тебе скажут — не кури, а какая разница, если вскоре все равно умирать. Мать тогда на нервах всё чаще отвешивала ему подзатыльники по мелочам. Несмотря на то, что окружающие воспринимали ситуацию с излишним драматизмом, армия произвела на него скорее положительное впечатление. В уставе можно было найти инструкцию на любой случай жизни. Он занимался вольной борьбой в группе, сформированной из новобранцев. Всё его существование было до того забито зубрёжкой теории, отработкой практики и занятиями в группе, что на рефлексии времени не оставалось совершенно. Питер его по возвращению оглушил. Всё ещё в униформе он таращился по сторонам как дикий, отвыкнув от большого города, его звуков, запахов и разнообразия людей. Бывшие одноклассники рассыпались по институтам и училищам. Олег, может и не бывший лидером группы, но составлял костяк когда-то крепкой компании, пришел в общежитие ЛЭТИ. Вахтёрша долго не желала пускать его на этаж, с подозрением косясь на его форму и бритую голову. Мимо быстро проскочили девчонки в рваных джинсах, получив нагоняй за внешний вид. Пропустили его только когда он вспомнил полностью имя-фамилию-отчество одного из студентов. Олег поставил подпись напротив своего времени посещения. В комнате общежития на всех поверхностях были рассыпаны конспекты и чертежи, даже на шкафу опасно кренилась косая стопка бумаг. Двери не было, она стояла в комнате, прислонённая к стене. В коридоре шумно и весело тащили полосатый матрас. Олег после жёсткого армейского порядка немного очумел от такой неорганизованности. Бывшие одноклассники, по удаче делящие одну комнату, смотрели на его форму почти как вахтёрша. Наверное, думали, как им избежать ношения подобной. По очереди с болезненным любопытством расспрашивали его об армии, с таким увлечением тыкают палкой в дохлую кошку. Отвратительно и трудно оторваться. Олег всё сильнее ощущал неловкость. После перекрёстного допроса темы для разговоров у них резко иссякли. Они заканчивали второй курс, он был отслужившим солдатом, и будущее его было весьма туманно. — Поступать будешь? — Не решил пока. Стопка на шкафу окончательно покосилась, и на него свалились невесть откуда взявшиеся нотные папки. Никто вроде в музыкалку не ходил, насколько он помнил. — Бардак у вас, — Олег закинул папки обратно. Напряжение в комнате загустело, его можно было резать ножом. Так себя чувствуешь, когда видишь пьяного, лежащего на тротуаре. Вроде и нужно подойти и помочь, но никто не отменял того, что от него ты можешь огрести. Он попрощался и вышел в проём с отсутствующей дверью. Тиски напряжения в комнате за его спиной резко разжались. Олег несколько дней листал газеты с вакансиями. Ни к чему возможному душа не лежала. Он с некоторой угрюмостью думал, что армия, при всех её недостатках, дала больше, чем могла предложить гражданская жизнь. Какое удовольствие быть водителем или рабочим на заводе? И он решил служить в городе у Японского моря. Он снова ощутит себя частью слаженно работающей машины. Никаких лишних переживаний и самобичевания по поводу своей бесперспективности. — Треть обучаемых детей проглатывают носовые звуки, — говорила суховатая, похожая на воблу женщина с глазами весталки. Учительница, наверное. Вряд ли кто-то из комитета знает, как там на практике обстоят дела с фонетикой.

