Общежитие маленькое, да дела великие

Как известно, одна комната может в себе воплощать и рай, и ад. Примеров много. Как вот у Данте — с одной стороны "оставь надежду всяк, сюда входящий", с другой — чертям вполне себе комфортно, ходят, грешников тыкают. Вилами, копьями и насмешками. Вот в комнате 378 обитатели тоже поделились на два лагеря. Один устраивал рай и утешал заблудшие души, второму было больше по душе мучить провинившийся люд без пощады. Разумеется, с дьявольским хохотом — или со скорбным лицом, по настроению. В конце концов, должность главы студсовета, она как корона властителя преисподней — даёт определённые полномочия, раскалённое железо в руку и ауру настороженности при твоём приближении к простым студентам. Эл всем этим активно пользовался. Потрясающе, что любили его за диктатуру не меньше, чем могли бы любить какую-нибудь мать Терезу. Ну да об этом после. Эл, или, если по полному имени, Эльдар, к своему третьему курсу мог бы записывать вебинары по истории успеха. На его способность быть везде и успевать всё и сразу крестились даже преподаватели — некоторые из них автоматы ставили исключительно из-за нежелания сталкиваться с маниакальным упорством и обиванием порогов от утра до вечера. При этом всём паинькой Эла обозвать мог только долбаёб, потому что на митингах с плакатом (или с Сашей Долгополовым на плечах, который уже держал плакат, потому что такая конструкция получалась выше) его можно было увидеть регулярно. За универом в курилке — тоже. А ещё за спиной своей, если ты хоть мало-мальски талантлив — не скроешься. Эл поймает за плечо, понизит голос и промурчит на ухо "участвуй в студвесне или тебе пизда". И ты пойдёшь участвовать. Потому что действительно пизда. При этом, как сказано выше, студенты Эла любили. Перед преподавателями он за всех впрягался до смерти, зачёты выбивал даже двоечникам, если понимал, что дело тут нечисто, и вообще периодически превращался в матушку-утку, хлопая по плечам зарёванных перваков. И с крайне заебанным лицом выслушивая исповеди своих друзей– распиздяев, вляпывающихся в любовные треугольники, пятиугольники и далее по списку. В хуйню, короче. Видимо, судьба смилостивилась и решила хотя бы самому Элу сделать подарок — любовь встретила его ещё на первом курсе и теперь обитала на соседней кровати в заветной комнате. Вова Бухаров был известен многими талантами. Первый — уметь в одном помещении собрать клуб человек на двадцать пять и при этом не получить по жопе от вахтёров и соседей за шум и пьянство. Клуб был предназначен для поднятия современной комедии на новый уровень, но регулярно использовался не по назначению, потому что вместо шуток начинали звучать тосты, потом — стенания по поводу скорой сессии, и всё в итоге скатывалось чёрт пойми во что. Но одно оставалось неизменным — хочешь провести время в приятной компании, на халяву поесть и выпить чаю/портвейна за сорок рублей/ слёз товарищей, бережно собранных Элом в бутылочку, заходи к Вове. Заходить можно было и по более традиционным причинам — Вова в один год со студсоветом Эла стал помощником коменданта общаги. Теперь ведать всеми полками, инструментами и нарушениями предстояло именно ему — и Бухаров справлялся в лучшем виде. А ещё он прославился, как единственный человек, который мог называть Эльдара, собственно, Эльдаром. Любому другому было бы предложено любезно отставить мизинчик и пойти нахуй, но Вова с первого дня знакомства в сердце Эла занял особое место. А потом не только в сердце. Кто там у них кого занимал и в чью душу и тылы проникал, было неведомо, но звуки любви двух отцов-основателей