Чад

Утром он всё же покупает себе машину, выплачивая первый взнос. Это успокаивает. Три его полные зарплаты, вычитывая деньги на еду. И как он будет это выплачивать, не зная, не уволили ли его сегодня. Продаст квартиру, будет жить в машине. Нет, конечно, ему как раз хватит, если полностью опустошить счёт, на который ему переводили деньги за работу наёмником. Определённо, это была опрометчивая и импульсивная покупка. Быстрое средство, чтобы снять тревогу. На работу его не зовут, но он приезжает сам. Олег даже ожидает, что его пропуск не сработает, но лифт спокойно довозит его до последнего этажа. Сергей в толстовке сидит за столом, стуча пальцами по сенсорной клавиатуре. Из-под пальцев, как ряды новых петель на шарфе, ползли строчки кода. Половина окон открыты, и по офису гуляет ветер, Олега пробирает даже в плотном пиджаке. Он оставляет открытым только одно окно и проверяет геолокацию за сутки. Тут Сергей был аж с пяти утра. Глаза у Разумовского были воспалёнными с покрасневшими веками. Головы на него он не поднял. Олег тоже сегодня спал плохо, считай, вообще не спал. Ему бесконечное количество раз снился какой-то глупый момент из юности. Вроде как поджигание голубой пластиковой расчёски. Расчёска плавилась и мерзко воняла. Олег сидел за лысым кустом во дворе и всё подносил и подносил зажигалку к выдавленной на пластике цене — 4 коп. Снова, снова, снова, пока у него не возникло ощущение, что он — киношная пленка, которую заело на одном моменте, и он крутится и крутится, а Олег ничего не может с этим сделать. Уж лучше бы ему опять снились трупы и пустыня. По опыту своих прошлых влюбленностей он знал, какое огромное воздействие имеют самые простые прикосновения. Достаточно определённым образом взять за руку или положить ладонь на шею, как мир вокруг вас резко преобразится. Правда… до этого он всегда был той частью конструкции, которая испытывала волнение. Стараясь не терять головы, он подошёл, неловко обнял его за плечи и поцеловал в бледный лоб. Потом три раза коснулся кончиком языка центра лба, символически отплёвываясь между касаниями. Мать лет до восьми так снимала с него сглаз, если ей казалось, что он бледный или плохо спал. Сергей наконец поднял на него глаза. Белки глаз у него были в яркую сосудистую сеточку. Он опустил веки и теперь выглядел так, словно собирался вновь расплакаться. Олег внезапно слишком отчётливо ощутил его твёрдые плечи под ладонями и обострившимся чувством уловил чужое движение, словно Сергей собирался его поцеловать. Олег поспешно выпрямился, теперь он находился вне досягаемости. Если только Сергей не додумается ухватить его за галстук и потянуть на себя. К испугу и смущению добавилось какое-то жуткое, жгучее любопытство, что было бы, сделай Сергей так. — Поедем на дачу, — вылетело у него быстрее, чем он успел опомниться. — Твою? Олег качнул головой. Сергей немного поскучнел. — Друга. Я там был, хорошее место. Думаю, тебе нужен отдых. И ему тоже. Идея с дачей была не сегодняшней. Она смутно оформилась, когда вдова с Буддами по всему дому забилась в истерике. Может быть это выглядело грубовато — пропихивать это так, но он не хотел, чтобы потенциально хорошая мысль тихо умерла под грузом навалившихся сомнений. Олег, конечно же, мог бы снять ему коттедж, но… Он представил стандартное для этого помещение. Интерьеры как из журнала, нежилые и оттого не несущие никакой энергии. Для Сергея, который был так зависим от образов и прикосновений, каталожной картинки для вытеснения хаоса из его головы было мало. Ему нужно место с прошлым, с вещами, об истории которых он мог бы думать, с запахами и пейзажем, состоящим из не только выглядящей как пластик травы. Из воспоминаний о даче друга у него остался жёлтый с красной бахромой абажур, тепло светившийся в тёмной комнате, и аромат ночной фиалки. Он хотел бы поместить Сергея в такую атмосферу, как в картину. Из прошлого Олега осталось не очень-то много людей, с которыми он поддерживал общение. Большинство из одноклассников напоминали о себе только плашками в соцсети «Сегодня день рождения у…» Странно теперь смотреть на фото совершенно незнакомых тебе людей, с которыми ты несколько лет провел бок о бок, ездил на пикники, первый раз напивался и часами играл в футбол. Кобецкой не был его одноклассником, они просто служили в одной части, а потом так совпало, что пошли по контракту в один город. На его