Чад

Если бы Олег давал этапам своей жизни названия, этот можно было бы назвать «Мирная жизнь». Сергей как-то поменялся. Олег видел его и нервным бывшим детдомовцем, когда он сжимал свои руки так, что оставались красные следы, и управляющим компании, когда он преображался в стальной клинок и ломился к цели, но таким ещё не видел. Спокойным. Нет, бывали у него, конечно, периоды спокойствия, но тогда он выглядел каким-то томным, утомлённым от дел, словно выпившим. Если был не уставший, но спокойный, то искрился нервной энергией, как зачищенный провод, хотел что-нибудь делать, не сиделось ему на месте. Сергей теперь хулиганил. Таскал у него кусочки еды, пока он готовил. Олег ему особо нотаций не читал — если дурит, значит, чувствует себя в безопасности, значит, хорошо. Таскал, он правда, всё, что было на разделочной доске или в миске. Морковную соломку, счищенные огуречные шкурки, кусочки сырой картошки, пачкал пальцы только что натёртой свеклой. Мог также сунуть палец в омлетную смесь или отщипнуть от комка теста. Сырой фарш ему Олег таскать не давал, отгоняя, как кота. Он даже дорвался до пакетика со смесью специй. Концентрированный вкус приправ не пришёлся ему по вкусу, и он ещё несколько секунд отфыркивался и забавно морщился, нарушая идеальную гармонию черт лица недовольной гримасой. В последнюю готовку он полез к только вытащенному из духовки пирогу с клубникой и попытался отодрать неровный край от пышущей жаром выпечки. — Серёжа, блин! — Олег оттащил его от противня. — Ешь спокойно, — сказал он позже, вручая ему тарелку с куском пирога и вилку. Перемены он наблюдал и в себе. Какое-то одухотворённое состояние, которое было разве что только в юношестве. Он был чрезвычайно чувствительным подростком. При этом периодически на него накатывало ощущение, что он обманщик и вор, и не заслуживает того, что имеет. Справляться с эмоциями иногда не выходило. Особенно неприятно вышло, когда они смотрели что-то тихое и чёрно-белое по телевизору в самой маленькой комнате квартиры, и Сергей как-то особенно уютно привалился к его боку. Через пару минут на Олега накатил ужас, он извинился и сказал, что отойдёт в туалет. Душу сдавил страх и обложил её крупным льдом. У него даже не болела голова, как обычно, это было ближе к панике, когда ты задыхаешься. Видишь над головой синее, как василёк, солнце и понимаешь, что не успеешь уже вынырнуть на поверхность, разорвав головой гладь воды. Он с трудом задышал. Подвески на шее больше не было. Пришлось искать нож и воспользоваться им даже без дезинфекции. Потом он нашёл аптечку и, промыв крупный порез, наклеил бактерицидный пластырь. Хоть он и не паниковал больше, состояние его осталось взвинченным, как после пережитого взрыва, в радиус действия которого он попал. Олег вернулся, сел на переднее место и деревянным движением положил ладони на колени. Сергей подполз к нему, протиснул голову между локтем и телом и положил её на бедро, прижимаясь к паху тёплым затылком. Олег рассеянно погладил его по виску. Он смотрел на ворот его тёмной домашней куртки и думал, что ему ведь было бы слишком легко свернуть ему шею. Кошмар какой. Олег закинул руки за голову и крепко сцепил их за затылком. Закрыв глаза, он посчитал от одного до ста и от ста до одного. Его наконец отпустило, но с этим определённо нужно было что-то делать. Они спали с открытым окном. В комнату бесконтрольно проникал шум города. Олег лежал на спине и размышлял, не стал ли он одним из тех психов, коих навидался предостаточно. Утром он проснулся абсолютно нормальным, хотя всю ночь ему снились какие-то плавающие в красном киселе синие треугольники. Он даже измерил себе температуру на всякий случай. Та была нормальной, да и предболезненного ощущения грязной маски на лице он не ощущал.