студенческой мафии были слышны с завидной периодичностью. Кажется, началось это с какого-то слёта и с клише "в номере была только одна кровать". Зная Вову, никто не удивился, если бы вторую кровать он незадолго "до" сжёг, чтобы не было альтернативы. Эл, в принципе, тоже был на такое горазд. В любом случае, то, что они сошлись, было благословением господним. Ибо не подходи Вова к Элу и не пожимай его руку тайком, какой-нибудь незадачливый Малой помер бы раз десять. За несданные контрольные и за влюблённые ахи перед Пушкиным. Правда, Саша на смерть явно-таки нарывался. Иначе бы под дверью 378 на ночь глядя не стоял. Вместе с Лёхой. Который отлип от своего Долгополова и внезапно врубил батю, идущего решать проблемы. К сожалению, не радикально. Но и Москва не сразу строилась (и хуй знает когда достроится, вон, в половине районов гетто какое-то). – А на кой хуй мы вообще идём к Элу, Лёх? – интересуется Малой, семеня за Лёшей изо всех своих не очень высоких сил. Это было ещё одним поводом в тренировке остроумия Квашонкина, который уже успел хуями покрыть польскую фамилию, иисусью кудрявость и нежное сердце Саши. Сволота длинная. – Мы идём не к Элу, мой юный падаван, – откликается Лёха, успевая тайком пару раз затянуться прямо в коридоре, – мы идём к семейному союзу, который может наконец-то спасти твою влюблённую жопу. Идти к одному Элу сейчас – это самоубийство. У него курсовая горит, он не спал дня два, сожрёт сразу. Даже в присутствии Вовы. – Вопрос остаётся прежним, – Малой, мстительно привстав на цыпочки, выхватывает у Лёхи из пальцев сигарету и отправляет в цветочный горшок. – И вообще, не смоли в коридорах. Вонять будет, пожарка сработает. Саньку не противно с пепельницей целоваться? – Мой Санёк хотя бы целуется, – ржёт Лёша и получает по ноге подошвой. На этом драка заканчивается, потому что Малой долго злиться не умеет. Только кукситься. А ещё потому, что они всё же доходят до заветной двери. На стук высовывается растрёпанная голова Вовы с неизменной улыбкой в комплекте. Цветастая рубашка, кружка с чаем в руках. Ну просто воплощение стабильности и благодушия. Если внутрь не заходить. – Ребят, вы чего так поздно? – интересуется Бухаров. Хотя вопрос риторический. К Вове заходили всегда, все и в любое время. Если он спрашивал что-то подобное, значит, начинал подозревать неладное. Иначе без вопросов бы пропустил. – Лёх, ты вообще идти должен, комендантский же. А я за тебя сегодня взятку давать не готовился. – Мы с гуманитарной миссией, Вова, – откликается Квашонкин, пропихивая Малого вперёд. В комнате обнаруживается много нового с последнего визита – кофта Гарика, кружка Димы Коваля, заколки Ксюши (какой дебил забыл заколки Ксюши, неизвестно), клетка для хомяка (хомяков в общаге отродясь не было, только крысы), пара стопок конспектов и баррикада из кружек с кофе на столе. Из-за баррикады выглядывает Эл секунды на две, и по нему видно, что ему осталось ещё немного до превращения в человекобога. До смерти, то есть. – Саш, – Эл набирает воздуха в грудь, едва завидев Малого, – нет, вот даже не проси, никакого допфинансирования театральному кружку не выделят, тебя перед Пушкиным отмазывать не буду, зачёт прогулять не получится. Всё, аудиенцию можно закончить? Привет, Лёх. – Ты не кипятись раньше времени, чё ты, – Квашонкин хлопает Эла по плечу, – Санёк не сам пришёл, я его привёл. К двум почти всесильным людям этого заведения. Ты прав насчёт Пушкина, только мы не за этим. Информация нужна. Ты же рядом с деканатом постоянно шляешься? – Шляюсь, – устало подтвержает Эл, откидываясь на подошедшего Вову как на спинку