сообщение он отвечает через три часа и соглашается встретиться в пельменной. Несмотря на то, что приезжает Олег минута в минуту, Кобецкой уже сидел там и успел заказать себе тарелку хинкали, которую опустошил на половину, судя по мазкам сметаны. Глаза у бывшего сослуживца мутновато-пустые. Интересно, какие глаза у самого Олега. Он так часто видел этот пустой взгляд у тех, с кем работал. Американцы поэтично зовут его взглядом на две тысячи ярдов. Неужели и он такой же? Как тогда Разумовский не шарахается от него. Когда Олегу было шестнадцать, он не понимал, как его сорокалетний дядя может почти каждый вечер тупо сидеть в кресле, смотреть в стену и пить одну бутылку пива за другой. А теперь… в общем, почти понимает. — Кучеряво живёшь, — прокомментировал друг не то его рабочую форму, не то машину. — Луг с клевером насадили. Тёща хочет разбить там свои грядки, но мы с женой, как говорится, держим оборону, — обрисовал картину друг, после того, как Олег попросил его об услуге. Они поперебрасывались названиями частей, где ещё служили, и оба сошлись на том, что последнее место работы лучше не называть. Наличие схожей тайны духовно объединяло. Олег уточнил границы условий нахождения на даче и получил легкомысленный ответ:  — Чтобы только дом остался цел. Вечером он забрал ключ от дома, отказавшись задерживаться, посидеть, поговорить, отговариваясь тем, что в любой момент могут вызвать. В чате с Разумовским они договариваются на завтра. За весь день до этого от него не было ни сообщения, ни звонка. Если бы он был хоть немного готов к тому, что произошло вчера, если бы смог хоть немного сосредоточиться и перестать извлекать удовольствие из чужого одиночества, а взять на себя хоть какую-то ответственность…

***

— Большая чёрная машина? — слабо улыбается Разумовский. Глаза его уже не так сильно обведены красным. — Почему-то так и думал, что ты купишь себе такую. Олег с нежностью погладил блестящий лаком капот и открыл ему дверь на переднее сиденье, сам сел за руль. — Я настолько предсказуем? — Не всегда. Сергей достаёт себе электронную книгу и утыкается в неё на всю поездку. На нём красные короткие шорты и белоснежная футболка. Дом стоит в конце улицы, так что у них только один сосед по забору. По одну сторону находится железная дорога за ребристым бетонным забором, по другую — лес. Сами они приехали с третьей — там, где луг рассекала жёлтая дорога, небольшим рукавом идущая от шоссе. От шоссе их ещё отделяет длинная берёзовая роща, так что это довольно хорошо упрятанное от чужих глаз место. Луг пока почти целиком состоит из незабудок в перемешку с одуванчиками. Ветер колышет высоченные липы на участке, как воздушное зелёное море. Насекомых ещё совсем мало, зато птиц предостаточно, и они возмущены вторжением их машины. Олег натурально залипает на море колышущейся травы. Очень отвык, как оказалось, в пустыне такого не увидишь, тамошняя трава вся сплошь жёсткая и ползучая, цепляется за жизнь как может, борется за каждую каплю воды. Его посетило чувство нереальности. Этот красивый мир может быть на самом деле? Ему тут в самом деле место? Реальность — это… Реальность — это когда он шёл по асфальтированной дороге, жар от взрыва накрыл всё вокруг, и сапоги прилипали к поверхности дороги. То и дело попадались птицы с обожжёнными крыльями. На лямке рюкзака оплавился пластмассовый зажим, и её длину теперь невозможно было изменить. В канале куча трупов — последствия недавней химической атаки. Люди, стремясь избавиться от яростного першения в горле, пришли к воде. Тут же и утопли, хотя тут было по колено. От воды их тела разбухли, а от процессов разложения и палящего солнца стали коричневыми. Только уши их почему-то были белыми, инородно торча по бокам головы, словно их специально пришили от других тел. После такого трудно поверить в реальность обычного зелёного поля с колышущейся травой. В себя его привел солнечный зайчик от камеры телефона. Сергей делал фото. Дому почти сотня лет, но его тщательно подновили и подправили. Стены по-новой обшили деревом, поэтому пахнет не то сосной, не то кедром. Сергей разулся и ходил по нагретым солнцем деревянным полам босиком. Сейчас, босиком, в коротких шортах и футболке с коротким рукавом, это была наиболее раздетая версия Разумовского, которую он видел. Если не считать открытой груди, когда он был в красном халате. Но тогда были закрыты руки