***

Сергей маялся. Ему бы сидеть сейчас за своим столом на последнем этаже башни. Но вместо этого он перекатывал ручку в пальцах, ловя солнечный блик её серебристым боком. Он был словно вырезанным из реальности, настолько бросался в глаза. Олег, успешно — или не очень, учитывая реакцию на баннеры — давивший в себе лишние эмоции, дал слабину. Какие чувства может вызывать покрытый шрамами охранный пёс? Его реальность плоская, жестокая, местами никакая, местами беспросветная. Сергей сделал её светлее и приятнее, и Олег испытывал за это благодарность. Он не стал бы рисковать всем этим из-за лёгкой рези в груди. Собрание подошло к концу. Участники распихали бумаги по сумкам и портфелям и, поддерживая вежливые разговоры, спокойной рекой потекли по коридору к выходу. Сергей подошёл к Олегу, дожидаясь, когда они разойдутся по своим машинам. Медля как можно больше, Олег в холле рассматривал фотографии, среди которых попадались изображения Разумовского. Это было одно из немногих его детских фото. Оно было чёрно-белое, и он пожалел, что не может сравнить цвет волос. Он был светлее, темнее? Было только понятно, что раньше волосы у него по-детски вились лёгкими волнами. Сидя в машине, Сергей чуть более выраженно моргал. Признак каких-то переживаний, идущий вторым после потираний рук. Устал. — Домой на обед. Фраза, видимо, подразумевала, что обед должен будет приготовить Олег. Он задал уточняющий вопрос: — Что ты хочешь съесть? Сергей провёл языком по внутренней стороне щеки. Довольно частый его жест. Проскальзывает при подборе слов или выборе действия. — Булочки. В квартире Сергей первым делом скинул пиджак. Без него он выглядел моложе и тоньше в талии. Олег купил тесто заранее, замешивать его самому было бы слишком долго, а Сергей скорее всего захотел бы поехать работать после обеда. Тесто уже было нарезано полосками, и оставалось только смазать его джемом. Перевесила все же сладкая начинка, учитывая предпочтения Разумовского. Он выставил время и температуру, загрузив противень в тёмную пасть духовки. Сергей лежал на кровати, сложив руки на груди почти что в его жесте, когда Олег позвал его обедать. Приподнявшись, тот подозвал его ближе. Его имя звучало непривычно мягко, так, что он едва не дёрнулся как от удара. Сергей обхватил его за шею, сцепив пальцы на линии позвоночника и провёл носом от виска к волосам, глубоко вдыхая. У Олега от этого мурашки пошли по спине. — Ты домом пахнешь, — выдохнул Сергей. Олег озадаченно молчал. Что вообще такое — запах дома? То, что он готовил сейчас, или варил бульон с утра, или запах средства для обуви, которым он пользовался перед выходом? Шампунь, жидкость для полоскания? Что такого можно ощутить? С такого расстояния Олег видел мельчайший узор на радужке его глаз, каждый волосок брови, каждую ресницу. Спина у него окаменела от усердия оставаться в том же положении. Сергей расцепил ладони и со скользящим движением убрал их с его шеи. Отношения их набирали обороты, если можно было так сказать. Словно они состояли в заговоре, и между ними существует особое, тайное понимание. Со стороны это даже можно было бы принять за флирт, но Олег расценивал это как знак доверия. Осложнённые его чувствами, такие жесты его немного смущали, но вида он старался не подавать. Сергей, в конце концов, не требовал от него чего-то сверхъестественного или неприятного, он мог только радоваться, что может доставить ему удовольствие такой мелочью. Сергей был увенчан своей красотой, как короной, и она для него тяжеловата. Пожалуй, он предпочёл бы, будь она полегче. И внимания он к себе привлекал меньше. Сергей не любил ни внимание журналистов, ни чьё-либо ещё. Эту оградительную функцию было особенно приятно исполнять — ему тоже не нравилось, когда к Сергею кто-то вязался. Он отнюдь не питает иллюзий насчёт Сергея. Тот может быть достаточно суровым, если обстоятельства вынуждают. Когда его детищу что-то угрожает, Сергей словно сбрасывает свою оболочку трагической красоты и хрупкости, и становится понятно, как этот нервный юноша сумел выбиться в число самых богатых людей города. Второй его облик Олегу тоже нравится, он гадает, каким мясом и какой кровью нужно кормить и поить этого звереныша, чтобы он появлялся чуть чаще. Олег всё сильнее испытывает зуд в кончиках пальцев, когда прикасается к нему. Это подобие массажа стало ещё одним из их жестов доверия. Олег не придумывает ничего сложного, просто поглаживает его по спине, пересчитывает несильными надавливаниями позвонки или вдавливает его обеими ладонями в кровать, слушая чужое довольное ворчание. Острые черты лица у Сергея после этого подобия на массаж смягчались, делались чуть сонными, нежными. А ещё он знал его маленькую тайну, которую случайно раскрыло его обоняние, — Сергей возбуждался от этих нехитрых прикосновений. Олег