***

— Сегодня хочу провести трансляцию, — внезапно заявил Разумовский ближе к окончанию рабочего дня. Раньше он таких желаний не высказывал, и поэтому Олег только слушал и один раз спросил, на какую тему. В теме были понятны только предлоги, но можно было уловить, что это что-то про искусственный интеллект. Сергей, правда, не знал, сколько людей будет его смотреть, и высказал предположение о тридцати тысячах. Олег считал число заниженным раз в десять: одни его посты на официальной странице набирали от трёх до двадцати миллионов просмотров. Разумовский долго раздумывал, отключать комментарии или нет, после опубликованного анонса на своей странице. Сергей решил, что просто не будет на них концентрироваться. Свернёт диалоговое окно и будет рассказывать, что знает. Репетируя, он решил, что фон в виде обнажённых скульптур будет слишком экзотичен. Можно сесть у окна, но есть вероятность оказаться засвеченным. Они с Олегом вместе перетащили стол и кресло к экрану, и Сергей обосновался напротив глянцевой поверхности. Как с ним обычно бывало, он не сумел раскачаться в начале и пересыпал свою речь чуть заметными паузами. То ли Марго успевала блокировать хамов, то ли люди в принципе были дружелюбно настроены к Сергею, но, по наблюдению Олега, шло всё мирно. Хотя людям в чате была интересна не столько лекция, сколько сама персона Разумовского, и они постоянно выбивались с вопросами: какой фирмы у него рубашка; почему он подстрижен так, а не иначе; что у него за кольцо на пальце; что за поверхность служит ему фоном. По окончании прямого эфира, превратившегося в импровизированное интервью, Разумовский выглядел чуть измочаленным, но не несчастным. Даже высказал желание повторить через неделю. Следующий его добровольный выход в люди произошёл дней через пять, в выходной. Сергей решил посетить выставку живописи. Олег перед этим с утра поехал домой, проверить съёмную квартиру: всё же договор аренды обязал его быть чуть внимательнее к обстановке и следить за возможными разводами на потолке, если вдруг у соседей случится потоп. Или он кого-нибудь зальёт. Краны не протекали, газом не пахло, его не затопили. Предполагалось, что они поедут на автомобиле Разумовского, и Олег ради разнообразия пошёл на трамвайную остановку. На нём были новые туфли, и если ехать на машине в них было нормально, то при ходьбе уже метров пятьсот спустя они начали ему слегка натирать. Помеха была совсем небольшой, можно было бы не обращать внимания и идти дальше, но он вернулся и переобулся. Раньше ему было бы плевать, сотрёт ли он себе ноги. Это было занятное преображение. Олег почему-то связал его с Сергеем, словно тот приподнял его над ним старым. В трамвае на одиночных местах лицом друг к другу сидели две женщины в сарафанах, и одна рассказывала другой, что спрятала от мужа какой-то редкий коньяк, чтобы тот не успел выпить его до отпуска. Олег испытал раздражение не то к женщине, не то к неизвестному мужчине, который словно бы вёл себя как малолетний ребенок с не до конца сформированной префронтальной корой и не мог контролировать свои поступки. Вспышка была внезапная и резкая, как в подростковом возрасте. В последние лет пять Олег обычно сохранял равнодушие к окружающим его людям. Тем более к незнакомым. Вечером стоило подумать над такими изменениями в личности. Местом проведения выставки стала одна из больших библиотек, и среди клише насчёт этой локации было одно, по которому Олег считал, что здешним посетителям не так уж интересен Сергей Разумовский. Он слегка ошибся. Если до этого Сергей был как НЛО — в теории вроде бы и есть, но физического воплощения не имел — то теперь как-то резко материализовался в народном сознании. Тогда как интернет-внимание пришлось Сергею по душе, его избыток офлайн несколько утомил, и после очередного селфи Олег увёл его вглубь зала. Они встали, просто чтобы чем-то себя занять, перед серией картин одного автора. Все они — с переменным успехом — изображали, как из людей рвутся какие-то личности, похожие на их тёмных близнецов с горящими огнём глазами. — Если бы я рисовал картины, они выглядели бы как-то так, — протянул Разумовский. Олег покосился на него с сомнением. Он считал, что Сергей, доведись ему взять кисть в руки, попробовал бы создать что-нибудь в стиле Возрождения. Эти гротескно раззявленные рты и выпученные глаза совсем не походили на то, что он любит. Олег осматривал людей, толкавшихся рядом. Забавного вида дед с ленинской бородкой и в лихо сдвинутом набок чёрном нитяном берете. Женщина в вязаной крючком юбке до пола. Две канцелярского вида девушки, одетые в белое и чёрное. Нервного вида парень в клетчатой красной рубашке. Он напоминал ему давнего соседа по лестничной клетке — Александра Григорьевича. Непризнанного гения и жертву самодельного алкоголя. Он был поэт, рифмы в его голове роились, как пчёлы в улье. Обычно он подзывал Олега, тогда ещё пятиклассника, к себе, совал ему оплавившуюся в кармане конфету и затягивал что-то тоскливое на тему: — Нас таких совсем мало осталось. Олег, считавший соседа заурядным забулдыгой и графоманом, не перебивал и слушал с нейтрально-вежливым лицом, результатом материнского воспитания. Парень оказался автором заинтересовавших их картин и назвался Максимом. Максим не был похож на алкоголика, ни на будущего, ни на настоящего, но что-то их неуловимо роднило с соседом Олега. После недолгого разговора Разумовский представил его как: — Мой Олег, мой телохранитель Олег. И Максим как-то посмурнел и стал наблюдать за ним с укором, словно ставил Олегу в вину факт самого существования. Разговор с Разумовским он тем не менее поддерживал с энтузиазмом, и эти двое минут через пятнадцать обсуждали итальянскую живопись. Олег рассматривал художника с не меньшей антипатией. Непонятно, сколько ему было лет. Лицо довольно молодое, но углы рта какие-то увядшие, словно у сорокалетнего, вдавленные внутрь. Волосы тёмно-русые, ни одного седого волоска, брови и ресницы тоже тёмные, но руки сухие и морщинистые. Олег предположил, что тот пользуется растворителями без перчаток и этим высушил себе кожу. Кончики пальцев все в похожих на мозоли корочках, вены на тыльной стороне ладони заметно выпирают, до тридцати так сильно не должны. Либо генетика, либо употребляет наркотики. То-то он был таким неприятно эмоциональным. К Сергею снова начали пробиваться фанаты. Максим предложил выйти за огороженное красным бархатным канатом пространство и там спокойно переждать людской наплыв. В тесном тупике они рассматривали остальные его, не выставленные за неимением места, картины. На них тоже творилась какая-то хтоническая жуть. Билось огненное сердце через железные рёбра, лица людей двоились несколькими ртами и парами глаз. Олег хотел было заметить, что им пора домой, только Максим сказал, что ещё много картин было у него дома. У Олега за секунду до того, как Разумовский высказал желание туда поехать, нехорошо сдавило грудь. Жил Максим на отшибе в деревянном двухэтажном доме. У единственного соседнего дома давно и безнадёжно провалилась крыша. Когда-то дом художника был жёлтым, но время, ветер и дожди превратили его в серо-коричневый с охряными пятнами. Фундамент проседал. Олег, как-то особенно сильно осознав свои обязанности, решил осмотреть все помещения. Художник на его уведомление чуть дёрнул плечом в судороге, как Разумовский. Аналогия не порадовала. На кухне стоял запасной баллон с газом. Полный, если судить по звуку. Кухня — чисто холостяцкая берлога с замызганной плитой, стопкой посуды в раковине и печально посеревшими тюлевыми шторами. Разумовского он оставил в комнате, оснащённой под библиотеку. Несколько стеллажей, забитых книгами. От такого обилия старых книг в комнате пахло миндалём, немного слежавшимся ванилином из пакетиков и — чуть слышно — сухими цветами. Максим упрямо шёл за ним, словно Олег собирался что-то красть или учинить поджог. Перед очередной дверью, которые Олег просто распахивал и оглядывал помещения мельком, он вдруг решил протиснуться вперёд, но немного не успел. На пару секунд, перед тем, как художник захлопнул дверь, Олег увидел сплошь белые стены, и у него отвалилась челюсть. Стена напротив была от пола до потолка сплошь увешана фотографиями Разумовского. Профессиональные фото с ретушью из журналов, рекламные фото с баннеров и — что самое стрёмное — огромное количество смазанных, косых, снятых исподтишка фото, где он в парке, на выставке, в кафе. «Нужно валить», — моментально оформилось в голове.

