Чад

Оглушённый падением с высоты, он какое-то время просто лежал на холодном бетонном полу. Его сознание прояснялось медленно, подобно человеку, карабкающемуся по крутому склону. Олег убедился, что может шевелить руками и ногами, и осторожно дотронулся до виска. Тупая пульсирующая боль мигом обострилась. Он почему-то представил, как у него в голове крошечный гном бьёт острой киркой по стенке черепа. От ранки пахло подсыхающей кровью. Он ненавидит этот чисто биологический, чуть сладковатый, с железным привкусом запах. Всё же он был прав в своем первом впечатлении, сравнив художника с соседом-алкоголиком. Зависимость у него в самом деле была и называлась «Сергей Разумовский». Телохранитель хренов. Именно его фундаментальная ошибка, что они поехали сюда, привела к таким последствиям. От горечи сердце и желудок словно оказались сжаты безжалостной когтистой рукой. Воздух был ни затхлым, ни свежим — он был сырым и холодным, оттого казалось, что словно дует из пещеры. Примерно так он помнил это ощущение, когда ездил на экскурсию в Саблино. Художник не спускался посмотреть, как он тут. Кретин. Всегда проверяй, мёртв ли тот, кого ты должен убить. Всегда стреляй контрольный в голову, только если тебе не нужно экономить патроны. Тогда приходится сворачивать шею. — Кутак сыныгы*, — дал ему характеристику Олег, бормоча себе под нос и растирая ушибы. Он нехило отбил себе левую лопатку, и в руку теперь отдавало болью. Тонкий голос верещал в голове: вот видишь, всё снова плохо! И это правильно, потому что всегда хорошо быть не может. И посмотри на себя, тебе это нравится, ты скучал по этому ощущению, что мир может пропасть в следующую секунду. Голосу в голове врать было бессмысленно. Он действительно ощущал что-то вроде облегчения. Поэтому многие возвращаются. Хотят снова испытать этот дофаминовый приход от мысли, что ты ещё жив после того, как снаряд пролетел мимо. Сложно перестроиться, когда слишком часто слышал свист разрываемого воздуха над головой, готовился к скорой гибели, но раз за разом понимал, что опять пронесло. Успев за это время привыкнуть к темноте, он стал изучать подвал, начав со входа. Арка, выложенная кирпичом, ведущая или в соседнее помещение, или сразу на лестницу. Дверь обита железом, прилегала плотно и на толчки не поддавалась. Медленно он обошёл подвал, ощупывая влажные стены. Вдоль одной тянулись трубы, покрытые каплями конденсата. У пола стены напротив располагалась прямоугольная отдушина, из неё сочился тусклый свет — единственный, что здесь был. Олег присел на корточки и заглянул внутрь через решётку. Он бы смог здесь пролезть, хоть и впритык. В одном из углов была кучка мусора, словно отсюда вытаскивали старинный комод, за который всё это завалилось. Кукольная рука, сломанная ложка — один черенок, крошечный жестяной игрушечный тазик. Олег подставил его под капли, падающие с трубы. Капли звонко бились о железное дно. Кроме его дыхания, это был единственный звук в полной тишине, и Олегу казалось, что он раздаётся над самым его ухом, однообразно и бесконечно. Это сводило с ума. Он вернулся к отдушине и, опустившись на колени, попытался выдернуть её. Мелкие зазубрины на металле прокалывали кожу. Олег изучил её края, решётку устанавливали не при строительстве, а закрепили уже позже — наверное, чтобы кошки не лезли в подвал. Края решётки были неровно замазаны зернистым раствором. Стены были сырые, плохой раствор, закрепляющий прутья решетки, размяк, и его можно было расковырять тем же черенком ложки. Олег вернулся к кучке мусора в углу и подобрал обломок ложки. В спине от движения немного потянуло, висок при наклоне опять запульсировал, и его замутило. По десятибалльной шкале обломок как орудие для подкопа едва ли тянул на двойку: он был слишком мелкий, скользил в руке, постоянно проезжался по царапинам, раздражая их ещё больше. Но монотонный труд хотя бы немного уравновесил — не было такой каши в голове. Из отдушины тянуло холодным воздухом, как на лестнице, где стояла мощная вентиляция и куда все ходили курить. Сам Олег не курил, но иногда приходил постоять на ступеньках, послушать чужие сплетни и жалобы. Общался с ребятами из службы безопасности башни. Все посылки Сергею, особенно от фанатов, проходили три уровня фильтрации, начиная с