Чад

Как оказалось, под воздействием адреналина Максим способен доволочь мужика крупнее себя до люка подвала, спихнуть неплотно прилегающую крышку ногой и скинуть тело вниз, не заботясь о его сохранности. Он спустился по шаткой лестнице и затащил обмякшее тело во второе подвальное помещение за арку, забрал телефон и вообще всё, что было в карманах. Закрыл дверь на засов. Поднялся, поставил люк на место и кинулся искать замок от него. Замок валялся в прихожей, ключ торчал из него. Пока он судорожно навешивал замок на петли, умудрился порезать палец об абсолютно не острый край ключа. Телефон положил в морозильную камеру на кухне и судорожно закурил в форточку. Тонкую папиросную бумагу пачкала кровь из царапины на пальце. Всё это пронеслось словно в ускоренной перемотке, так что зашедший на кухню Разумовский казался слишком медленным. А он сам, наверное, походил на укуренного лемура. Разумовский заговорил, но Максима уже отпускало, и слова не долетали до него — он словно смотрел на рыбу в аквариуме. Он засмеялся. Максим никогда не был уверен, что может испытывать эмоции в полном объёме. Наверное, поэтому ему так интересно, что скрывается в головах других. Он до дрожи в руках хотел, чтобы люди были как те баночки с разноцветным драже. Чтобы без особого труда можно было сковырнуть крышку и высыпать яркое или блёклое содержимое и от души в нём покопаться. Однако он неплохо мог считывать их по внешним проявлениям. Разумовский паниковал. Максим с лёгкостью мог представить работу его надпочечников, то, как сужались его капилляры и как усиливалось кровоснабжение мозга и лёгких. От этого у него бледнела кожа и расширялись зрачки. — Может быть, чаю выпьем? Глянув на него как-то диковато, словно на бешеную собаку, Разумовский сделал пару шагов назад, спиной к двери. Максим автоматически схватил его за руку. Он не знал, что сделает дальше, но был абсолютно уверен, что нужно задержать его как можно дольше. Разумовский стряхнул его руку, как змею, и чуть не отпрыгнул в сторону с таким выражением лица, что он даже обиделся. Неужели трудно возыметь хоть чуточку уважения? — Я же вам совсем ничего не показал. — Мне ничего и не нужно. Не трогайте меня, — в Разумовском словно разжалась тугая пружина. Нет, Максиму в самом деле не хотелось этого делать. Но он никак не мог позволить ему уйти. В общем, он и его приложил по голове. Хрустальной пепельницей. Так уж вышло.

***

Висок пульсировал болью. Руки у него были связаны, и он не мог оценить ущерб, что нервировало ещё больше. Они также были вывернуты назад, отчего плечи нестерпимо болели; их туго опутала верёвка, кажется, он был привязан к батарее за спиной. Он не чувствовал ни телефона в кармане, ни часов на запястье. Чем яснее у него становилось в голове, тем сильнее захлёстывала паника. Паника была сильна и огромна, как тёмный океан, заливающийся в слабые человеческие лёгкие, разрывающий их и давящий на тело всей своей невыносимой толщей, всё сильнее по мере того, как погружаешься на дно. По спине и лбу потёк едкий, как слабый раствор кислоты, солёный пот. Он кое-как вытер неповреждённый висок о плечо, доставляя себе этими движениями ещё больше боли. Его страх был сродни всеобъемлющему страху загнанного животного, которого выкуривают из норы и ждут ломающие позвонки челюсти охотничьей собаки. Он отчаянно завозился, стараясь выпутаться. Основание шеи слева проняла такая острая и глубокая боль, словно ему загнали в мышцу спицу. Он замер, дыша через раз и слыша звон в ухе. От выброса адреналина в кровь на языке был сильный, чуть кисловатый вкус железа, словно он облизал батарейку. Та его крошечная часть, что сохраняла рассудок, словно наблюдала со стороны за тем, как он пытался избавиться от верёвки и испытывал приступы боли. Это чувство отстранённости всё больше заглатывало его, словно он погрузился в ощущение бескрайней мечтательности или ностальгии. Казалось, это состояние тянулось очень долго. Он слышал, как за стенами дома каркает ворон. Если он слышит ворона, значит, и его будет слышно? Он прочистил горло — оно тут же пересохло и ощущалось как наждачная бумага — и крикнул. Голос звучал странно, как крик полупридушенного петуха. Он сухо откашлялся и позвал на помощь. Скрипящие половицы и быстрые шаги в первую долю секунды обрадовали его, но тут же чуть не обрушили обратно в пропасть паники. — Развяжите меня, — паника перерастала