***

Чёрный не понравился Максиму с первого взгляда. Тот смотрел на него с какой-то сдерживаемой яростью. Максиму даже всё мерещилась занесённая, как для оплеухи, ладонь. Не то что Чёрный как-то особо выделялся нерусскостью, но Максим всё время ожидал услышать от него что-то вроде «чахохбили генацвале» и тому подобное. Синие глаза блестели, как кинжал из дамасской стали, и легче от этого не становилось. Максима этот взгляд придавливал к земле, словно на макушку положили гранитную плиту. К тому же Максим заранее его возненавидел ещё на выставке. У него в голове не укладывалось, как Разумовский может так искательно заглядывать ему в лицо, спрашивать о мнении и искать одобрения. А теперь словно все его мелкие секреты вытащили в мешке и вывалили в центре города. Под ногами у людей сияли бутылочные стёклышки, старые фотокарточки, сушёные цветы и вкладыши из чайных коробок, а они проходили мимо или пинали ногами. Чёрный смотрел на него, как на мальчишку, пойманного за гаражом при онанизме. — Олеж, иди сюда, ты не поверишь, что я нашёл! Наверное, это слишком уж интимное обращение и стало решающим, как капля кислоты, прожёгшая кожу до кости. Чёрный оглянулся на зов, и Максим в этот момент вдарил ему в висок стоящей на тумбочке банкой с вековыми наслоениями краски внутри. Он ставил туда стекать большие кисти. Намертво засохшую там кисть он использовал как рукоять.