них. Забавно было послушать, что отсеивают. К Олегу, на своем финальном этапе, они приходили уже проверенные, похожие на рыб со вспоротым брюхом. Олег опять осматривал их, упаковывал нормально и относил Сергею. Чаще всего это были безобидные пустяки, цветы в горшках, нежнейшего вида кактусики, мелочи в виде брелоков и зажигалок, фигурки, овальные миниатюры, мягкие игрушки. Вся эта мелочь оседала где-то на этажах, плавно съехав вниз с верхнего уровня. Сергей уже подостыл к подаркам. Были и сумасшедшие неприятные случаи. Кто-то целую неделю слал в письмах лобковые волосы. Но особо проблем не возникало. Он любил узнавать как можно больше информации о месте, в котором ему довелось оказаться. Он шатался по этажам и копался в чатах, узнавал сплетни: кто собирается в декрет, кто с кем спит, кто страдает от неразделённой любви к начальству. Черенок ложки болезненно впился в сухожилие между большим и указательным пальцем, и Олегу пришлось взять короткую передышку, пока боль не утихла. Ныла ушибленная спина. Раствор сыпался мелкими кусочками прямо на колени и оседал пылью на одежде. Он помнил, как разбирал свои первые впечатления о Разумовском в свою картотеку памяти. Как тот ходит, прячет руки в карманы, как у него лежат волосы, какой он молодой, как отстаивает свою точку зрения в бизнесе. На собраниях Сергей, особенно в самом начале работы Олега, пару раз обязательно выскакивал из кабинета — переводил дух. У него был мозг, функционирующий как вычислительная машина, по иронии помещённый в тело со слишком впечатлительной психикой. Он тем не менее упорно гнул свою линию, несмотря на сопротивление и собственные нервы. Первый из прутьев был освобождён от раствора с обеих сторон, и Олег на удачу потряс решётку. Она не поддавалась и только ещё больше резала ладони. Он любил его лицо, оно ему сразу понравилось. Олегу стало нехорошо, что Сергея могут порезать каким-нибудь грязным кухонным ножом. Ладно красивое лицо, но воспаление… Олег с новыми силами от накатившей ярости взялся за раствор. Он перебирал все эти воспоминания так, словно стоял на похоронах и читал речь об умершем. Об ушедших только хорошо. Но о Сергее ему и нечего сказать плохого. Когда он в первые дни работы жадно рыскал по интернету, читая о прошлом и настоящем Разумовского, он забивал в поиск и детдом. В сети были фото сразу после ремонта. Чуточку безликие комнаты, похожие на хорошую гостиницу. Дети сейчас, наверное, развесили в своих спальнях рисунки, плакаты и что там у них ещё принято. Он так и не узнал, в какой комнате Сергей спал, за каким столом в столовой ел. Он не знает о нём так много. Кто прижёг его сигаретой в детстве? Что он любил на полдник — булочку или печенье? У него вообще был полдник? Глазам и векам было слишком горячо. Олег дотронулся до лица. Он, оказывается, плакал. Соль щипала порезанные решёткой руки. Пальцы совершенно онемели от холода и неудобного орудия труда. Кружилась голова. Ужасно хотелось спать, подступал голод. Он не ощущался как обычно, просто напоминал о себе спазмом в глубине тела: такое ощущение бывает после приступа рвоты. От давящей тишины ему всё время слышались звуки шагов за дверью. Он раз по десять напрягался и продумывал, как оглушит вошедшего. Олег убеждал себя, что это выдумки страдающего от недостатка информации мозга. Холод и не думал идти на убыль — с наступлением сумерек, казалось, он только усиливался. Олега била дрожь, хотя тело должно было адаптироваться. Он уже пару раз подходил к стене с трубами и выпивал накопившуюся в игрушечном тазике воду. Вода сильно пахла железом. Так пах пол под батареей, когда он подростком мыл его. Это от батареи на пол оседала ржавая пыль. Его тогда всякий раз передёргивало от запаха. У противоположной от отдушины стены, в дальнем углу, воздух был менее свежим, если вообще был смысл рассуждать о свежести в таком месте. У него даже появилось ощущение, что он может задохнуться, поэтому он задерживался здесь только для того, чтобы попить. Олег смочил себе лоб и темя, но едва ли стало легче. Нынешнее времяпровождение напоминало ему первый год в армии. Такое же монотонное, цикличное. Постоянные проверки, смена караула, наведение чистоты. Стоять в карауле у складов с оружием и провиантом, охраняя запасы от своих же союзников, — это