в смесь гнева и страха. — И что будет, если я этого не сделаю? Максим отрезал кусок серебристой клейкой ленты и заклеил ему рот, как бы он ни мотал головой. В нос бил отвратительный химический запах клея. Он забился в отчаянии. Максим сел на пол, так что они были на одном уровне. — Послушай меня, Сергей. Мы ведь похожи. Мы оба росли без родителей, нас не принимали другие дети, у нас есть талант, отличающий нас от других. Да, вот только есть огромная разница: Сергей не похищает людей. Но это он сказать не решился. Скрывавшийся в стерильном помещении башни, он сейчас едва мог переносить происходящее и успокаивал себя тем, что считал от десяти до одного, чтобы не впасть в истерику. На лице Максима внезапно, как гребень акулы над водой, появилась улыбка. Эта улыбка превратила его из нервного человека в опасного психопата. — Просто пойми. Всё пошло немного не по плану из-за этого твоего, — он брезгливо дёрнул рукой, словно стряхивал что-то липкое. Сергей встрепенулся, поняв, что тот говорит об Олеге, и замычал. — Всё должно было быть иначе. Максим закрыл глаза. Из-за расслабленного выражения лица он был похож на лунатика. За окном снова закричал ворон. — Я пока не знаю, что с тобой делать, — раскрыл глаза Максим, и они показались Сергею абсолютно пустыми. — Так что посиди пока здесь. Он быстро встал и вышел. Посиди пока здесь… Главных выводов пока было два. Первый: он в плену у психопата. Второй: есть вероятность, что Олег мёртв, и от этого даже больнее, чем от первого. Нет, он ни в коем случае не должен так думать, это грозит новой паникой и полной потерей сил. В десять лет он прочитал Белого клыка, и сужающееся кольцо сияющих в темноте волчьих глаз было для него почти синонимом паники. Он ни в коем случае не должен позволять этому кругу тесно сомкнуться вокруг него. Ему нужно отвлечься. Посчитать про себя. Если бы здесь был Олег, он мог бы взять его за руку и успокоиться, впитывая чужое тепло. Нельзя думать об Олеге. Пятьсот двадцать семь минус сто сорок восемь, будет триста семьдесят девять. Триста двадцать пять минус двести пятьдесят четыре, будет семьдесят один. Восемьсот двадцать плюс шестьсот девяносто, будет одна тысяча пятьсот десять. Мальчишки как-то заперли его в подсобке спортзала, где хранились маты и алюминиевые обручи. Сергей просидел там несколько часов. Он довольно удачно позабыл всё это и вот — опять вспомнил. Он неимоверно долго рассматривал пятна тени и света на полу и заметил, что свет становился всё бледнее. Тени, как чернильные пятна, расползались из углов комнаты, пожирая свет, как туча саранчи сжирает урожай на поле. Он поджал ноги, словно это могло помочь ему подольше оставаться в светлом пятне. Мысли о грядущей темноте вызывали у него если не такую сильную панику, какую он испытал до этого, то чувство глубокого уныния. Его с небольшими перерывами мучали приступы жажды и пока что лёгкое желание сходить в туалет. От жажды язык от кончика до корня покалывало, как сухими еловыми иголками. Нужно было снова отвлечься. В первый поход в Эрмитаж его наиболее впечатлила скульптура «Лаокоон и его сыновья», тогда он был в пятом классе. При каждом последующем посещении музея он обязательно приходил и по паре минут смотрел на эту скульптуру. Она изображала три фигуры. У старшего сына опутаны только конечности. Младший многократно обвит змеей — осо­бенно стиснута у него грудь. Движением правой руки он пытается освободить пространство, чтобы сделать вдох; левой отгибает назад голову змеи, не давая ей обернуть ещё одно кольцо вокруг его груди. Отец стремится силой высвободить себя и детей из этой смертельной ловушки, он сжимает вторую змею, и, разъярённая, она кусает его в бедро. Укус определяет движение всей группы. Стремительный порыв к бегству в напряжении ног, втянутый живот, рвущаяся вперед грудь, но при этом поникшие шея и голова. Змея может обернуться и напасть и на старшего сына. Тогда последний проблеск надежды исчезнет, и группа фигур станет уже не трагическим, а ужасающим зрелищем. Какое зрелище представляет из себя Сергей, есть ли у него надежда, как у старшего сына Лаокоона? У него внезапно свело ноги под коленями и в икрах, и он списал это на резкую потерю калия от стресса, хотя раньше таким не страдал. Он утешал себя тем, что, как только выберется, сразу напишет заявление. И будет давать показания в суде. Зал суда представлялся ему преувеличенно