тактично игнорировал этот факт. Просто физическая реакция. Не то чтобы у Разумовского было много способов сбросить напряжение. Биологическая потребность в прикосновениях, ничего большего. Стоит отметить, что, несмотря на всю эмоциональную вовлечённость, он не мог не отметить и некоторых улучшений. У Разумовского сошли на нет многие его внезапные тики, вроде прошивающей от запястья до предплечья судороги и этой его лёгкой гримасы, появляющейся время от времени. Так что он не только потакал себе, продолжая это неловкое взаимодействие. В один из разговоров у него едва не проскочило предложение, что Сергей мог бы записаться на курсы массажа, он был ровно тем человеком, который страдал от недостатка тактильного контакта. Это хорошо заземлило бы его, сделало спокойнее. Но тогда Сергей скорее всего перестал бы испытывать потребность в его прикосновениях. А Олегу это было совершенно не по душе. Он хотел как можно больше часов занимать в сутках Сергея. Он хотел быть человеком, что делает ему массаж, человеком, что готовит ему, подбирает одежду на день, всё больше вымывая из круга общения Сергея тех, кто это делает, и замещать собой. Отвратительно эгоистично. — Мне сегодня придётся быть как они, — Сергей с лёгким отвращением смотрит на конверт с приглашением на какую-то сходку. Он рассказал о мальчишке, который отбирал у других конфеты и бусины, любил блестящие вещи. Как сорока, он складывал всё это в кучу, не пользовался ничем и не разрешал к своим сокровищам прикасаться. — Вот и они так же, им всё нужно больше и больше, и конца-краю этому нет. — Значит, ты социалист? — усмехнулся Олег. — Нет, — серьёзно отозвался Сергей. — Я считаю, что каждый несёт свою ответственность за общество, и чем больше возможностей, тем больше ответственность. Сергей чуть покачивался, заключая себя в почти непроницаемый круг одиночества. Слишком переполнился воспоминаниями о юности. Олег помедлил, положив ладонь ему на плечо, словно подсчитывал выгоды и риски от потенциально опасного мероприятия. Наконец сделал усилие над собой и подался вперед. Поцелуй в угол рта, лоб и веки. Олег как прививку передал ему толику своей тяжести. Не то чтобы он считал себя грязным после этих изготовлений свежих покойников, скорее закалённым. Эта закалка волоклась за ним, как тяжёлый плащ. Сергей нервным движением откинул волосы от лица, выглядел он немного ошалело. — Ты справишься, — Олег на несколько секунд сжал его плечи. Первым делом нужно принести извинения за грубость в адрес акционерской дочки, сообщением в мессенджер тут не отделаешься. Адам Евгеньевич прощает его с лёгкостью — или умело делает вид, что обиды не держит. Разумовский для него, в конце концов, деловой партнёр, а дочка — пока что всего лишь избалованный ребенок. Сходка отдает шиком Великого Гэтсби. Лысина хозяина похожа на упругое полотно надутого паруса — золотится тайландским загаром. Группы гостей распадаются и соединяются во что-то новое. Люди вели безразлично-вежливый разговор. — Не скажешь, что ты получаешь удовольствие от нахождения здесь. Олег посмотрел на сказавшую это женщину. Её медные волосы были зачесаны назад и открывали вид на высокий бледный лоб. Золотистые глаза смотрели на него со спокойствием психиатра, обращающегося к пациенту. Женщина зубами стянула перчатку за средний и безымянный пальцы и мягко взяла его уже голой рукой за мочку уха, притянув к себе. — Они все тоже страшно мне надоели, — проговорила она на ухо. — Может быть выйдем? — выраженное таким образом приглашение звучало как приказ. В коридоре она достала сигарету и закурила. Пепел постукиванием пальца сбрасывался в кадку с пышной пальмой. — Мой муж тоже здесь, — между затяжками проговорила она. — Он, знаешь ли, пишет книгу о Сократе. На греческом, — с каким-то отвращением добавила женщина, положив ладонь ему на плечо. — Я не разрешал тебе уходить. Олег повернул голову на голос Сергея. Лицо у него яростное, словно накалённое. Обычно он достаточно толерантно относится к кратким, минут на пятнадцать отлучкам Олега, который сейчас даже здания не покинул. Тот подошёл ближе, так, что ощущался аромат его парфюма, — химические ирисы и озон, как после грозы. — Серёж, — это обращение словно становится последней каплей. Разумовский резким движением даёт ему пощечину. Эта боль раза в два слабее той, что обычно приносит ему облегчение, так что больше его удивляют не физические ощущения, а вид Сергея. От него исходит ореол такого праведного гнева, что хоть костёр от него разводи. Кольцо-солнечные часы с тупым клинышком посередине царапает ему угол рта. На пальцах у Олега остаются красные разводы, когда он прикасается к этому месту. Женщина с золотистыми глазами наблюдала за этой сценой с заинтересованностью исследователя. Кажется, из них двоих усложнить жизнь решил не только Олег.