самое затратное по времени занятие, ибо пиздить всё, что не приколочено, — интернациональная забава всех армий мира. После четвёртого прута он почувствовал, что ему нужен отдых. Олег прижался к стене и очень медленно сполз на пол, стараясь не тревожить затылок. Под закрытыми веками танцевали цветные пятна, как на полу веранды, когда они первый раз поцеловались. Что с ним сейчас? От ярости и страха Олега затошнило. О Сергее сейчас думать нельзя. Слишком много тратится сил на эмоции, нужно приложить все старания на то, чтобы выбраться отсюда. В голове ворочались тяжёлые, вязкие мысли. Он опустил подбородок на грудь. Ему ничего не снилось и, очнувшись после непродолжительного отдыха — прямоугольник света в отдушине мало поменялся — он ощутил только то, что у него затекло тело от неудобной позы и холода. Он пошевелился, и от этого кожу закололо крошечными иголочками. Чем дольше он тут находился, тем меньше становились шансы, что с Сергеем всё более-менее нормально. Мысль о его возможной смерти тяжёлой болью растеклась у него от затылка по всей голове и собралась в лёгких, не давая нормально вздохнуть. Лучше уж не думать совсем. Он не мог сказать точно, сколько времени прошло после его короткого сна, но, когда в растворе остался один прут и он наконец смог вырвать решётку, он первые несколько секунд даже не поверил в это. Ему показалось, что всё прошло слишком быстро. Он просунул голову в открывшийся проём и наконец смог оценить глубину этого подвала. По меньшей мере два его роста… Самым трудным было протиснуть плечи и согнуться так, чтобы затащить себя в этот короб целиком. Он впервые порадовался за тот первый месяц после армии, когда мало ел и потерял часть массы. Вряд ли он смог бы протиснуться в прежней своей форме. На лицо и волосы липла мягкая паутина, костюм порвался сбоку — кажется, он себе что-то ободрал — но всё же он приближался к свободе. Олег сунул черенок от ложки в карман. Он стал продвигаться наверх, упираясь ногами и спиной в края короба. От напряжения голова заболела с новой силой, и он со страхом даже ощутил приближение обморока — так стучало в висках. Обморок в его голове почему-то имел материальное воплощение и был похож на плохо сшитого кота из хлопковой, туго набитой ткани. Кот состоял из шара-тела и шара-головы, на которой торчала картофелина носа. Кот грозился навалиться на него всей своей грузностью и задушить. Ветер шевелил волосы, когда он почувствовал преграду, которую видел сверху. Ржавая металлическая сетка. Олег наклонил голову и упёрся в неё затылком и плечами. Сетка натягивалась, у него вздувались вены от натуги и пот заливал лицо. Наконец сетка оторвалась и, ободрав о неё щеку, он смог зацепиться за край рукой. Ладонь колола сухая прошлогодняя трава. Кажется, в безымянный палец впился осколок стекла. Олег вытащил на поверхность нижнюю часть тела и так и остался обессиленно лежать у прямоугольной дыры. В скулу впивались мелкие камушки. В доме было тихо, в саду едва слышно шелестели деревья, пели кузнечики. На землю не падал ни один прямоугольник света из окон. Он полежал ещё немного, потом привстал, садясь на корточки, чтобы его макушку не было видно из окон первого этажа, отполз и прижался спиной к стене. Было всё так же тихо. Олег закрыл глаза и по памяти воспроизвёл схему расположения комнат в доме. Он довольно чётко мог представить первый этаж и лишь примерно — второй. На первом спальню художника он не видел. Где она может быть на втором?.. Прохладный ветер остужал голову. Он наконец решил, что, если не может выбрать помещение, наиболее далёкое от спальни, выберет то окно, в которое легче всего влезть. Олег, не поднимаясь, медленно полз вдоль стены. Рамы были деревянные, рассохшиеся, с щелями и ржавыми креплениями. Остановившись у окна за углом, он осторожно заглянул внутрь. По схеме в голове это была библиотека. За окном в самом деле стояли тёмные прямоугольники шкафов. Более острым концом ложки он начал отжимать штапики у окна, радуясь, что здесь такие щели. Дерево скрипело, казалось, оглушающе, а руки дрожали от усилия. Стекло просто выпало на него, больно ударив по пальцам, и Олег почувствовал, как по вискам течёт едкий пот от облегчения. Он тихо положил стеклянный прямоугольник на землю и как можно тише влез внутрь. В