и ноги. Как и ожидалось, Сергею нужно всё перетрогать. Сковороды на стене, рамки с фотографиями, барометр, притащенный ещё дедом из Германии, большой кусок войлока сплошь в коллекции значков. Значки, кажется, его особенно заинтересовали, и он тщательно изучает всех этих «Готов к труду и обороне», олимпийских мишек, конькобежцев, факелы, целый ряд значков в виде шахматных фигур, снегурочки, снеговики, снежинки и пара волков из Ну, погоди. Сергей цапнул со стола деревянную, блестящую, расписанную под хохлому солонку и, покрутив её в руках, заключил: — Такую же хочу. — Хочешь — купим, — отозвался Олег, выкладывая продукты из сумки в холодильник. Есть ли у Сергея понятие об обычном доме? Что-нибудь вроде: родители на работе, а тебе нужно разогревать себе обед, на шкафу лежат лыжи, в кладовку запрятан велик, почему-то шланг и банки для варений и соков, утром тебя будит радио с кухни, и ты встаешь есть сырники. Что можно ездить летом на дачу и поливаться там в жару из лейки. Сергей живёт в музее, что его офис, что квартира. — Знаешь, то, что вчера… — Мы не будем сейчас об этом говорить, — захлопнув дверцу холодильника, он отыскивает то, что всегда хотел — чашу для углей и казан. Будет готовить плов. За спиной было подозрительно тихо. Сергей сидел, чуть раскачиваясь. Олег, пару раз наблюдавший такое, знал, что от беспокойства он может так и продолжить наращивать амплитуду и в конце концов приложиться затылком о стену. Олег погладил его по голове. Потом, чуть грубовато, по щеке, когда он поднял на него взгляд. Отошёл к плите, пока тот не успел что-нибудь предпринять. Или не предпринять. Он пока не решил, что было бы хуже. Армия даёт упрощённую картину бытия. Деление на чёрное и белое. А такие вещи он пока решать не готов. Отдых, направленный на восстановление нервов, должен быть такой, чтобы было почти скучно. Валяться на пляже, есть, спать, читать что-нибудь необременительное. Поэтому Олег усылает Разумовского валяться в гамаке под зелёным морем из листочков лип. За домом пристроился небольшой огород. Из грядок выглядывает молодая поросль. По воспоминаниям о своем дачном детстве Олег узнаёт горох, фасоль, свёклу и ту траву, вроде петрушки и укропа, которая в первые дни своей жизни выглядит на одно лицо. Пока он обходил эти тридцать соток, собранные в не очень правильной формы участок, Сергей успел отыскать себе компанию. Беспризорная хромая собака. Шею хоть и обхватывает самодельный кожаный ремень, но лапы слишком грязные, и рёбра торчат. Сергей приносит ей воду и отдаёт добрую половину привезённой вырезки. Хромоножка качества мяса не оценивает и заглатывает еду крупными кусками. — Давай его заберём, — тянет он, словно ребенок перед родителем, пока Олег раздувает угли в чаше. — Возможно, мы украдём чью-то собаку, — напоминает он. Сергей немного сникает. Не поддаваясь его жалобному виду, Олег облагораживает масло для плова — обжаривает до черноты две луковицы и растворяет несколько кусочков свиного жира. Когда он принимается тушить натёртую морковь, хромоножка убегает в сторону деревни. Сергей, потеряв компанию, возвращается в гамак с книгой. Будущий плов Олег заливает водой и оставляет томиться. Сидеть без дела ему скучно и немного тревожно. Спокойно он себя чувствует только когда занимается размеренным физическим трудом. Так что он знакомится с соседкой. Чистой валькирией, коротковолосой и обветренной, такая и дом своими руками могла бы поставить, но помочь с забором просит почему-то его. Сергей напряжённо приподнимается из гамака, и Олег жестом говорит, что он всего на пару минут. Наблюдает за ним, значит. Забор умудрились повалить козы, и Олег натягивает зелёную железную сетку заново между столбами. Валькирия жалуется на обременительное хозяйство. — Какой год прошу мужа всё мне в цемент закатать. Олег окинул взглядом ряды грядок. Всё же очень весомый процент населения страны явно имел склонность к мазохизму. За полчаса он успел выслушать про мужа, который работает вахтой до осени, про питомник с сотней сортов помидоров, куда она поедет на следующей неделе, и ещё раз про то, как ей всё это надоело. Края участка скошены, и пахнет подсыхающей на солнце травой. Сергея он находит в дальнем углу участка. Он наблюдает за ежом на компостной куче. Ёж от такого внимания дыбил иголки и дёргал спиной — Не трогай его, даже руку не тяни. А то придётся делать тебе сорок уколов от