американизированным, со всеми этими трибунами и пропускающими воротцами. Судья был с белыми от седины усами и тщательно зачесанными остатками волос. Под окном будут шуметь журналисты и караулить его со слепящими вспышками камер. Это нужно будет перетерпеть. Он представил себя, идущего через толпу — ощущение, как всегда, было мучительным. Что, если с ним в этом крестовом походе не будет Олега? Что, если Олега вообще не будет? На него накатила безысходность. В детском доме перерыв между обедом и ужином был длинным, как учительская линейка, которой стучали по столу, если кто-то отвлекался. Сергей, в пятнадцать переживший бурный скачок роста, всё время испытывал голод и едва дожидался семи вечера. Когда они ложились спать, снова хотелось есть… Сейчас было ещё труднее. А он только наконец привык не таскать батончики в кармане. Несмотря на нервы, желудок пока тихо скручивало. Максим вернулся, когда за окном уже смеркалось. Сергею казалось, что тот пьян: на его бледном лице проступала тонкая сеточка лиловых капилляров, особенно на носу. В руках он держал тарелку с сероватым варёным картофелем и алюминиевую вилку, которую, если судить по надломанному виду, когда-то сильно согнули, а потом насильно выпрямили. — Омаров с чёрной икрой не держим, — хмыкает Максим, садясь перед ним на пол и снимая клейкую ленту со рта. — Я до восемнадцати лет рос в не самом лучшем детдоме, где ни учителя, ни воспитатели не считали зазорным прийти на работу навеселе, переживая свою травму по поводу развала империи, — сердито проговорил он. Кожу вокруг губ щипало от раздражения. Максим кормил его, явно не имея опыта в этом деле — кажется, он слабо представлял, сколько времени нужно другому человеку, чтобы прожевать кусок побольше или поменьше. Или ему просто было всё равно. — Я, что, похож на желающего съесть твой мозг с зелёным горошком? — спросил он, когда дал Сергею попить. — Ты смотришь на меня так, словно я сейчас буду вскрывать тебе черепную коробку. — Психопатия демонизирована в кинематографе. Чаще всего психопаты слишком боятся за себя, чтобы совершать преступления. Они даже способны на чувства к человеку, но любят его скорее как вещь и приходят в бешенство, когда человек поступает не по заранее продуманному сценарию, а демонстрирует свою волю. — Пара прочитанных книжек по психологии не даёт тебе право ставить мне диагноз, — мрачнеет Максим. Сергей услышал звук отрываемой липкой ленты. Поддавшись паническому отвращению, он поджал одну ногу и с силой — насколько мог — ударил носком ботинка Максима в подбородок. Тот задрал голову к белому потолку, словно спрашивал у неба, за какие грехи ему такая кара, потом вернулся в исходную позицию, как неваляшка, и ударил уже Сергея кулаком в челюсть. Рот ему всё равно заклеили. В сгущающейся темноте Сергей про себя посмеялся глупой шутке. Олег сейчас находился в суперпозиции. Олег Шредингера. Пока он не знал, что с ним, он может быть и жив, и мёртв. В горле опять стало сухо от подступивших слез, в носу скапливалась неприятная слизь. Что ему делать? Он несколько раз пытался освободить руки, он не мог даже крикнуть. Он не знал, что с Олегом. Он был себе отвратителен и разочарован своим бессилием. Это чувство настолько плотно заполнило его голову, что не осталось никаких других мыслей. Слёзы медленно катились по щекам. Нужно было просто воспринимать это как очередное испытание. Какой же он будет молодец, когда всё это кончится, а он выйдет отсюда живым и здоровым. Хотя бы просто живым. В темноте тени веток на противоположной стене принимали очертания чудовищ или пугающе вытянутых фигур. Как только он открывал глаза, всякий раз ему казалось, что в углу кто-то стоит; каждый раз его прошибало страхом, какой, наверное, испытывали древние люди, видя светящиеся глаза медведя, заглядывающего в их пещеру. «Кроме меня здесь никого нет», — повторял он раз за разом. Так же жутко ему было в детстве: ветка, заглядывавшая в окно, была похожа на верблюда, и он, маленький, старательно отворачивался от противной верблюжьей морды, когда засыпал. Он вяло думал о том, что руки у него совершенно онемели. Это были уже даже не руки, а наполненные тестом кондитерские мешочки — из таких делают рассыпчатое печенье в виде розочки. Он чувствовал, что от усталости на него накатывает сон. Сергей воспринял это с облегчением, как возможность спрятаться в убежище хоть ненадолго.