библиотеке, как и днём, стоял запах множества старых книг, но теперь примешивался лёгкий запах ацетона. Помня, что в центре комнаты паркет чаще всего скрипит, он дошёл до двери вдоль стены, тихо ступая с носка на пятку. Запах ацетона в коридоре стал ещё сильнее, так что он подумал об утечке газа. На кухне свет не горел, но он с порога почувствовал присутствие там человека. Газ для него уже почти не пах. На полу в темноте едва различимо можно было увидеть человеческую фигуру. Олег закрыл глаза, перед тем как включить свет, и сквозь веки видел лампочку в виде красного шара. На полу лежал Максим. И при его виде Олег ощутил приступ такого гнева и ярости, что у него стало горько во рту. Единственное, что он хотел сейчас, это свернуть его в бараний рог. За Сергея, за свой болящий висок, за ту вереницу страха и самобичевания, которую он пережил. За то, что он малодушно решил удушить себя газом, как крыса. Он не очень-то запомнил, как взял его за волосы — Максим замычал, открыв мутные глаза — и приложил об эмалированную раковину. Его голова встретилась с твёрдой поверхностью с таким звуком, с каким падает неудачно брошенный шар для боулинга. Максим мешком рухнул на пол. Пока Олег заворачивал вентиль запасного газового баллона, вокруг головы Максима медленно собиралась лужица крови. Крайне привычное для Олега зрелище. Он захватил тонкий, чуть изогнутый на кончике нож. От газа щипало глаза и на язык словно легла бензольная плёнка. Заново побеспокоенная рука оставляла на стене следы сукровицы, когда он опирался на неё. Голова кружилась, коридор перед глазами вело. Сергея он нашёл в комнате в средней части дома, дверь отпер ножом. Его уже слишком мутило, чтобы оценить всю его и свою радость от встречи. Кажется, он поцеловал его куда-то в подбородок, когда отклеил ленту со рта. То, что он сделал потом, было, видимо, последним усилием его замутнённого сознания. Он включил плиту и заново открыл баллон. Вроде как потом вытащил Сергея из раскуроченного им окна, только сейчас отметив ссадины от верёвки на его руках. Оттащил их обоих подальше от дома за ограду, к припаркованной машине. Они лежали за машиной в траве, когда рвануло. Минут через десять, наверное. Олег уже продышался и в голове прояснилось. Прогнулись барабанные перепонки, уши немного заложило, но ненадолго. Оранжевое пламя тут же стало чёрными клубами дыма, уходящего в небо. Видит бог, Олег пытался играть нормального человека — ничего не вышло. Он только что совершил убийство, имея выбор не делать этого, и чувствовал себя отлично. Полный, абсолютнейший покой, никакой головной боли, никакого белого шума в ушах, словно безмятежное море внутри, мягко накатывающее на гладкую гальку. Ему нужно лечиться. Но сейчас ему хорошо. Он здесь и Сергей тоже здесь, а не в своем параллельном вылощенном и выхолощенном мире, и они вместе. Сергей лежал рядом, чуть в стороне. Олег поднял его на ноги и крепко поцеловал. Он считал, что имеет на это полное право, после того как Разумовский увидел частичку его мира. На них сыпались пепельные хлопья, может быть, это были картины Максима. У Сергея на лбу полыхала свежая ссадина. На щеке разливался синяк от удара. Сергей смотрел на него, вопросительно подняв брови. Совокупность его мимики создавала сложное выражение лица, но этот вопрос Олег понял и пожал плечами, словно бы говоря: «Ну, а что ты хотел. Так и живём». Он бы вполне понял, если бы Сергей сейчас захотел уйти, может быть, даже написать на него заяву. — Пятьдесят четвёртый… — едва донеслось до него. — Чего? — У тебя пятьдесят три удачных операции. Я предположил, что ты в своё время убил пятьдесят три человека. Максим — пятьдесят четвёртый. На самом деле больше, но уже поражает, что он знает и об этом. — Я читал твоё личное дело в тот день, когда ты меня нашёл и мы подписали договор. — О как… В голове плохо укладывалось, как его Серёжа, пацифист до мозга костей, так спокойно принимает его прошлое. Ещё и знал об этом всём с самого начала. — Марго сможет составить нам маршрут таким образом, чтобы не попасть в кадр ни одной камеры, — вместо обвинений проговорил Разумовский. Олег поцеловал его ещё раз. Он был тронут до глубины души, словно в нём откликался тот мальчишка шестнадцати лет. В небо сплошным чёрным столбом уходил дым.