кресла, – предлагаешь мне просто его клофелином накачать и отдать Малому на растерзание? Саша возмущённо давится, но Лёха успокаивающе хватает его за локоть. Мол, подожди, сейчас дипломатия начнётся. Настоящая. Кузьминская. – Почти. Мы тут пытаемся понять, у него когда-нибудь был кто-то? Для начала неважно кто. Мужик, мадам. Были? – Не видел, – тянет Эл, пожав плечами и задрав голову на Вову. Тот тоже отмахивается, мол, это же Пушкин. У него главная любовь – бдсм-сессии на непосредственно сессии. – Вроде не было. И остальные не сплетничали. – Уже хорошо! – воодушевлённо кивает Квашонкин, нагло плюхаясь на чью-то застеленную кровать. – Значит, Малой хотя бы не выступит разлучницей. А то пизда дрозда какая-то получилась бы. Так… – Ну, он явно не гомофоб, – неожиданно улыбается Вова, кладя ладони на плечи Элу. Видимо, заодно с разведкой оказывает услуги массажиста. Персонального. – Он у нас семинары вёл, там шуточки всякие бывали. Так он ни разу не обижался. Наоборот, отшучивался, мол, вы, товарищи студенты, не в моём вкусе, это надо в других группах смотреть. – Оп-па, – цокает языком Квашонкин, потирая переносицу. – Смотрите-ка, в других группах. Может, прямо скажет, что на юрфаке? Чтобы нам не ебаться. Ладно, я тут, собственно, зачем? Нам надо понять, чем этого твоего Константина ебать Викторовича брать. Раз есть шанс. – Ну, – Эл тоже улыбается. Тоже неожиданно. Только если у Вовы улыбка Джулии Робертс, то тут скорее улыбка Ганнибала Лектора получается. – Есть один вариантик. Санёк, помнишь, вы с кружком заявку на театральный фестиваль подавали? Прошли на очный этап, он в конце года будет. В Питере. – Помню, – со вздохом отзывается Малой, думая о том, что вокруг него плетётся что-то очень непонятное. – Ты к чему? Мне ему со сцены письмо Татьяны зачитать, чтобы он потом на дуэли Лёху ёбнул? – Почему Лёху? – Ну, своих друзей у него нет, так что моих будет. Как правильный Онегин. – Да не-не-не, я не об этом, – Эл поднимает руки, видимо, думая, как задушить перебивающих. С вами должен будет сопровождающий поехать. Кандидатур желающих мало. Но если включить упрямую суку, которая у меня не выключается даже ночью, и уломать Пушкина… У вас две недели будет на сближение. Совместные поезда, кровати и прочие прелести. Можешь драматично травануться шавухой на вокзале и он будет держать тебе волосы. – Эл, – Вова смеётся и ерошит кончиком носа чужую макушку, – не надо нашу историю другим предлагать, не сработает. Но план хорош. До фестиваля как раз успеешь узнать, что там ему нравится, что нет. В форму себя привести. Постричься… – Нет! – Малой решительно мотает головой. Не на постричься. На план. Хотя вроде как больше ничего другого не остается. – Да, Санёк, – неумолимо кивает Лёха. – Последний шанс. У тебя почти месяц на то, чтобы подготовиться, и постарайся, блять, не только на репетиции и бухло его потратить. А мы поможем. Выведаем там всякое, Пушкина уломаем. На поездку эту. – Не гони коней, Квашонкин, – прокашливается Эл, зыркнув на Лёху, – во-первых, с кровати моей брысь, во-вторых, я бесплатно его уламывать не буду. Есть условия. Я вам всем не мать, бескорыстно помогать. – Да нормальная мать, – хихикает Малой, – вполне себе. По жопе даст, потом покормит. Настоящая русская семья должна быть такой. – Чувак, твоя мать… Чем закончится шутка, никто уже так и не узнал – секунду спустя в комнату врывается Яся с растрепавшимися волосами и в пушистых тапочках. Опять-таки принадлежащих Ксюхе. Видимо, торопилась, надела не своих. – Ребята, – она переводит дух, – там Женёк пиздится. Или его пиздят. Бегом за мной, в общем.