бешенства. — Три, — не отвлекаясь от ежа, отзывается Сергей. — А не сорок. И даже не в живот, а в плечо. — Всё равно не трогай. Олег зовёт его обедать. Когда Сергей сидит, его короткие шорты задираются ещё выше, теперь видно, что от загара у него словно чулки на ногах. Олег, в отличие от него, не сгорал на солнце, а стремительно смуглел, отчего белки его глаз выглядели ещё ярче. После обеда небо затягивается белесой дымкой, и солнце от этого жарит не так сильно. Олег закапывает в подёрнувшиеся пеплом угли картошку. Представляя её вкус, он почему-то вспоминает о грузовике, укрытом брезентом. Темно так, что при перекусе даже не знаешь точно, что ешь, пока не откусишь — что ты ухватил из своего мешка, печёную картофелину или кусок варёного мяса. Олегу повезло, он мог есть даже в грузовике с напрочь отсутствующими рессорами. Время до ужина он занимает тем, что меняет перетёртые ремни в стиральной машине, о которых упоминала жена Кобецкого в упрёк мужу. Он специально делает это очень медленно. К печёному картофелю он делает салат. Валькирия любезно одалживает ему зелёный лук из парника. Лук брызгал соком, пока Олег резал его ножницами. Целый день на свежем воздухе Разумовского сморил, и, соскребая ложечкой йогурт с фольговой крышечки, он говорит, что пойдёт в дом. На закате кто-то решает сжечь не то сухую траву, не то прошлогодние листья. Ветер доносит дым до Олега, и тому тоже приходится идти домой и закрываться там. Он не любит запах дыма. В казарме воняло куревом настолько, что запах ощущал бы и человек с перебитой переносицей. Казалось, после такого привыкаешь к любым запахам, но он иногда какая-то неженка. Сергей обосновался на веранде. Там с крючков в виде кошек с загнутыми хвостами на стене свешивались пучки сушёной прошлогодней мелиссы, и была широкая софа. Запах мелиссы успокаивал, его хотелось вдыхать всё глубже. Сергей был уже переодет ко сну, видимо, спать собирался тут же. Олег рассчитывал разместиться в большой комнате, пока его не окликнули. Голос Разумовского на втором слоге словно надломился. — Ты со мной ляжешь? — нервно облизал губы. От этого у Олега тепло ползёт по спине и животу. Отказать, наверное, было бы слишком грубо. И он… хочет всё же исправить вчерашний вечер. От потолка до пояса две стены состояли из прозрачных и цветных стекол. Наверное, когда через них светит солнце, на пол ложатся разноцветные прямоугольники. Олег лежал и смотрел на стену леса. Птицы, наверное, ложились спать. Осенью тут много грибов, насколько он помнил. Сергей лежал на боку, смотря на него синими, как черника, глазами. Он сдирал зубами кожу с нижней губы, преуспевая в этом так, что вот-вот должна была выступить кровь. — Что тебя беспокоит? — Олег положил ему ладонь на бок. Сергей, придвинувшись ближе, тяжело выдохнул ему в шею. От него пахло скошенной травой и немного возбуждением. — Ты из-за этого нервничаешь? — ладонь съехала вниз и легла на пах, накрыв твердеющий член под мягкой тканью пижамных штанов. Сергей дёрнулся как от удара, но отползать на другой край не стал, только замер, как зверёк, и ярко покраснел, начиная с ушей. Горячее дыхание обжигало Олегу щёку. Он не мог допустить, чтобы его захлестнул этот горячий шквал. Олег осторожно гладил его, стараясь не цепляться за чужие громкие вздохи и побольше думать о тёмном лесе. Сергей сильно дёрнул ногами, толкнув его коленями, и затих, смотря расширившимися зрачками и словно бы ничего не видя. Олег убрал руку. Сергей положил ему ладонь на лицо, ощупывая его мелкими прикосновениями, словно слепой. У него были чуть плоские, как у пианиста, кончики пальцев, оттого что он постоянно стучал по клавиатуре. Пальцы по очереди прошлись по трём тонким вертикальным складкам на лбу, пригладили брови и остановились на крошечном шраме на виске. Потом прочертили линию по спинке носа. Подушечка указательного пальца легла в ямку над верхней губой, сползла чуть ниже и очертила губы. Большой палец с нажимом погладил нижнюю. Олегу показалось, что этими прикосновениями он бы смог прочитать все его воспоминания, всю ту муть, что плескалась внутри, как осадок на дне колодца, и испугался. Мягко убрав его руку, он поцеловал центр ладони и медленно поднялся с софы. — Тебе нужно умыться и переодеться. Сергей снизу смотрел на него как-то жалобно. Тёмные ресницы склеила выступившая от обилия ощущений влага, и они торчали острыми стрелками.